Часть 30

Калеб выбрал место правильно: шумное и по возможности многолюдное. Они встречались на набережной, на открытом пространстве. Такие места Вон не любил — слишком много запахов, слишком много случайных тел, слишком много пустых голосов, которые мешают слышать главное и слишком много шума города. Но он понимал логику: там, где толпа, трудно ударить чисто. Там, где свет, труднее исчезнуть бесследно. И всё равно, пока они шли к месту, у него под кожей работал инстинкт базы: считай выходы, отметь тени, запомни лица. Каталия шла рядом, будто у неё не было ни капли сомнения, будто вся эта городская суета — просто декорация для сцены, где она давно научилась выживать. Он ловил себя на мысли, что следит за ней не как командир за союзником. Как человек — за тем, что нельзя потерять. Две недели назад он бы вырезал эту мысль из себя, как занозу. Сейчас она сидела внутри так плотно, что стала частью его. Калеб сидел у на перилах мостовой. Он держал стаканчик с кофе так, будто от неё зависела температура его крови. Плечи напряжены, взгляд быстро скользит по людям и по улице. Он выглядел ровно так, как выглядят те, кто пережил катастрофу — и понял, что мир не вернётся к прежнему. Когда он увидел Каталию, его лицо на секунду дрогнуло — не улыбкой, а чем-то похожим на облегчение, которое тут же он попытался спрятать. — Кэт… — выдохнул он. — Ты правда… живая. Каталия чуть приподняла подбородок. — К сожалению для некоторых, да. Калеб коротко хмыкнул. Вон заметил: смешок не доходит до глаз. У мальчишки внутри всё ещё живёт тот завод — бетон, дым, кровь и ощущение, что воздух кончился. Вон встал так, чтобы видеть улицу. Каталия устроилась рядом с Калебом — слишком близко для “просто разговора”, и Вон почувствовал укол странной, почти животной злости. Не ревности, нет. Страха. Потому что тот, кто подходит к ней близко, автоматически становится рычагом. А Хозяин любит рычаги. Калеб это, кажется, понял по одному взгляду Вона. — Здорово, командир, — усмехнулся Кэл. — Да, — ответил Вон. — Говори быстро и по делу. И если это ловушка — лучше скажи сейчас. Каталия бросила на него взгляд: “не дави”. Но не остановила, значит, сама понимала: время “человеческой нежности” закончилось ровно на подходе сюда. Калеб кивнул. — После завода… — начал он и на секунду замолчал. — Когда мы выбрались. Ты спасла меня, Кэт….Но потом ты исчезла. А я… — он провёл языком по сухой губе, — я остался один. И это было хуже всего. Каталия не отвела взгляда. Только пальцы на секунду сильнее сжали край перил. — Они нашли меня через два дня, — продолжил Калеб. — Не охотники, это были люди. Лощенные, аккуратные. Как будто у них никогда не было крови под ногтями. У них были документы, машины, камеры, маршруты. Они знали, где я ночевал. Знали, какие станции я избегаю и знали тебя. Вон почувствовал, как у Каталии в теле что-то напряглось. Он тоже напрягся, только иначе — как натянутый трос. — Stoneheart, — сказал Вон. — Люди Палмера. — Да, — кивнул Калеб. — Они не били, не угрожали открыто. Просто сказали: “мистер Палмер хочет поговорить”. Меня отвезли в его офис, он находится в главной башне Stoneheart. Калеб сделал глоток кофе, но это не помогло — голос всё равно чуть дрогнул. — Палмер… — продолжил он. — Он не похож на монстра. Он похож на человека, который уже давно умер внутри, но продолжает ходить. Он сказал, что я “умный мальчик” и что городу нужны такие, как я. И дал выбор. Либо я исчезаю — совсем. Либо я работаю на них. — И ты согласился, — спокойно сказал Вон. — Я понял, что если откажусь, то меня убют, — ответил Калеб. — А если соглашусь — останусь жив. И смогу узнать, что они делают. Я думал… — он поднял взгляд на Каталию, — если я не могу быть рядом с тобой, я хотя бы могу быть полезным. Каталия выдохнула — тихо, почти незаметно. В этом выдохе было слишком много эмоций, чтобы назвать их одним словом. — Что именно ты узнал? — спросил Вон. — Конкретно. Калеб кивнул, будто ждал именно такого вопроса — спасительного, делового, чтобы не утонуть в воспоминаниях. — Палмер строит логистику. Он вкладывается в порты, склады, тоннели, метро. Он двигает грузы ночью. И эти грузы… — Калеб замялся, — не всегда “материальные”. Иногда это контейнеры, которые нельзя открывать. Иногда это люди, которых перевозят как товар. Иногда — оборудование, которое выглядит как медицинское, но не для людей. Вон медленно кивнул. Это укладывалось в то, что он уже видел. — И главное, — сказал Калеб. — Они начали искать одну вещь. Книгу….