Часть 36

Машина шла мягко, почти неслышно, словно сама дорога старалась не тревожить их больше, чем уже сделала эта ночь. Огни улиц скользили по лобовому стеклу, растягивались полосами, исчезали за спиной. Город медленно отпускал их, неохотно, с остаточным шумом и тревогой, но всё же отпускал. Первые минуты они ехали молча. Каталия сидела, откинув голову на подголовник, прикрыв глаза. Они всё ещё жгли, воспалённые после серебряной пыли, слёзы время от времени подступали сами собой, без эмоций — просто реакция тела. Горло саднило, голос был сиплым, дыхание — осторожным, словно она всё ещё проверяла, не причиняет ли каждый вдох боль. Вон вёл машину сосредоточенно, но не напряжённо. Руки лежали на руле уверенно, взгляд был направлен вперёд, но мысли — далеко не на дороге. Прошло всего несколько минут, когда он, словно решившись, отпустил одну руку с руля и осторожно накрыл её ладонь своей. Каталия вздрогнула — не от неожиданности, а от самого прикосновения. — Я скучал по тебе, — сказал он негромко. Она повернула к нему голову. Глаза были красными, ресницы слипшимися от слёз и воды, но улыбка — тёплой и совершенно искренней. — Я тоже скучала, — ответила она сипло. И этого оказалось достаточно. Они снова замолчали — но это было уже не то глухое, настороженное молчание, в котором каждый держится за контроль, опасаясь сказать лишнее. Это было другое. Тёплое. Принятое. Такое, в котором присутствие ощущается кожей, дыханием, теплом ладони, а слова становятся необязательными — почти лишними. Машина мягко скользила по улице, и город за стеклом постепенно терял резкость, превращаясь в размытые огни и тени. Каталия смотрела вперёд, но видела не дорогу. Перед внутренним взглядом снова и снова вспыхивал сегодняшний день — слишком близкий к смерти. Паника, в которой не было мыслей, только имя, сорвавшееся с губ. Тот короткий, ледяной миг, когда она искала Вона в сером облаке и не знала, найдёт ли. Когда весь мир сузился до одной точки — жив он или нет. Её передёрнуло едва заметно. Мир слишком легко напоминал, что он никому ничего не должен. Ни объяснений. Ни гарантий. Ни завтрашнего дня. Он просто ломал — и шёл дальше, оставляя тем, кто выжил, разбираться с последствиями. Вон вёл машину, не сводя взгляда с дороги, но мысли его были далеко от асфальта и разметки. Он снова и снова возвращался в подвал — к тому моменту, когда ревность сжала грудь резко, как удар под дых. Когда он услышал чужие слова и понял, что они задели глубже, чем хотелось бы признать. И как это чувство — тёмное, острое — отступило, оставив после себя не злость, а усталую ясность. Он больше не готов был её терять. Ни из-за войны, которая пожирает всех без разбора. Ни из-за недосказанности, которая разъедает медленнее, но вернее. Ни из-за собственных страхов, которые так легко маскируются под контроль и осторожность. Он сжал руль чуть сильнее — не от напряжения, а будто проверяя, что всё ещё здесь, всё ещё едет, всё ещё жив. Дорога к её дому заняла меньше времени, чем хотелось. И это ощущение — что путь закончился слишком быстро — вдруг оказалось общим для них обоих. Они подъехали к дому, когда улица уже почти опустела. Фонари горели неровно, оставляя на асфальте пятна света, в которых всё казалось немного нереальным — как после слишком долгого дня, когда реальность запаздывает за усталостью. Каталия первой нарушила тишину. — Пойдёшь со мной, — сказала она, глядя прямо перед собой. Не вопрос, не просьба, а спокойное, выверенное решение. — Нужно вытащить осколки из твоей спины. Пока они не решили остаться там навсегда. Вон повернул к ней голову. В её голосе не было тревоги, но была та самая уверенность, от которой спорить не хотелось. — Хорошо, — ответил он коротко. Подъезд встретил их привычным запахом бетона и старой краски. Лифт, как назло, не работал, и они поднимались пешком — медленно и без спешки. Каталия шла впереди, придерживая двери, Вон — чуть позади, стараясь не показывать, как тянет спину при каждом шаге. В квартире было тихо и темно. Каталия включила свет, и пространство ожило: узкий коридор, кухня, в которой всё ещё пахло кофе, аккуратно брошенная толстовка Калеба на спинке стула, которую он, кажется, забыл еще в прошлой жизни — мелкие следы присутствия, не