Часть 35

Город выдавал адреса так, как лихорадка выдаёт жар: рывками, вспышками, обманчивыми «вот оно», от которых на секунду кажется легче, и когда понимаешь что это очередной тупик, тут же становится хуже. Сетракян упрямо называл это нитью, Фет — чужой расставленной партией, а Каталия всё чаще ловила себя на одном и том же ощущении: мир просто наслаждается тем, как они бегут, спотыкаются, поднимаются и снова делают вид, что могут его спасти. Они шли молча — не из-за пустоты между ними, а потому что любое слово сейчас нарушило бы хрупкую собранность, в которой держался этот путь. Днём Нью-Йорк выглядел почти прилично: серое небо, грязные витрины, упрямые люди, которые делали вид, что у их жизни есть расписание. Но под этим «почти» шло настоящее — нервное, треснутое, готовое в любой момент сорваться в крик. Каталия держала руки в карманах, плечи — ровно, шаг — уверенно, как у человека, который не даёт страху выбрать темп. Только внутри всё чаще поднималась пустая, злость-без-адреса. Сколько уже было домов? Пять? Семь? Десять? В какой-то момент любой след перестаёт быть следом и начинает быть способом тянуть тебя за поводок, пока ты сама не сломаешься от усталости и сомнений. «А если книги нет? — подумала она внезапно и слишком отчётливо. — Если это просто миф, сказка, удобная легенда старика, чтобы удерживать людей рядом. Чтобы они не развалились и не сдались, не перестали просыпаться утром». Мифы очень полезны, когда реальность невыносима. Мифы дают смысл там, где смысла нет. Но Каталия всегда ненавидела мифы — не потому что они лгут, а потому что они умеют выглядеть правдой. Квинлан шёл рядом — тихий, ровный, как тень, которая научилась ходить при свете. Он смотрел на улицы так, будто видит их насквозь: где можно свернуть, где будет тупик, где запах слишком свежий, где люди слишком спокойны. Сетракян и Фет всегда раздражали его этим своим человеческим шумом — то надеждой, то суетой, то злостью, которая вспыхивает не к месту. Они цеплялись за жизнь так, словно жизнь сама по себе была аргументом. Каталия тоже раздражала — но иначе. Не тем, что говорила, а тем, что заставляла в нём двигаться то, что должно было быть неподвижным. Она задавала вопросы так, будто имела на это право и смотрела так, будто знала ответ. И самое неприятное: рядом с ней Квинлан иногда… отдыхал. Он ловил это в себе внезапно, на уровне тела. Плечи опускались чуть ниже. Дыхание становилось ровнее. Он не прислушивался к каждому шороху, потому что знал — если будет шорох, она услышит его тоже. Если будет удар — она не растеряется. Если всё рухнет — она не будет умолять спасти. Ему было спокойно рядом с ней так, как не было ни с кем. И это пугало. Они свернули в более грязный квартал, где вывески держались на честном слове, а окна давно перестали быть границей между «внутри» и «снаружи». Здесь мир смотрел на людей прямо и без выражения лица. Каталия первой нарушила тишину — не фразой, а выдохом, который у неё всегда означал: «Ладно, хватит». — Знаешь, что самое смешное? — сказала она, не глядя на него. Квинлан не спросил «что». Он умел ждать. — Я ловлю себя на мысли, что начинаю сомневаться. Не в нас… — она чуть сморщилась, будто сама удивилась тому, что говорила, — …а в книге. В самом факте, что она вообще существовала. Мы бегаем за адресами как за костями, которые кто-то разбрасывает специально. Он почувствовал, как внутри у него что-то дернулось: знакомая потребность оборвать сомнение, поставить точку, отрезать лишнее. Сомнение было заразным. Он слишком хорошо знал, чем оно заканчивается. — Книга существует, — сказал он слишком быстро, будто сам боялся думать иначе. Каталия усмехнулась уголком губ, но без насмешки. — Это не ответ, Квинлан. Это вера. Он не любил слово «вера». Оно звучало по-человечески. Слабо и непроверяемо. Он открыл рот, чтобы сказать что-то резкое — и не сказал. Потому что рядом с ней резкость вдруг становилась не оружием, а защитой. А он не хотел защищаться. Они прошли ещё квартал. И вдруг Квинлан понял, что несёт в груди вопрос — странный, бесполезный и опасный, — и несёт его уже слишком долго. Вопрос, который когда-то должен был быть произнесён другой женщине — той, у которой были тёплые руки и коробка с пудрой на столе. Но он тогда промолчал. Квинлан остановился. Каталия по инерции сделала ещё два шага и обернулась, удивлённо приподняв бровь. Квинлан смотрел на неё иначе, чем на всех остальных — прямо, без привычной дистанции и без внутренней брони, почти не защищаясь. — Как ты ко мне относишься? — спросил он. Слова прозвучали нелепо, как чужой язык. Он сам не понял, почему они вышли. Почему сейчас. Почему именно ей. Но стоило вопросу прозвучать, как что-то в нём замерло — и напряглось одновременно. Каталия несколько секунд просто смотрела на него. — Не думала, что тебя интересует мнение окружающих, — сказала она наконец. Он почувствовал, как привычная злость поднимается спасательным кругом — и почти ухватился за неё. — Сейчас меня интересует только твоё мнение, — резко парировал он. Её улыбка исчезла. Не потому что обиделась, а потому что поняла: это не игра. Каталия задумалась всерьёз. Так, как думают люди, которые не хотят лгать даже ради красоты. «Как она к нему относится?» В голове всплывали привычные, удобные определения — те, которыми она всегда пользовалась, чтобы держать дистанцию. Но каждое из них рассыпалось, не выдерживая соприкосновения с реальностью. Ни одно не попадало точно. Истина