Оксидо Люмен. У Каталии дернулась челюсть. Вон почувствовал, как слово ударило по нему, как по нерву. Не потому что он боялся книги. Потому что он слишком хорошо знал: всё, что привлекает Хозяина, заканчивается кровью. — Ты уверен? — спросила Каталия. — Уверен, — ответил Калеб. — Я сначала думал, что это просто кодовое название проекта. Но потом нашёл упоминания в старых архивах, в списках “религиозных артефактов”, в выкупленных частных коллекциях. Палмер… — Калеб сжал пальцы, — он не понимает, что это. Но он понимает, что Хозяину это нужно. А значит — это важно. Каталия повернулась к Вону. — Что ты знаешь про Оксидо Люмен? — спросила она прямо. — Без ваших недомолвок. Вон на секунду отвёл взгляд. Внутри поднялось то старое — привычка молчать, привычка не давать информации тем, кого “надо беречь”. Но Каталия уже не была тем, кого можно “беречь”. Она была тем, кто идёт в самый центр бури. — Это не просто книга, — сказал он наконец. — Это знание, старое, очень старое. Инструкции, ритуалы, методы. У охотников есть легенды, что в ней есть способ как убить Хозяина или остановить его. Но… — он сжал пальцы, — это опасно. Потому что любой способ “остановить” может требовать жертвы. И Древние… — он запнулся, — они всегда знали о ней. Каталия прищурилась. — И молчали. — Да, — честно сказал Вон. — Потому что они не доверяют людям. И потому что они боятся, что эти знания направят против них. Калеб слушал с расширенными глазами. — Подожди… Древние — это кто? — спросил он, но тут же понял, что ответ сейчас только уведёт их в сторону. Он тряхнул головой. — Ладно неважно. Главное другое, я нашёл ещё одно имя. Тот, кто тоже охотится за этой книгой. Каталия не моргнула. — Абрахам Сетракян, — сказала он. —Палмер говорил о нём вскользь. С презрением. Как о “старом сумасшедшем”. Но по тому, как он это произнёс… — Калеб нахмурился, — я понял: он его боится. Не как угрозу физически, а как угрозу плану. Сетракян всегда появляется рядом с этой книгой. — Ты знаешь, где он? — спросил Вон. — Нет, — признался Калеб. — Но я знаю, что Stoneheart пытается отследить его через старые контакты: еврейские общины, старые архивы, антикварные лавки, кладбищенские реестры, больницы. Они копают везде, где мог бы остаться след человека, который слишком долго живёт в одном и том же городе. Каталия медленно выдохнула. — Значит, он реальный. — Реальный, — сказал Калеб. — И ещё… — он наклонился ближе, понизил голос. — Я слышал разговор. Палмер говорил с Эйхгорстом. И там звучало твоё имя, Кэт. Вон почувствовал, как в груди становится холодно. Каталия не дрогнула. Но Вон видел: внутри её это ударило. — Что именно? — спросил Вон. Калеб сглотнул. — “Она жива”, — сказал он. — “Она является помехой”. И… — Калеб посмотрел на Каталию, — “если нельзя взять её, взять тех, кто рядом”. Это сказал Эйхгорст. Палмер не возражал. На секунду у Вона в голове всё стало кристально ясным: Хозяин переходит в наступление. Больше никакой “игры на дистанции”. Будут рычаги и будут похищения, ловушки, кровь тех, кого они любят. Он посмотрел на Каталию — и понял, что она тоже всё это понимает. И всё равно не отступит. — Хорошо, — сказал Вон наконец, голос был ровным, но внутри он чувствовал, как режет собственная ярость. — Слушай внимательно, Калеб. Ты остаёшься в Stoneheart, но ты не герой. Ты не лезешь глубже ради “впечатлить”. Ты живёшь и передаёшь информацию. Ты сообщаешь нам о любом движении вокруг Сетракяна и книги. Если тебе станет опасно — ты уходишь. Ясно? Калеб кивнул быстро. — Ясно. Каталия добавила: — И ещё. Если Палмер начнёт задавать вопросы про