имеющие отношения к сегодняшнему дню, и потому особенно ценные. Она сбросила куртку, стянула ботинки, провела рукой по волосам, будто проверяя, на месте ли она сама. Вон закрыл дверь, и с этим щелчком замка город остался снаружи — вместе с войной, криками и обвалами. — Сначала ты, — сказал он, заметив, как она направляется к ванной. — Лицо нужно нормально промыть. — Я уже промывала, — отозвалась она через плечо. — Ещё раз, — мягко, но без возможности для возражений. Она остановилась, посмотрела на него пару секунд, потом устало выдохнула. — Ладно. Командир, — пробормотала она и ушла в ванную. Холодная вода стекала по лицу, смывая остатки серебряной пыли, жжение и то странное чувство, будто мир до сих пор дрожит под кожей. Она долго стояла, пока дыхание окончательно не выровнялось. Когда вернулась, глаза всё ещё были красными, но взгляд стал яснее и собраннее. Она позвала Вона, надо было помочь ему раздеться. В ванной он встал спиной к ней, уперевшись ладонями в край раковины. Каталия подошла ближе, помогла расстегнуть бронежилет. Он был тяжёлым, пропитанным пылью и кровью — словно не хотел отпускать тело, которое привык защищать. Когда броня наконец поддалась, она невольно поморщилась. Спина была испещрена мелкими ранами. Осколки бетона и металла вошли глубоко, некоторые уже начали затягиваться — кожа вокруг них была воспалённой, тёмной, упрямо затягивающая повреждения, которые не стоило заживлять. — Некоторые уже схватились, — сказала она спокойно, профессионально. — Придётся резать. Вон чуть наклонил голову в знак согласия. Ни вопросов, ни возражений. Каталия достала из куртки перочинный нож — привычка, выработанная годами, — нашла в шкафчике пинцет. Сначала она занялась теми осколками, что можно было извлечь без надрезов: аккуратно, почти нежно, словно имела дело не с чужой спиной, а с чем-то очень хрупким. Когда дело дошло до тех, что уже «вросли», она сделала короткий надрез. По телу Вона прошла дрожь — резкая, неконтролируемая. Он сжал пальцы на раковине так, что побелели костяшки, выровнял дыхание, заставляя себя не реагировать. Боль была глубокой, тянущей, она расходилась по нервам, напоминая о себе каждым движением. Он не издал ни звука. Но, Каталия обратила на это внимание. Она не сказала ни слова — просто положила ладонь ему между лопаток. Тепло её руки накрыло мгновенно. Не поверхностно, не как прикосновение, а глубже — словно кто-то провёл тёплую линию прямо по позвоночнику. Напряжение, в котором он держался, ослабло, боль не исчезла, но стала иной: терпимой, приглушённой, будто половину её кто-то взял на себя. Вон выдохнул — впервые за всё время не контролируя этот выдох. Тепло разливалось по телу медленно, но настойчиво, снимая остроту ощущений, возвращая ощущение опоры. Он поймал себя на мысли, что держится сейчас не за раковину, а за это тепло. Каталия продолжила работу — спокойно, сосредоточенно, не убирая ладонь со спины. И в этом простом жесте было больше заботы, чем в любых словах. Когда всё было закончено, Каталия взяла влажное полотенце и медленно, внимательно стерла с его спины остатки застывшей крови, пыль и грязь. Движения были мягкими, почти ритуальными — как будто она не просто очищала раны, а возвращала его телу право снова быть живым. Она задержалась на мгновение, а потом наклонилась и оставила поцелуй там, где до этого была ее ладонь. Легко, почти невесомо. Поцелуй не был ни обещанием, ни приглашением — он был жестом заботы. Её руки опустились ниже, на его торс, и пальцы начали выводить медленные, неосознанные узоры — будто она и сама не до конца понимала, что делает. Просто следовала тому, что чувствовала. Вон резко втянул воздух. Ему стало тяжело дышать, словно пространство вокруг сгустилось, наполнилось напряжением и электричеством. По телу прокатились волны — не только боли, но и чего-то другого, более тёмного и древнего. Ранения, потерянная кровь, запах её кожи — всё это сплеталось в опасный узел. Контроль начал ускользать. Он перехватил её руки резко, почти испуганно, сжав пальцы сильнее, чем хотел. — Кэт… — его голос сорвался, стал хриплым. — Я… я плохо контролирую себя. Она отступила на полшага — не от него, а чтобы посмотреть внимательнее. И сразу заметила то, что он сам старался