ускользала от простых формул и была куда сложнее, чем она привыкла себе позволять. Она медленно выдохнула. — Наверное… — начала она и чуть скривилась, будто ей не нравилось, как все звучит, — …я отношусь к тебе как к человеку, который потерялся. Во времени, в жизни, в себе. Который ищет точку опоры и не находит. У тебя… — она сделала паузу, — …почти ничего нет. И единственное, что удерживает тебя здесь, — война. И мысль о твоей «правильной» смерти. Слова ударили точно. Квинлан почувствовал, как они входят под рёбра, туда, где он обычно держал пустоту. Он не любил, когда его так легко читают. Он не любил, когда кто-то называет вещи своими именами. Потому что от имени уже нельзя спрятаться. — Ты бываешь очень жестокой, — сказал он глухо. Каталия пожала плечами. — Ты спросил — я ответила. Он молчал, потому что у него не было аргумента против правды. Только привычка ненавидеть того, кто её произносит. И всё же следующее он произнёс почти автоматически — как будто выцепил одно слово из всего сказанного, потому что оно было самым невозможным. — Ты назвала меня человеком. Каталия посмотрела на него как на идиота — спокойно, без злости, но с тем самым выражением, которое всегда выбивало почву у людей, привыкших к своей правоте. — А кто ты? — спросила она, даже не думая. Они остановились так, будто улица вокруг исчезла. Каталия заглянула ему в глаза — близко, прямо и без страха. С вызовом, который был её естественным дыханием. — Разве я похож на человека? — спросил он. Вопрос был старым. Он задавал его миру без слов — каждый раз, когда люди отводили взгляд, каждый раз, когда охотники смотрели на него как на средство, а не как на живое существо. Каталия устало вздохнула, будто ей в сотый раз пришлось объяснять очевидное. — Квинлан… чтобы быть человеком, не обязательно выглядеть как человек. Он хотел возразить — и не смог. Потому что в её голосе не было утешения. Там была уверенность. — Иногда те, кто выглядит «как люди», оказываются жёстче и страшнее тех, кто выгляди иначе, — продолжила она. — Не суди по обложке. Она шагнула ближе, положила ладонь ему на плечо. Не ласково и не жёстко — как ставят руку на стену, чтобы проверить, выдержит ли она. И сказала тихо, но отчётливо: — Если ты хотел знать, отношусь ли я к тебе как к монстру… то нет. Ты — тот, кого из тебя сделали. По обыкновению монстрами не рождаются. Монстрами становятся. А создают этих монстров, знаешь ли, самые обычные люди. Но ты на удивление смог сохранить в себе лучшее, что когда либо было и не уйти в ту тьму которая тебя окружала. Она улыбнулась — легко, почти криво — и уже собралась идти дальше, но Квинлан, раздражённый и задетый, удержал разговор, как удерживают нож на границе. — С чего ты взяла? — бросил он. — Ты сама говорила: я использую людей. Презираю, а если они мешают — я их убираю. Каталия остановилась так резко, будто он схватил её за локоть. Она начинала злиться, потому что они который день ходят кругами, вокруг да около. Даже дети быстрей улавливают суть. Она подняла лицо к небу, вдохнула — глубоко, демонстративно, — как человек, которому нужно не сорваться, а выбрать тон. Потом повернулась к нему. — Господи, — сказала она, и в этом слове было столько усталого сарказма, что оно звучало почти смешно. — Ну ты и ребёнок, ей-богу. Квинлан напрягся. Каталия смотрела на него прямо — без жалости, но и без агрессии. — Ты прав, — продолжила она. — Я говорила это. И я от своих слов не отказываюсь. Но это не делает тебя монстром. Понимаешь? Люди… да и жизнь в целом… сложнее, чем просто «чёрное» и «белое». Она пошла рядом снова, заставляя его двигаться с ней, потому что стоять на месте и спорить — это всё равно что останавливаться посреди боя. — Я тоже часто презираю людей, — сказала она вдруг спокойно, будто это самое обычное признание. — Меня бесит их глупость, их поступки, их самоуверенность. И я точно также использую их в своих интересах. Иногда это взаимная выгода, иногда — просто так проще. И я тоже убираю тех, кто встаёт у меня на пути. Она повернула голову, словно проверяя, слушает ли он. Он слушал. Очень внимательно. Как будто был на уроке своего любимого учителя.  — Но при этом, — добавила она, — я умею сопереживать. Умею поддерживать и любить. И я никогда не встану против того, кто слабее меня — физически или морально. Я не трону ребёнка. Я не ударю женщину просто потому, что могу. Я помогу тому, кто нуждается в помощи, не ища в этом выгоды, а просто бескорыстно — потому что когда-то кто-то точно так же помог мне. Понимаешь? Каталия остановилась, развернулась к нему целиком. — Люди — очень сложные для понимания существа. Порой мы сами себя не понимаем. И всё, что я сейчас перечислила… не делает меня монстром, — сказала она. — Ты считаешь меня монстром? Квинлан качнул головой — почти сразу, потому что ответ был очевиден и потому что в этом ответе было что-то важное. — Нет. Она всплеснула руками и  выдохнула  — Я не святая. Да и святых среди людей нет. Люди сначала натворят херни, а потом идут «искупать» — кому, куда, зачем, лишь бы почувствовать себя лучше. Квинлан, сам не заметил, как, хмыкнул. — А ты веришь в искупление? — спросил он. Каталия усмехнулась. — Нет. Ни в рай и ни в ад. Если честно… — она посмотрела на улицу, на грязный мусорный бак у обочины, на закрытые окна, — …мне кажется, мы уже в аду. И этот ад мы создали сами. А Хозяин просто красиво в него вписался. Квинлан не удержался. — Если бы это слышал Сетрокян — и умер