меня — ты играешь в тупого,  ничего не знаешь. Ты меня не видел. Понял? — Понял, — сказал Калеб, и на секунду его голос стал тем самым мальчишеским: “я постараюсь”. Каталия посмотрела на него и вдруг очень мягко сказала: — Ты уже сделал больше, чем мог. Он моргнул и опустил взгляд. Сдержал эмоции. Вон заметил это и подумал, что у Каталии есть дар: она может быть жестокой как нож — и в следующую секунду стать единственным теплом, которое удерживает человека от падения. И это — ещё одна причина, почему Хозяин хочет её сломать. Когда они возвращались, Вон молчал. Каталия тоже молчала, но её молчание было деятельным — как у человека, который уже строит план. У её дома он впервые оказался по-настоящему “на поверхности” рядом с ней — не в туннелях, не среди бетона и крови, а в её реальности. Квартира пахла… ею. Не духами — она не пользовалась духами. Пахла кофе, бумагой, металлом, человеческим теплом, которое живёт в одежде и коже. Пахла привычками. Пахла тем, что это не база и не логово, а место, где она когда-то пыталась жить. Вон стоял в прихожей и вдруг почувствовал странную неуверенность. Он никогда не знал, что делать в таких местах. На базе всё просто: приказ, цель, движение. Здесь — другая тишина, какая-то домашняя, но в тоже время опасная. — Разувайся, — сказала Каталия, проходя мимо. — Или ты думаешь, что если ты командир, то грязь на полу сама исчезает? — Я не думаю, — ответил он. Она усмехнулась, но устало. Подошла к окну, выглянула на улицу, словно проверяя, не стоит ли там тень. Вон снял обувь и вдруг заметил на полке небольшой предмет — старую фотографию, где Каталия была моложе. Не счастливее — просто моложе. И рядом — ещё одна, где она стоит с кем-то, лица почти не видно, возможно, из прошлого. Он резко отвернулся. Не потому что ревновал, а потому что было чувство “это не моё”. Каталия заметила его взгляд и сказала, не оборачиваясь: — Не смотри так, командир. Это просто мусор из прошлой жизни. — Прошлая жизнь не бывает просто мусором, — тихо ответил он. Она повернулась, смотрела на него долго, словно решала, что с этим ответом делать. Потом резко перевела разговор туда, где ей было легче — в контроль. — Я найду Сетракяна, — сказала она. — Он ключ к книге и если Палмер уже вышел на него, мы должны опередить. Вон медленно вдохнул. — Ты не пойдёшь одна, — сказал он. Каталия прищурилась. — Вот не начинай. — Я уже начал, — спокойно ответил он. — Потому что это не спор, это факт. Каталия резко повернулась к нему всем корпусом. — Ты хочешь посадить меня под арест? Снова? — голос звенел. — Мы это уже проходили. — Я хочу, чтобы ты жила, — сказал Вон. Слова вырвались слишком честно. Слишком напрямую. Он почувствовал, как внутри что-то обнажилось — и не знал, как обратно это спрятать. Каталия застыла на секунду. Потом усмехнулась. — Ты говоришь так, будто я — твой приказ. — Ты — мой риск, — ответил он. — И моя… — он запнулся, потому что слово “жизнь” было слишком большим, — моя причина жить и бороться. Каталия сделала шаг ближе. — Вон, — сказала она тише. — Я не могу жить, если каждый мой шаг будет согласовываться с твоим страхом. Я понимаю, что ты переживаешь. Я… — она сглотнула, — я тоже. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается паника, которой он не знал раньше. Он мог убивать, командовать, держать оборону. Но не мог сдержать это чувство, что она вот-вот уйдёт в тень — и в следующий раз он не успеет поймать. — Ты не понимаешь, — сказал он глухо. — Когда Хозяин сказал “взять тех, кто дорог”… я услышал список. Лар, София, Калеб. И я… — он сжал зубы, — я не могу снова быть тем, кто вывезет это все в одиночку. Каталия смотрела на него и впервые за долгое время не пыталась пошутить. — Ты не будешь один, — сказала она. — Ты не можешь обещать это, — выдохнул он. — Могу, — упрямо ответила она. — Потому что это единственное, что я могу обещать честно: я буду бороться. Не за мир, за всех вас. Он хотел спорить. Хотел сказать, что это глупо, что это делает её уязвимой. Но в нём вдруг поднялось другое: нежность, почти