игнорировать: края некоторых ран оставались открытыми, регенерация шла медленно, неохотно. — Ты голоден, — сказала она. Он коротко кивнул — и тут же резко мотнул головой. Он понял это раньше, чем она успела предложить. — Нет, — вырвалось у него жёстко. — Нет. Даже не думай. Он отступил на полшага, словно от самой мысли. — Я не буду. Ни при каких условиях. — Вон… — Я сказал — нет, — голос стал ниже, грубее. — Ты не понимаешь, что предлагаешь. Это не «выпить немного». Это… — он сжал челюсть, будто подбирая слова причиняло физическую боль. — Я могу потерять контроль и не собираюсь рисковать тобой. Она смотрела спокойно. Слишком спокойно для его ярости. — Я хочу этого, — сказала она тихо. — Выпей ровно столько, сколько нужно. Только для регенерации. — Хватит, — он почти зарычал. — Не надо так говорить. Ты думаешь, я смогу остановиться просто потому, что надо? Он отвернулся, провёл ладонью по затылку, будто пытался вытряхнуть мысль из головы. — Я боюсь, Кэт. Не за себя, а за тебя. Потому что в какой-то момент… — он сглотнул. — Я могу не услышать ни тебя, ни голос разума. Она сделала шаг ближе. Потом ещё один. Медленно, не ломая его сопротивление, а обходя его. Мягко обвила его торс руками и прижалась лбом к его груди. — Я доверяю тебе. Вон замер. Для него эти слова прозвучали сильнее любого признания. Доверие — осознанное, спокойное — было куда более обязывающим, чем любовь. Он медленно положил одну руку ей на талию, другую — на затылок, мягко фиксируя, словно опасался, что она исчезнет. Его прикосновения были осторожными, почти благоговейными, как если бы он прикасался к чему-то бесконечно хрупкому. — Это… достаточно больно, — прошептал он. — Не больнее, чем когда в тебя бросают гранату, — хрипло усмехнулась она. Он ответил ей тихой, нежной улыбкой. Когда он приблизился к её шее, дыхание сбилось у обоих. Жало вышло медленно, почти нерешительно — он контролировал каждое движение, стараясь причинить минимум боли. Каталия вздрогнула — коротко, резко — и тут же расслабилась. Для Вона это было почти невыносимо. Её кровь была тёплой, живой и манящей. Она наполняла его, заглушая боль, возвращая ясность и силу, но одновременно тянула глубже, чем он мог позволить себе. Он поддержал её, когда почувствовал, как она начинает слабеть, и с невероятным усилием оторвался. Из его груди вырвался глухой хрип — не столько от боли, сколько от прерванного процесса. Он с трудом загнал жало обратно, не сдержав звука, похожего на стон — резкий, сдавленный, почти болезненный. Он прижался лбом к её плечу, тяжело дыша. — Прости, — прошептал он. — Твоя кровь… она для меня как слишком сильный зов. Как если бы всё существо тянуло обратно, не спрашивая. Она кивнула, понимая больше, чем показывала. — Всё хорошо, — сказала она тихо. — Голова немного кружится, но это пройдёт. Он осторожно отстранился, всё ещё удерживая её, словно мир мог качнуться, если отпустить слишком рано. Она первой нарушила тишину. — Если хочешь, можешь принять душ, — сказала Каталия, словно подводя черту под всем, что произошло. — Я принесу тебе одежду.  У меня остались вещи Калеба, они подойдут. А то от твоей водолазки ничего не осталось. Вон хотел возразить — привычно, по инерции, — но не стал. Кивнул. В этот момент ему было важнее не спорить, а просто быть рядом с ней, в пространстве, где стены ещё помнили её дыхание, а не грохот взрывов. После душа кухня встретила их мягким, тёплым светом. Вон сел за барную стойку, всё ещё чуть скованный, но уже без прежнего напряжения в плечах. Каталия двигалась по кухне уверенно, почти автоматически: достала продукты, поставила сковороду, щёлкнула плитой. Простая еда — не потому что не хотелось большего, а потому что сейчас нужно было что-то настоящее, земное. — Что с книгой? — спросил он, нарушив негромкое шипение масла. Она не обернулась сразу. — Сегодня были на последнем адресе, — ответила спокойно. — Нашли Фанеско. Мёртвого. Он напрягся. — И если судить по звонку Калеба… — она сделала паузу, подбирая слова. — Книгу мы либо проебали окончательно, либо она у кого-то другого. Вон молча кивнул. Он знал этот тон — когда вопросов больше, чем ответов, и все они плохие. Каталия переложила еду на тарелку и села за стол напротив него. Некоторое