бы не от Хозяина, а от идеологического шока. И это было почти… шуткой. Каталия вдруг рассмеялась — искренне, от души, так, что у неё на секунду сбилось дыхание. Квинлан впервые увидел у человека такой смех: не нервный, не натянутый а настоящий и живой. Он поймал себя на том, что смотрит слишком долго. Она была красивой именно этим — тем, что жила. В её серо-голубых глазах мелькнул азарт, словно она сейчас могла спорить не с ним, а с самим устройством мира — и получать удовольствие. Каталия вытерла уголок глаза пальцем, всё ещё улыбаясь. — Господи, ты шутишь… тогда этот разговор того стоил, — все еще смеясь сказала она. — Ну если выражаться на языке верующих, — продолжила она с издевательской серьёзностью, — то Бог это создатель, а дьявол — его творение. Демон имеет силу только пока Бог позволяет ему вредить. И пока бесы радуются, они не понимают, что всего лишь инструменты в чужих руках. Не хотелось бы огорчать профессора, но если Бог это терпит, значит, ему это выгодно. И кажется, наш старик не согласен с его решением. Она широко улыбнулась. — Так что, выходит, виноват в итоге всё равно Бог и сейчас он человечество просто раком поставил. Квинлан молчал. Не потому что не понял. Потому что у него не было слов на такую дерзкую, грязную, блестяще логичную ересь. Он действительно на секунду почувствовал себя так, будто разговаривает не с женщиной тридцати лет, а с одним из Древних. Каталия пошла дальше, как ни в чём не бывало. Квинлан догнал её и спросил — почти упрямо, потому что вопрос был настоящим: — Хорошо. Ты не веришь ни в Бога, ни в дьявола. Тогда как ты объясняешь существование нас? Каталия не сбавила шаг. — Этим я и занимаюсь, сладкий мой, — бросила она через плечо с лёгкой улыбкой. — Ищу ответ. А точнее — то, в чём он спрятан. Он сжал губы. «Сладкий мой» прозвучало нагло и по-своему тепло, и он не понял, что его задело больше. Несколько минут они шли в тишине. Шум улицы стал однообразным, фоновым. Квинлана раздражало не содержание её слов, а сам факт их существования — они упорно подтачивали выверенную до жестокости логику, в которой его путь не допускал отклонений. Каталия снова нарушила тишину. — Можно вопрос? — спросила она неожиданно спокойно. — Да, — ответил он автоматически. Она чуть замедлилась. — Ты когда-нибудь думал о детях? Квинлан споткнулся не ногой, а мыслью. — У меня нет червей, поэтому физически это невозможно, — сказал он быстро. — И даже если бы были… я бы никогда… Каталия повернула голову. — Я не про это спрашиваю, — перебила она его серьёзно. — Я про… человеческую сторону. Он посмотрел на неё, и в нём мелькнуло раздражение — не злое, а растерянное. — Не знал, что у охотников появился образовательный курс, — произнёс он. — С демонстрацией, как я понимаю. Откуда ты знаешь нашу анатомию? Каталия криво ухмыльнулась, но на вопрос не ответила. Её, кажется, ничуть не смутил разговор. — Это не важно, — ответила она. Квинлан выдохнул, сдерживаясь. Она держала его эмоциональный фон в тонусе. — Наш организм устроен иначе, — сказал он, медленно, будто проверяя каждое слово на прочность. — Мы не испытываем желания так, как его испытывают люди. У вас это гормоны, импульсы, биология — всплески, которые накрывают внезапно, заставляют хотеть, тянуться, искать. Он сделал паузу. Слишком долгую. Потому что именно в этот момент понял: он говорит правильно — и одновременно лжёт. — У нас есть голод, — продолжил он тише. — Есть жажда. Это базовые вещи. Всё остальное… — он слегка сжал челюсть, — считается пережитком прошлого. Следом того, кем мы были когда-то. «Считается», — мысленно повторил он. «А является ли?». Он вдруг ясно осознал, что произносит не истину, а формулу, выученную за века. То, что удобно объясняет отсутствие вопросов. То, что позволяет не смотреть глубже — туда, где иногда возникало нечто, слишком не понятное, чтобы его можно было списать на голод. Каталия кивала слишком прилежно, явно пряча улыбку. Квинлан заметил — и нахмурился сильнее. «Да-да. Никакого желания. Забавно, что Вон об этом, похоже, не знал» — мысленно рассуждала Каталия. — И даже если бы это было возможно, — продолжил он упрямо, — наши виды не должны пересекаться подобным образом. — Все ясно, потребностей в сексе у вас нет, — на той же веселой ноте, понятной только ей, продолжала она. Но ее уже захватил азарт и любопытство, поэтому она продолжила. — Ну а если совсем по-честному, — сказала она, улыбаясь так, будто знала ответ раньше вопроса, — допустим, ты живёшь обычной жизнью. Без апокалипсиса, без предназначений. С тобой всё хорошо. Ты бы хотел детей? Он ответил почти сразу — и в этом ответе было больше правды, чем он хотел показать. — Нет. Я не обрёк бы кого-то на участь подобную моей. — Почему ты вообще… — он посмотрел на неё с недоумением, — …задаёшь такие вопросы? Каталия пожала плечами, но в глазах у неё было настоящее любопытство. — Потому что ты сам сказал: мы разные виды. Я хочу понимать твой. Ты — полукровка, к тому же рождённый, Должно же быть в тебе от человека что-то ещё, кроме разума. Они шли медленно, как будто действительно забыли, зачем вышли. Каталия прищурилась. — Ты сказал «обречь». Что ты имел в виду? Квинлан остановился. И в этот момент его прорвало раздражением — не на неё, а на то, что ей нужно объяснять очевидное. — То, что такой, как я, не может существовать в обществе, — сказал он резко. — Почему? — спокойно спросила Каталия. Он уставился на неё. «Она смеётся над ним?» — Ты