больная. Потому что она говорила то, что он сам в себе боялся признать. Мир перестал быть абстрактным. Мир стал конкретным: её руки, её голос, Лар на кушетке, София в крови и Калеб, который изменился до неузнаваемости, и в нем пропал тот мальчишеский запал. И это делало всё страшнее. Каталия подошла ближе, коснулась его груди ладонью — там, где под бронёй и кожей билось то, что он уже давно считал не своим. — Я найду Сетракяна, — сказала она. — Но… — она прищурилась, — я сделаю это не одна, если ты хочешь идти рядом — иди. Но ты не управляешь мной, командир. Ты просто… рядом. Вон закрыл глаза на секунду. “Просто рядом”. Он открыл глаза и тихо сказал: — Хорошо. Каталия подняла бровь. — Вот так просто? — Нет, — сказал он. — Совсем не просто, но я не могу держать тебя силой. Я могу держать тебя только выбором, и я выбираю идти с тобой. Каталия на секунду замерла, будто не ожидала, что он скажет это так. Потом очень медленно улыбнулась — без цинизма. — Наконец-то ты звучишь как человек, — прошептала она. И вот в этот момент напряжение между ними — то, что копилось, что они прятали за войной, — стало почти физическим. Она была близко, слишком близко. Он чувствовал её тепло, слышал её сердце, и этот звук был страшнее любой угрозы, потому что он понял: если оно остановится — в нём тоже что-то остановится. Каталия подняла руку и коснулась его шеи — не грубо, не требовательно. Осторожно, но именно туда, где у полукровок всё реагирует быстрее, чем разум. Где кожа тоньше, где нервный резонанс всегда сильнее. Её пальцы задержались у следа обращения — мягко, как будто она спрашивала разрешение. Вон резко вдохнул. Внутри, где-то рядом с тем местом, жало отозвалось едва заметным импульсом — не агрессией, а откликом. Его тело пыталось сделать то, что делало в бою: взять контроль, превратить всё в инстинкт. Но сейчас это было не про бой, сейчас это было про то, чтобы не причинить ей вред. — Скажи мне остановится, если ты этого не хочешь, — тихо сказала Каталия. Он открыл глаза и посмотрел на неё. В её взгляде не было игры. Только усталость, честность и желание почувствовать, что они живы. — Хочу, — ответил он хрипло. — Просто… я слишком остро чувствую. — Я знаю, — прошептала она. Она поцеловала его первой — коротко, пробно, как будто проверяя, выдержит ли он. Потом глубже, и Вон почувствовал, как в нём рушится то, что он годами строил как стену. Он ответил — осторожно, но искренне. Его ладонь легла ей на спину, чуть выше талии, он почувствовал линию позвоночника под тканью, почувствовал её дрожь — не от страха, от накопленного напряжения, которое наконец-то нашло выход. Каталия прижалась ближе, и Вон поймал себя на мысли, что хочет не “взять”, а “удержать”, закрыть. Увести из этой войны хоть на один час. Он снял с неё куртку медленно, будто это тоже было обещанием: “я не тороплюсь, я не давлю, я рядом”. Она смотрела на него, и в её взгляде было: “я верю”. Это доверие ударило сильнее любого ментального давления Древних. Потому что Древние пытались сломать её разум. А она сейчас, живая и упрямая, разрешала ему быть рядом. Они дошли до кровати почти в тишине — только дыхание, только короткие движения, только тактильность: её пальцы на его коже, его ладонь на её шее и плечах, там, где она особенно чувствовала, и где её тело отвечало ему без слов. Он целовал её так, будто боялся потерять. Будто хотел запомнить, как она пахнет, как звучит её выдох, как дрожит её рука, когда она проводит пальцами по его запястью. Он чувствовал, как у неё ускоряется пульс, и это знание одновременно грело и пугало: жизнь — слишком хрупкая, ее слишком легко оборвать. И внутри него всё время звучала одна мысль, навязчивая, как молитва: “Не смей исчезнуть.” Каталия будто услышала это без слов — прижалась лбом к его лбу и тихо сказала: — Я здесь. Вон закрыл глаза. Он не сказал “люблю”. Он всё ещё не умел произносить это слово вслух — будто оно может стать слабостью. Но он сказал другое, честнее: — Не уходи от меня. Каталия улыбнулась едва заметно. — Не собиралась, — ответила