время они просто молчали. Не потому что нечего было сказать — наоборот. — Как ты? — спросила она тихо. Этот вопрос не касался ран, не касался усталости. Он был глубже — о том, что не зашивается и не проходит само. Вон пожал плечами, как будто хотел отмахнуться от чего-то лишнего. — Нормально. Каталия чуть наклонила голову, внимательно глядя на него. — Мне так не кажется. Тебя что-то тревожит. Он не ответил сразу. Смотрел исподлобья, напряжённо, будто решая, стоит ли вообще открывать эту дверь. — Меня волнует Квинлан, — наконец сказал он. Она выдохнула, медленно. — Вон… — Я все слышал, — перебил он. — Сегодня в подвале. «Чёрт», — мелькнуло у неё, но она не дала этому выйти наружу. Вместо этого улыбнулась — мягко, без насмешки — и взяла его за руку. — Твоя ревность сейчас не к месту, — сказала она спокойно. — У нас с ним только рабочие отношения. — Я слышал и видел больше, чем просто рабочие моменты, — глухо отозвался он. Она на мгновение прикрыла глаза, собираясь с мыслями. — Послушай, — начала она ровно. — Я не знаю, что на него нашло. Но с моей стороны нет ничего подобного. Он смотрел на неё всё ещё настороженно. — То есть ты хочешь сказать, что если что-то пойдёт не так… ты просто развернёшься и пойдёшь дальше? Её это задело. Не потому что было неправдой — потому что в этом вопросе было слишком много сомнения. Детского, упрямого и болезненного. Она вдохнула глубже, сдерживая раздражение. — Нет, — сказала твёрдо. — Я не прохожу мимо, если кому-то нужна помощь. Особенно тем, кто мне не безразличен. Он продолжал смотреть на неё недоверчиво. — Как быстро он стал не безразличен,— сказал Вон. Она выдохнула, ей больше некуда было отступать. Да и ходить вокруг да около не хотелось. Каталия никогда не разбрасывалась такими словами. В её жизни за откровенность всегда приходилось платить слишком дорого: уязвимостью, болью и потерями. Поэтому она редко говорила о чувствах вслух, ещё реже — первой. Скучала молча. Привязывалась тихо. Любила — без деклараций и обещаний. Чаще инициативу брал он. Он тянулся, спрашивал, оставался и возвращался. А она принимала это, не всегда объясняя, что стоит за её спокойствием и сдержанностью. И сейчас, глядя на его настороженный взгляд, она понимала: он имеет право сомневаться. Возможно, где-то глубоко внутри он и правда думал, что для неё он — лишь эпизод. Очередная близость в мире, где всё временно. Развлечение, которое однажды закончится, как заканчивалось многое до него. И именно поэтому сейчас ей пришлось сказать вслух то, что она обычно хранила внутри. Потому что молчание больше не защищало — оно ранило. Каталия поднялась, обошла стойку и остановилась прямо перед ним. Он повернулся к ней всем корпусом. Его руки легли ей на талию — не удерживая, а словно прося разрешения остаться. Она взяла его лицо в ладони, заставив посмотреть прямо в глаза. — Я люблю только тебя, — сказала она тихо, но абсолютно уверенно. — Квинлан… он не плохой. Он просто запутался — в себе, в жизни, в том, кем его сделали. Ему никогда не давали выбора, не оставляли шанса стать чем-то большим, чем оружием. Его растили на убой, и да — мне его жаль. Судьба у него тяжёлая. Возможно, он сам ещё не понимает этого, но я уверена: он тоже хочет быть нужным, хочет, чтобы его кто-то ждал и любил. Если я смогу быть ему другом — я не отвернусь. Она сделала паузу и подняла на Вона взгляд. В нём больше не было мягкости — только спокойная, несгибаемая уверенность. — Но ты должен понять одно, — сказала она уже жёстче. — Ты — не «один из». И никогда им не будешь. Поэтому, Вон… — она произнесла его имя медленно, отчётливо. — Никогда. Слышишь? Никогда не смей сомневаться в моих чувствах к тебе. Она сделала паузу, давая словам лечь. — У меня была тяжёлая жизнь. В моём мире за откровенность платят дорого. Там чувства — это слабость, которой пользуются. Я привыкла молчать и держать всё внутри. Но это не значит, что я чувствую меньше. Это значит лишь, что когда я говорю — я говорю всерьёз. Он медленно кивнул. — А если ему понадобится больше, чем дружба? Она хмыкнула, уголком губ. — Тогда ему предстоит ещё один сеанс психотерапии. Вон вздохнул, словно отпуская напряжение. — Я постараюсь держать себя в руках. Она наклонилась к нему медленно, будто