сейчас надо мной издеваешься? — голос стал грубее, чем он хотел. — У тебя, насколько я видел, со зрением всё в порядке. Тебе не кажется, что моя внешность… немного неординарная? Каталия развернулась к нему резко, и её взгляд стал острым, почти злым — но злым не на него, а на саму идею, которую он произнёс. — А не по хуй ли? — сказала она тем же тоном. Квинлан замер. Каталия смотрела прямо, не мигая. — Квинлан, большинство людей не видят дальше собственного носа, — продолжила она. — Их интересует только их благополучие. Да, ты вызовешь интерес, но минут на десят не больше. Потом им станет плевать, если ты не будешь угрозой. А фриков сейчас столько, что люди привыкли видеть странное и делать вид, что это их не касается. Она вздохнула и вдруг стала мягче — не в словах, а в интонации. — И вообще… я не представляю тебя «обычным человеком». Ты — это ты. Зачем это прятать? Не понимаю. Главное — чтобы те, кому ты дорог, принимали тебя таким, какой ты есть. Со всеми плюсами и минусами. А поход с друзьями в кино… — она фыркнула, — …не самая важная вещь в этой жизни. Поверь мне. Она улыбнулась — коротко, по-своему тепло. И Квинлан почувствовал странное: как будто после её слов стало легче дышать. Как будто кто-то открыл окно в комнате, где он жил веками и не замечал, что там нет воздуха. Он не сказал «спасибо». Он вообще не умел говорить таких слов. Но внутри что-то дрогнуло — не болью, а облегчением. Каталия подошла ближе, закинула руку ему на плечо — бесцеремонно, по-дружески, будто они не на войне, а просто двое упрямых людей на дороге. — Всему тебя надо учить, дружище, — сказала она с кривоватой улыбкой. — Пошли уже. А то мы так и к следующему утру не дойдём. Она хлопнула его по плечу и пошла вперёд, не оглядываясь. А Квинлан остался стоять. Смотрел ей вслед — на уверенную походку, на то, как она несёт на себе мир, не позволяя ему придавить её окончательно. И не понимал. Не понимал, как это возможно — чтобы рядом с кем-то становилось тише внутри, но при этом страшнее. Потому что тишина означала доверие. А доверие означало: у него появляется то, что можно потерять. Он заставил себя двинуться следом. Адрес ждал впереди — как и всегда. Новый дом, новые двери, новая пустота или новая ловушка. Но впервые за тысячу лет Квинлан поймал себя на мысли, что идёт не только к цели. Он идёт рядом с человеком, который не требует от него быть кем-то, не ждёт жертвы и не смотрит на него как на неизбежность. Она не была его светом и не была его спасением — она просто была рядом. Как….друг? Как тот, на кого можно опереться в трудную минуту — даже такому как он. И теперь это меняло всё. *** Они дошли до адреса уже ближе к сумеркам. Дом стоял в глубине квартала, утопленный в тени, словно его намеренно отодвинули от улицы, чтобы не видеть лишний раз. Старый доходный дом — с выбитыми окнами, потёками ржавчины под балконами и фасадом, который когда-то был светлым, а теперь напоминал грязную кость. Подъезд встречал тяжёлым запахом сырости, плесени и старого мусора, который копился здесь годами, пока жильцы постепенно исчезали — кто уехал, кто умер, кто просто перестал возвращаться. Каталия шла первой. Каблуки её ботинок едва слышно стучали по каменному полу, и этот звук почему-то резал слух — слишком живой для такого места. Квинлан держался чуть позади, автоматически считывая пространство: трещины в стенах, свежие следы на пыльном полу, неровное дыхание самого дома. Здесь уже побывали. И не так давно. Лампочка под потолком мигнула и погасла окончательно, когда они поднялись на третий этаж. Дальше — только рассеянный свет из окон лестничной клетки и серый полумрак, в котором любое движение казалось подозрительным. Дверь квартиры Радиграта Фанеско была выбита. Не выломана в ярости, не разорвана когтями, а аккуратно выбита. Замок вырвали так, чтобы не тратить время. Внутри квартиру словно прошили изнутри. Шкафы перевёрнуты, но не разбиты. Ящики вынуты, их содержимое аккуратно высыпано на пол и осмотрено. Книги сброшены со стеллажей, но не порваны — их листали. Искомое здесь искали не наугад. Каталия присела у стены, где деревянные панели были сняты, а под ними зиял пустой тайник. — Мы опоздали, — сказала она негромко. Квинлан уже знал это, но всё равно подошёл ближе. Провёл пальцами по краю тайника — древесина была свежо сломана, осколки ещё пахли смолой. В дальней комнате лежал Фанеско. Он лежал не как убитый стригоями — без разорванного горла, без следов жала. Пуля вошла точно и профессионально. Все было сделано быстро. Его лицо застыло в выражении не ужаса, а скорее осознания — будто он понял, что именно за ним пришли, и понял слишком поздно. Каталия долго смотрела на него. Не с жалостью, а с усталостью. — Книга либо была здесь и её забрали, либо он успел её перепрятать, — со вздохом сказал она.  — Либо отдал кому-то, понимая, что времени больше нет, — продолжил Квинлан. Любой из вариантов означал одно: они снова в тупике. И теперь еще в большей жопе, чем раньше. Когда они вышли из подъезда, город встретил их иначе. Гул стал рваным. Где-то выли сирены, где-то кричали люди, хлопки выстрелов растворялись в шуме улиц. Фет вынырнул из-за угла почти бегом, растрёпанный, с лицом человека, у которого события пошли не по плану. — Квартал пал, — выпалил он. — Полиция не справляется. Там гнездо. Судя по всему — большое. Каталия не задала ни одного вопроса. Просто развернулась и пошла в сторону шума. Квинлан пошел рядом, даже не задумавшись о том, что можно пройти мимо. По дороге город показывал своё нутро. Людей вытаскивали из подъездов, из машин и из подворотен. Где-то приходилось драться — быстро, жёстко, без лишних движений. Где-то — просто тащить и кричать, чтобы бежали и не оборачивались. В квартале творился хаос, найти гнездо было не трудно, в небольшом отдалении стояло техническое здание, бывшая текстильная фабрика, которая была заброшена уже лет двадцать. Стригои вырывались волнами — глухо и неотвратимо, как море выбрасывает воду на берег, не спрашивая, готов ли он принять удар. — Под фабрикой, скорее всего, целая сеть тоннелей, — сказала Каталия. — И тем страннее, что до сих пор здесь было всё так… тихо. Техническое здание было мёртвым снаружи — бетонная коробка без окон, с ржавыми дверьми и потёками старой влаги. Внутри был лабиринт. Старые коммуникационные коридоры, уходящие вниз, переплетённые, как корни. — Я останусь сверху, заминирую выходы, — сказал Фет, — Если ты права, то в крайней случае мы уйдем через тоннели. Каталия коротко кивнула, и они с Квинланом двинулись в сторону подвала. Лестница была узкой и крутой, бетонные ступени — слизкими от влаги и времени. Под ногами хрустел песок, мелкий мусор и что-то ещё, что не хотелось разглядывать при свете фонаря. Воздух менялся с каждым шагом вниз: он становился плотнее, тяжелее, с привкусом ржавчины, гнили и застоявшейся воды. Здесь давно не было людей — и слишком часто бывали другие. Они не переговаривались. В этом не было нужды. Двигались почти синхронно, как если бы давно привыкли читать друг друга без слов: Квинлан шёл чуть впереди и ниже, закрывая проход корпусом, Каталия держалась сбоку, контролируя пространство и углы. Их шаги были приглушёнными, осторожными, но уверенными — не разведка и не паника, а спокойная готовность к тому, что ждёт дальше. Свет фонаря выхватывал из темноты обнажённые трубы, облупившиеся стены, следы старых кабелей. Где-то по потолку тянулись трещины, похожие на застывшие молнии. Вода капала с неровным, нервным ритмом, и каждый звук здесь отзывался эхом, будто подвал запоминал их присутствие. Внизу коридор расширялся — и почти сразу разламывался на две ветки. Тоннель расходился в стороны, как разрезанная жила: один уходил глубже, в темноту, другой — изгибался, теряясь за бетонной колонной. Оба выглядели одинаково чужими. И одинаково неправильными. Каталия остановилась, медленно осматривая развилку. Квинлан замер рядом, чувствуя, как напряжение в пространстве сгущается — не из-за опасности, а из-за выбора, который здесь явно не был случайным. — Я пойду налево, — сказала Каталия сразу, без паузы, будто решение давно принято. — Нет, — отрезал Квинлан. Жёстко. Почти резко. Слово упало, как заслон. Она обернулась к нему медленно, прищурившись. — Мы теряем время, — в её голосе прозвучало раздражение. — Чем дольше мы стоим, тем больше шансов, что гнездо перегруппируется. — Мы не будем разделяться, — повторил он, уже тише, но от этого только опаснее. Он и сам не понимал, откуда взялось это упрямство. С любым другим он бы не стал спорить — холодно оценил бы риски, кивнул и пошёл дальше. Но сейчас внутри поднималось что-то злое, почти животное, будто сама мысль отпустить её в темноту была неправильной. Ошибкой, за которую придётся платить. — Ты не имеешь права меня останавливать, — бросила Каталия, делая шаг ближе. — А ты уходить хер пойми куда в одного, — вспылил он. Слова вышли сами. Ее глаза расширились от услышанного. — Я, смотрю, плохо на тебя влияю: уже ругаешься, как портовый сапожник, — усмехнулась она. — Что дальше? Наручниками к себе пристегнёшь, чтобы не дай бог не сбежала? Воздух между ними сгустился, стал плотным, натянутым, как перед грозой. Они стояли слишком близко. Их разделяли сантиметры. Он чувствовал её дыхание, она — его неподвижную, сдерживаемую ярость. — Ты мне не хозяин, — сказала она сквозь зубы. Он смотрел прямо в её глаза — не отводя, не защищаясь, словно если сейчас отступит, то потеряет не позицию, а что-то гораздо большее. — Ты мне не безразлична, — вырвалось у него прежде, чем разум успел поставить барьер. Слова повисли между ними — опасные, непрошенные и уже необратимые. Кэталия не успела отреагировать, именно в этот момент она заметила Вона рядом с один из тоннелей. С ним были Риорн и Марек. «Твою мать, как долго он здесь стоит?» подумала Каталия. Не смотря на все, она была рада видеть его. Даже в такой ситуации. И от осознания того, что он здесь, ей стало легче. Вон замер. Картина ударила не сразу — она сначала вошла словом. «Ты мне не безразлична». Вон услышал это отчётливо, слишком отчётливо — так, как слышат не ушами, а чем-то внутри груди, где обычно держится контроль. Фраза не была громкой, не была брошенной нарочно. В этом и была её опасность. Она прозвучала не как вызов, а как признание, сорвавшееся прежде, чем его успели остановить. И Вон понял, что это была правда. Он увидел это ещё до того, как поднял взгляд. Они стояли слишком близко. Между ними было расстояние в считаные сантиметры, но в этих сантиметрах пульсировало что-то живое, плотное, почти осязаемое. Воздух был натянут, как струна, и одно неверное движение могло превратить его в удар. Ревность вспыхнула мгновенно. Не холодная , а горячая, резкая, почти унизительная в своей первобытности. Она ударила в живот, перехватила дыхание, заставила сжать пальцы. Это было чувство, которого он не имел права испытывать — и тем сильнее оно рвало изнутри. Не