она. — Теперь уже поздно. И дальше мир сузился до них — до близости, до дыхания, до того, как напряжение наконец перестало быть болью и стало чем-то живым, человеческим, нужным. Она мягко, но решительно толкнула его в грудь — и он, застигнутый врасплох, пошатнулся, упал на кровать, успев опереться на локти. Тело его застыло в полусидячем положении, напряжённое, будто натянутая тетива. Каталия без колебаний взгромоздилась сверху, устраиваясь верхом, и принялась методично расстёгивать ремни ножен и кобуры. Каждое движение её пальцев было точным, почти церемониальным — будто она не раздевала, а снимала с него доспехи. Когда последняя застёжка щёлкнула, она сбросила всё в сторону — и в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь их дыханием. Она придвинулась ближе. Лёгкое прикосновение её носа к его щеке — как дуновение ветра перед бурей. Затем, медленно, с почти танцевальной плавностью, она спустилась ниже: горячее дыхание обожгло ухо, скользнуло по шее, заставило дрогнуть жало, когда она прошлась по шрамам. Поднялась снова — к другому уху — и шепнула что-то, чего он не разобрал, но что заставило напрячься каждую мышцу в теле. Он сдерживался из последних сил — не касаться, не хватать, не терять контроль. Пальцы Каталии нырнули под подол его футболки. Взмах — и ткань исчезла, обнажив торс, покрытый шрамами разных размеров и глубины. Её ладони начали своё странствие: от рёбер — вниз, к линии брюк, исследуя каждый изгиб, каждый шрам, каждый напряжённый мускул. Его тело отвечало на каждое прикосновение мелкой дрожью, будто по нервам пробегали искры. Когда её пальцы коснулись кромки пояса, он сжал зубы — там, внизу живота, уже наливалось тяжёлое, пульсирующее желание. Член напрягся, больно упершись в ткань — не знакомое, особенно острое ощущение, будто всё внутри него сжалось в одну точку, хотелось протянуть руку и дотронуться, чтобы хоть немного принести облегчение. Она наклонилась и провела языком по завихристому шраму на горле. Он не выдержал. Глубокий, хриплый стон вырвался из груди — звук, которого он не узнал в себе. Руки дрогнули, и он рухнул на спину, полностью сдаваясь её власти. Каталия, не теряя ритма, сняла с себя майку и топ в одном движении. Перед ним открылась грудь — упругая, с острыми, как горошинки, сосками, слегка приподнятыми от холода и возбуждения. В нём вспыхнуло почти болезненное желание: вобрать этот розовый бутон в рот, ласкать языком, чувствовать, как он набухает под давлением губ… Но он вновь сжал кулаки. Она же, словно читая его мысли, склонилась ниже. Лёгкие поцелуи — по ключице, по груди, по соскам, щекочущее дыхание, будто предисловие к прикосновению… Затем — долгая пауза над одним из них. И вдруг — ленивое, почти ласковое касание языка. Его тело выгнулось дугой. Волна удовольствия ударила в самый низ живота, закрутилась там, нарастая с каждой секундой. Он чувствовал себя сплошной эрогенной зоной — каждая клетка, каждый нерв отзывался на её присутствие, будто он только сейчас впервые по-настоящему *ощущал* себя телом. Каталия усмехнулась — тонко, почти невидимо. Затем захватила один сосок зубами, слегка оттянула, а второй сжала между пальцами, вращая. Вон вскрикнул — стон, смешанный со всхлипом, — и, не в силах больше сдерживаться, впился руками в её талию, прижимая её к себе. Его член, твёрдый, пульсирующий, больно давил на ширинку. Она почувствовала это. Её пальцы скользнули к пряжке — и ремень расстегнулся с лёгким *цок*, будто она делала это тысячу раз. Одежда исчезла. Она взяла его в руку — тёплую, сильную, уверенно — и провела ладонью вдоль ствола, от основания к головке, размазывая каплю предэякулята большим пальцем. Затем, не отводя взгляда, медленно опустилась — и вошла, разом, до предела. Он лишился дыхания. Внутри неё было невыносимо горячо, невыносимо тесно — будто его втянуло в самое сердце пламени. Голова закружилась. Тело вспыхнуло. Грудь сдавило так, будто её стиснул железный обруч. Он хотел двинуться — *должен* был двинуться — и толкнулся первым. Её стон, вырвавшийся из