потому, что Квинлан сказал это. А потому, что сказал это ей. И потому, что это прозвучало так, будто действительно имело вес. Каталия обернулась первой, и в это мгновение всё сломалось. В её глазах вспыхнула радость — чистая и неподдельная. Не облегчение от подкрепления. Не расчёт. Не профессиональное удовлетворение. Радость узнавания и присутствия. Она увидела Вона — и обрадовалась. Она спрятала это почти сразу, привычным движением, как прячут уязвимость. Лицо снова стало собранным, взгляд — острым. Но было поздно. Вон уже увидел. И в этот миг ревность отступила — не исчезла, а сменила форму. Она осела глубже, стала тяжёлой, но вместе с ней пришло другое чувство — резкое, почти болезненное облегчение. Как если бы что-то внутри него, всё это время сжатое в ожидании удара, вдруг получило подтверждение. Она рада ему. Не ситуации, не помощи, не исходу, именно ему. И от этого стало легче — и страшнее одновременно. Он знал, что Квинлан тоже это понял. Почувствовал тот же сдвиг, тот же немой ответ, который не нуждался в словах. Напряжение между ними никуда не делось — наоборот, стало гуще, тяжелее, почти враждебнее. Но теперь Вон знал главное. Какими бы словами ни бросались вокруг, какие бы признания ни вырывались в темноте, этот взгляд — был не для них. И он не собирался делать вид, что этого не понял. — Что вы здесь делаете? — спросила она, и в голосе не было ни упрёка, ни облегчения. Только настороженность человека, который слишком хорошо знает цену случайным встречам. Вон шагнул вперёд, взглядом быстро оценивая помещение, развилку тоннелей, следы недавнего движения — кровь, смазанные отпечатки, свежие обвалы. — Квартал посыпался, — ответил он коротко. — Час назад. Марек поморщился, будто само слово было неприятным на вкус. — Полиция не удержала периметр. Слишком много заражённых и слишком быстро полезли из-под земли. Людей начали вытаскивать прямо из домов — кто успел, тот жив. — Гнездо здесь, — добавил Риорн, кивнув в сторону тоннелей. — Или, по крайней мере, один из входов. Здание техническое, старое. Под ним сеть ходов — идеальное место, чтобы расползаться по району, не светясь. Каталия медленно выдохнула, взглядом обводя стены. — Значит, не просто зачистка, — сказала она. — А попытка удержать город. — Именно, — подтвердил Вон. — Если мы не перекроем это место сейчас, через пару часов заражённые выйдут уже в соседние кварталы. А там — школы, убежища, больницы. Он замолчал на секунду, потом добавил тише: — Это не рейд. Это затыкание прорехи. Каталия кивнула. Она понимала. Такие места не брали ради победы — их брали, чтобы мир не рухнул ещё на шаг ниже. — Фет наверху, — сказала она. — Минирует здание. Если что-то пойдёт совсем не так, он просто сложит всё к чёрту. — Очень обнадёживает, — сухо заметил Марек. Квинлан криво усмехнулся. — Мы тоже не в восторге. На мгновение повисла тишина — та самая, в которой каждый уже мысленно раскладывал сценарии: сколько времени, сколько шансов, кто может не выйти обратно. — Ладно, — сказала Каталия наконец. — Значит, мы здесь по одной причине. Она посмотрела сначала на Вона, потом на Квинлана. — Чтобы этот квартал дожил до утра. И по тому, как все молча кивнули, стало ясно: спорить с этим никто не собирался. Но здание ответило первым. Глухо, изнутри, будто где-то в его чреве что-то надломилось. Пол дрогнул, стены застонали, и это было не просто эхо — это было предупреждение. Все одновременно подняли головы, инстинктивно, как животные перед обвалом. — Фет… ты совсем спятил? — резко выдохнула Каталия. — Он что, решил похоронить нас здесь вместе со стригоями?! В тот же миг она рванулась вперёд и вцепилась в плечо Квинлана — не в поиске защиты, а наоборот. Движение было резким, почти агрессивным: она тянула его к себе, заслоняя корпусом, ставя себя между ним и тем, что вот-вот должно было рухнуть. Квинлан понял это сразу. И Вон — тоже. Осознание ударило не слабее, чем следующий звук. Взрыв. Не вспышка — разрыв пространства. Воздух разорвало, стены сложились внутрь себя, потолок пошёл волной. Квинлан сорвался с места быстрее, чем мысль успела оформиться. Он выдернул Каталию из-под падающих плит, прижал к себе, разворачиваясь всем телом, подставляя спину и плечи под удар. Мир исчез. Осталась только бетонная пыль — густая, слепящая, забивающая лёгкие. Грохот катился по тоннелям, отражаясь, множась, превращаясь в сплошной рёв. Когда шум начал оседать, а воздух снова стал воздухом, Каталия закашлялась и вырвалась из хватки — не потому что хотела уйти, а потому что ей нужно было видеть. Глаза резало. В горле жгло. Но она уже смотрела. — Марек! — голос сорвался. — Риорн! Сквозь серую пелену проступили силуэты. Они были отброшены взрывом, прижаты к полу, дезориентированы, но живы. Двигались и дышали. Облегчение длилось ровно секунду. Каталия резко обернулась, сердце ударило где-то в горле. — Где Вон?! Ответ пришёл не сразу. Марек поднял голову, моргнул, будто собирая мир обратно. — Он… — он сглотнул. — Он был ближе всех к стене. Слова повисли в воздухе тяжёлым грузом. Каталия уже бежала. Не разбирая дороги — на ощупь, вслепую, сквозь оседающую бетонную пыль, сквозь звон в ушах, в котором смешались грохот обвала и собственный пульс. Она звала его по имени снова и снова, будто голос мог пробиться сквозь камень, будто слова имели вес и могли раздвинуть плиты, удержать жизнь там, где её прижимало к земле. — Вон! — Вон, ответь! Голос срывался, резал горло, но она не останавливалась. И в этот миг стало пугающе ясно: всё остальное исчезло: гнёзда, кварталы, планы, книга, война. Всё отступило, как шум за плотно закрытой дверью. Осталось только одно. Найти его. Она рванулась к месту обвала, к перекошенной стене, где бетон сложился, как сломанная челюсть. Камни ещё двигались, осыпались, будто здание не решило, закончило ли оно падение. И там — между плитами, в узкой, смертельно тесной ловушке — она увидела Вона. Прижатый плитой, не полностью — ровно настолько, чтобы не убить сразу. Самый жестокий из вариантов. Лицо было покрыто пылью и кровью, глаза закрыты, дыхание — поверхностное, неровное. — Здесь! — крикнула она, и голос впервые за всё время дрогнул. Марек оказался рядом почти мгновенно. Вместе они сдвинули плиту — тяжело, рывками, через боль и проклятия. Когда бетон наконец поддался, Каталия рухнула рядом с Воном на колени, забыв обо всём, кроме того, как вернуть его обратно. Она хлопнула его по щеке — раз, второй. — Вон. Слышишь меня? Смотри на меня. Открой глаза. Он вдохнул резко, будто вынырнул из воды, и сразу же — не осознавая до конца где он и что происходит — обхватил её руками. Слишком резко. Она услышала это раньше, чем поняла: короткое, злое шипение сквозь зубы. Боль прорвалась, несмотря на контроль. Она тут же отстранилась, оглядывая его, и только теперь увидела спину. Вся она была усыпана мелкими осколками — бетон, металл, крошка камня. Они впились в кожу, в плоть, как россыпь шрапнели. Даже бронежилет не спас. Но он, упрямый до безумия, уже пытался подняться. — Стой, — резко сказала она, но он всё равно встал. Стоял уверенно. Прямо. Как будто спина была цела. Как будто боль — не аргумент. Она держала его — за руки, будто могла этим удержать мир на месте. И впервые за всё это время страх прорвался наружу. Не паникой и криком. А тем, как осторожно она к нему прикасалась. Квинлан видел это. Видел, как её пальцы дрожат. Как она держит Вона слишком близко. Как смотрит на него — не как на бойца, не как на напарника, а как на того, чьё отсутствие мир бы не пережил. И это резало глубже любого оружия. Ему хотелось, чтобы кто-нибудь смотрел на него так же. Фет появился внезапно, словно вынырнул из дыма. — Всё, — бросил он, тяжело дыша. — Там больше никого. Я завалил тоннель. Гнездо… Он осёкся. Его взгляд зацепился за движение. За силуэт Риорна, который, шатаясь, выходил из пыли. Для Фета он был слишком быстрый и чужой. Инстинкт сработал раньше разума. Рука дёрнулась и граната полетела. Каталия даже не подумала. Она шагнула вперёд мгновенно, закрывая Риорна собой — телом, спиной, всем, что у неё было. Движение было чистым, рефлекторным, без колебаний и без расчёта. Как если бы в этом мире было что-то очевиднее. И мир снова рассыпался. Серебряная пыль взорвалась в воздухе, как сухой свет. Она ударила в лицо, в глаза, в рот, в дыхательные пути — мгновенно и беспощадно. Каталия согнулась, закашлявшись так резко, будто из лёгких вырвали воздух. Горло обожгло, глаза залило слезами, зрение рассыпалось на белые пятна и тени. Она ничего не видела — только чувствовала, как мир качается и уплывает, будто её резко выбросили из реальности. — Кэт! — одновременно раздалось с двух сторон. Квинлан оказался рядом раньше, чем звук успел отзвучать. Он рухнул на колено перед ней, перехватывая её, не давая упасть, ладонями обхватывая лицо — уверенно, резко, но бережно, как держат что-то хрупкое и смертельно важное. — Дыши. На меня. Слышишь? Смотри на меня… чёрт, посмотри! Она не могла. Глаза жгло так, будто туда насыпали раскалённый песок. Слёзы текли без остановки, дыхание сбивалось, кашель рвал грудь изнутри. И в этот момент Квинлан сорвался. Он даже не смотрел на Фета — слова полетели в него, как удары. — Ты безмозглый, самоуверенный кретин, — процедил он сквозь зубы, не повышая голоса, но от этого каждое слово резало сильнее. — Ты вообще думаешь, прежде чем швыряться своим железом? Или у тебя в голове вместо мозгов склад боеприпасов? Фет побледнел, открыл рот, но не нашёл слов. Квинлан не ждал ответа. — Ещё один такой «героический» рывок — и я лично засуну тебе эту гранату туда, где у тебя должно быть серое вещество. Он снова сосредоточился на Каталии, большим пальцем осторожно проводя по её щеке, стараясь понять, насколько всё плохо. Кожа была горячей, дыхание рваным, губы дрожали. Вон стоял чуть поодаль. Он не мог наклониться — спина отзывалась острой, предательской болью при любой попытке согнуться. Он видел всё. Видел, как Квинлан держит её лицо в руках. Как касается, близко и уверенно. И внутри что-то скручивалось — злое, тёмное и болезненное. Он знал, что Квинлан не причинит вреда. Знал, что тот действует правильно. Но от этого не становилось легче. Ему хотелось, чтобы никто — вообще никто — не прикасался к ней. Чтобы мир убрал от неё свои руки. Чтобы даже воздух держал дистанцию. — Надо промыть, — жёстко сказал Квинлан. — Срочно. Глаза, лицо и слизистую. Каталия с трудом вдохнула, хрипло выдавив: — Моя тачка… недалеко… в багажнике… есть вода… Голос был сорван, словно она кричала слишком долго, даже если на самом деле не кричала вовсе. Риорн опустился рядом, всё ещё слегка пошатываясь, и посмотрел на неё снизу вверх. — Спасибо, — сказал он тихо. — Ты… спасла меня. Она попыталась усмехнуться, но получилось лишь криво. — Пустяки, — прохрипела она. — Я вообще… люблю, когда меня взрывают. Квинлан коротко выдохнул — то ли злость, то ли облегчение. Он не стал спрашивать