горла, прозвучал как приговор и как награда одновременно. Они синхронизировались — медленно, глубоко, в такт друг другу. Но ему было мало. Слишком мало. Одним рывком он перевернул их — теперь она лежала под ним, с широко распахнутыми глазами, в которых плясали огоньки. От неожиданности она выдохнула его имя — *«Вон…»* — и, закрыв глаза, обвила шею руками. Он накрыл её рот своим, целуя с отчаянной нежностью, поддерживая за лопатки, входя всё глубже. И вдруг замер. Она дрогнула — чуть, почти незаметно, но он почувствовал. Он приподнялся на локтях и посмотрел ей в глаза. — У меня просто… давно никого не было, — прошептала она, и в этом признании не было стыда — только доверие, хрупкое и бесценное. Он кивнул, не говоря ни слова, и, подхватив её под ягодицы, бережно уложил на спину. Раздвинул её ноги — сильные, изящные — и вошёл вновь, медленно, до самого дна. Каталия выгнулась, тихо застонала, и этот звук — сладкий, дрожащий — стал его руководством. Он двигался настойчиво, но нежно — как будто поклонялся. Рычание, низкое и грудное, вырывалось из него на каждом толчке. Он целовал её: губы — жадно, шею — впиваясь губами в пульс, мочку уха — слегка кусая, обжигая её жарким дыханием. — Быстрее… — выдохнула она, цепляясь ногтями за его спину. Он выпрямился. Ускорил ритм. Смотрел на неё — на дрожащую грудь, на приподнятые веки, на глаза, полные света и отчаянного экстаза. Движения стали рваными, почти безудержными. И вдруг — её вскрик. Короткий, острый. Он почувствовал, как её тело сжалось вокруг него — резко, мощно: волна сокращений, пульсация, жар. Она дрожала, впившись пальцами в простыню, выгнувшись дугой под ним. Дождавшись, пока дрожь в её теле уляжется, он осторожно вышел и сжал себя в кулак, чувствуя, как близок предел. Но тут на его руку легла её ладонь — тёплая и уверенная. Каталия приподнялась, и, не отводя взгляда, обвила губами его член. Он застонал — хрипло, животно. Её рот был горячим, влажным, безжалостно глубоким. Она брала его целиком, опускаясь, пока не касалась горлом, впиваясь ногтями в его ягодицы. Он схватил её волосы, не грубо, но крепко, и начал двигаться — коротко, настойчиво, ударяясь в тот самый бархатный предел. — Боже… Кэт… я сейчас… — прорычал он, голос сорвался на хрип. Глаза закрылись. Первый мощный выброс спермы ударил ей в глотку — горячий, солёный, неудержимый. Он содрогнулся, вцепившись в её голову, позволяя ей принять всё — каждую каплю. Когда всё закончилось, она не отстранилась. Проглотила. Затем, с нежностью, достойной поцелуя, провела языком по всей длине, ещё раз коснулась губами головки — как прощание, как обещание. Вон, тяжело дыша, склонился над ней и накрыл её рот своим. Поцелуй был глубоким, медленным, почти священным. Он чувствовал на её губах вкус — свой и её, смешанный в одно единое. И в этот момент ему показалось: он больше не может дышать. Не потому, что задыхается — а потому, что, наконец, *нашёл воздух*. Вон держал её так, как держат единственную опору, когда всё вокруг рушится. И где-то на краю сознания, как тень, всё равно оставалась война: Палмер, Эйхгорст, Хозяин, книга, Сетракян. Но сейчас он позволил себе роскошь — всего на одну ночь — не быть командиром. Быть человеком. Когда всё стихло, Каталия лежала рядом, уткнувшись ему в плечо, дыхание у неё выровнялось. Она выглядела спокойнее — впервые за долгое время. Как будто в ней на минуту затихла буря. Вон смотрел в потолок и думал о простом и страшном: “Если они заберут её — я умру” И ещё: “Я не позволю.” Он осторожно коснулся губами её волос. — Спи, — прошептал он. Каталия, почти не просыпаясь, сжала его пальцы. — Только… — пробормотала она сонно, — если твои каменные придурки снова полезут мне в голову… ты им скажи, что я занята. Он тихо выдохнул — это было похоже на смех. — Скажу, — ответил он. — Очень официально. Она усмехнулась во сне. И Вон понял: вот оно. Его новая точка невозврата. Теперь в этой войне у него есть не только долг. Есть то, ради чего он будет убивать без колебаний. И ради чего он будет жить — несмотря ни на что.