разрешения. Просто подхватил её на руки — уверенно, так, будто решение было принято давно. Каталия почти ничего не видела, слёзы всё ещё текли, ресницы слиплись, мир оставался белёсым и чужим. Она не сопротивлялась. Вон смотрел, как Квинлан уносит её, и чувствовал, как ревность и страх переплетаются в тугой узел. Он шёл рядом — молча, стиснув зубы, принимая боль в спине как плату за то, что она жива. Сейчас это было единственное, что имело значение. Когда они вышли на улицу, день уже сдал позиции. Небо темнело не резко — постепенно, будто город сам устал от происходящего и медленно закрывал глаза. Квартал был зачищен: ни криков, ни движения, только редкие огни в окнах и запах пыли, крови и озона, всё ещё висевший в воздухе. Вон коротко отдал распоряжения. Марек и Риорн кивнули — без слов, без лишних жестов — и направились к базе. Работа была закончена, но усталость в их походке говорила яснее любых отчётов. Каталия указала направление к машине, почти не поднимая головы. Остальные шли следом, молча. Даже город будто притих, давая им это короткое, неловкое молчание. Фет плёлся позади. Обычно он заполнял тишину шутками или комментариями, но сейчас шёл с опущенными плечами, будто на нём висело что-то тяжёлое и невидимое. Он чувствовал себя паршиво — и это было видно без слов. У машины Каталия наконец опустилась рядом с багажником. Руки дрожали, когда она открыла бутылку и начала промывать лицо. Вода стекала по щекам, смывая серебряную пыль, но легче не становилось. Мир всё ещё плыл, как будто кто-то медленно вращал его вокруг оси. Голова гудела, отдаваясь в висках тупой, вязкой болью, а в лёгких жгло так, словно она вдохнула не воздух, а пламя. Она сделала несколько глотков и опустилась на корточки, уронив голову на грудь. Дышать было тяжело. Каждый вдох царапал изнутри. — Чёрт… — хрипло выдохнула она. — Так хреново мне не было даже тогда, когда я прыгнула в воронку. Она усмехнулась криво, не поднимая взгляда. — И знаете… — добавила она после паузы. — Если выбирать: ещё раз прыгнуть в бездну или снова подорваться на фетовской гранате — я, пожалуй, выберу бездну. Зрение понемногу начинало возвращаться. Контуры собирались, цвета переставали расползаться. Она повернула голову и посмотрела на Фета. — Я заберу у тебя все игрушки, — спокойно сказала она. — Вообще все. А тебя самого — посажу под замок. Потому что ты, мать твою, ночной кошмар не только для стригоев, но и для людей. И бояться тут надо вовсе не Хозяина. Фет сглотнул. — Кэт… — начал он и тут же замолчал, подбирая слова, которых не было. — Прости. Я… я правда не хотел. Я облажался. В его голосе не было привычной бравады. Только искреннее раскаяние и стыд. Она ничего не ответила. Только мотнула головой. Повисла короткая пауза — из тех, что возникают не потому, что сказать нечего, а потому что все одновременно понимают: лучше бы и не спрашивать. Квинлан всё-таки не выдержал. — Ты… куда-то прыгала? — произнёс он медленно, словно сам проверял, правильно ли понял услышанное. Вон хмыкнул, не скрывая кривой усмешки. — Ага. Эксклюзивный аттракцион. Примерно сто метров вниз. Без страховки, без инструкции и с полным отсутствием гарантий на выживание. — В неизвестность, — лениво добавил он. — Очень модно в этом сезоне. Квинлан перевёл взгляд на Каталию. Посмотрел так, будто пытался заново пересобрать её образ — и ни один из прежних вариантов больше не подходил. — …Я даже не хочу знать, — сказал он наконец. Каталия приподняла бровь, едва заметно улыбнувшись. — Зря, — хрипло ответила она. — Ощущения незабываемые. Почти как сегодняшняя граната, только без серебра и с большим чувством собственного идиотизма. Вон фыркнул. — Справедливости ради, — добавил он, — тогда она хотя бы прыгала сама. Квинлан медленно покачал головой. — Люди, — произнёс он с сухим, почти философским раздражением. — А потом вы удивляетесь, почему мир разваливается. Каталия усмехнулась, коротко и устало. — Не волнуйся, — сказала она. — В этот раз я прыгать никуда не собираюсь. Сегодня лимит смертельных развлечений исчерпан. Квинлан смотрел на неё ещё секунду дольше, чем требовалось. И почему-то подумал, что рядом с ней фраза «слишком опасно» окончательно потеряла смысл. В этот момент телефон в её кармане завибрировал. Экран расплывался, цифры и имя прыгали перед глазами. — Вон… — она протянула телефон ему. — Кто там? Он посмотрел. — Калеб. — Ответь, — попросила она. — Я сейчас… не в ресурсе. Разговор был коротким. Со стороны слышалось только: — Это Вон… да… понял… будем. Он вернул телефон Каталии. — Связь была плохая, — сказал он. — И странно, что звонок вообще прошёл. Но, насколько я понял, это по поводу книги. Он хочет встретиться. Экран мигнул — пришло сообщение. Адрес и время. Завтра. 21:30. Старый мост у реки. Каталия выдохнула. Голос всё ещё был хриплым, но в голове понемногу прояснялось. — Ты ранен, — сказала она, глядя на Вона. — Ничего серьёзного, — отмахнулся он. — Я отвезу тебя домой. Они попрощались быстро. Без лишних слов и пафоса. Квинлан стоял чуть поодаль и смотрел, как Каталия уходит. Как Вон осторожно помогает ей сесть в машину. Как дверца закрывается, отрезая её от него — от этого короткого, странного отрезка жизни, в котором она была рядом. Машина тронулась. Он не двинулся с места. В груди тянуло — не остро, не смертельно, но настойчиво, будто кто-то осторожно напоминал: ты ещё способен чувствовать. И впервые за тысячу лет Квинлан понял: если это боль — значит, он всё ещё жив.