давая им обоим время осознать этот момент. Сначала коснулась губами едва ощутимо. Потом поцелуй углубился сам собой, без нажима и спешки, как если бы они не искали продолжения, а просто находили друг друга. Её губы были мягкими и уверенными, в этом поцелуе не было требования или просьбы — только принятие. Он ответил так же тихо, притянул её ближе, и между ними исчезло всё лишнее: тревоги, ревность, усталость прошедшего дня. Осталось лишь ощущение «здесь» и «сейчас», медленное, тёплое, настоящее. Они отстранились не сразу — только когда дыхание сбилось, а воздух стал слишком редким. Она прижалась лбом к его лбу, всё ещё чувствуя его губы на своих, и в этой короткой паузе было больше близости, чем в любых словах. — Пойдём спать. Я чертовски устала. Завтра у нас целый день, встреча только вечером. Он улыбнулся — той редкой, тёплой улыбкой — и легко подхватил её на руки. В спальне было темно и спокойно. Он уложил её осторожно, будто боялся потревожить. Она потянулась к нему, притягивая ближе, и он лёг рядом, обняв, укрывая собой. Каталия устроилась у него под боком, положив ладонь ему на грудь. Его дыхание постепенно выровнялось. В этой тишине не было тревоги — только усталость и доверие. Он поцеловал её в висок. — Я здесь, — тихо сказал он. — Я знаю, — ответила она уже почти во сне. И этой ночью им не нужно было ничего больше. *** Кэт проснулась ближе к полудню — не резко, а медленно, будто всплывая из глубины. Комната была залита мягким, рассеянным светом: солнце уже поднялось высоко, но шторы оставляли утро приглушённым, спокойным, почти ленивым. Вон ещё спал. Он спал рядом, так близко, что она чувствовала его дыхание кожей. Ровное, спокойное, тёплое — оно касалось её плеча, будто напоминало: он здесь. Его рука лежала у неё на талии, не сжимая, не удерживая, а просто присутствуя — уверенно и естественно, словно это было самым правильным положением в мире. Каталия медленно повернулась к нему, разглядывая лицо в полумраке. Во сне он казался спокойнее. Не слабее — просто… без защиты. Черты разгладились, между бровями исчезла привычная складка, губы были чуть приоткрыты, и в этом было что-то почти трогательное. Так спят люди, которые наконец позволили себе не быть настороже. Она осторожно, почти боясь нарушить этот хрупкий покой, провела пальцами по его щеке, едва касаясь — как проверяют, не сон ли. Он не проснулся, лишь чуть глубже вдохнул и бессознательно притянул её ближе. Это движение было таким простым и искренним, что у неё на мгновение перехватило дыхание. Каталия улыбнулась — тихо, для себя. Прижалась лбом к его груди, слушая размеренный ритм сердца, и позволила себе редкую роскошь: ничего не решать, ничего не спасать, никуда не бежать. Просто быть здесь. С ним. И в этом коротком утре, между сном и пробуждением, ей вдруг стало ясно — именно так и выглядит безопасность. Она осторожно высвободилась из его объятий, двигаясь медленно, почти по миллиметру, чтобы не разбудить. Он что-то невнятно пробормотал во сне и чуть сильнее сжал подушку, но не проснулся. Кэт замерла, улыбнулась — и, убедившись, что опасность миновала, тихо встала. На кухне было прохладно и тихо. Она включила чайник, достала продукты, двигаясь уже более уверенно, по-домашнему. Яйца, хлеб, кофе. Простая еда — та, что не требует усилий, но создаёт ощущение утра, даже если за окном давно день. Пока сковорода нагревалась, мысли сами собой потекли в сторону вечера. Она подумала о Калебе и сообщении от него прежде, чем осознала, что делает это. Имя всплыло само — без усилия, без логики, как вспоминают что-то по-настоящему важное. Внутри на мгновение стало тише. Надёжнее. Почти спокойно. С Калебом так было всегда. Он появлялся редко, но каждый раз — вовремя. Не задавал лишних вопросов, не требовал объяснений, не тянул на себя внимание. Он просто был. И этого почему-то хватало. Как бы она этого не скрывала, даже от него самого, он был дорог ей. Его присутствие ощущалось не как угроза или напряжение, а как защита — странная, негромкая, но упорная. Как если бы где-то в мире существовала точка, где её всё равно ждали. Мысль об этом она тут же оборвала. Но внутри всё было иначе. Там, где она не позволяла себе разбирать чувства, Калеб оставался чем-то слишком близким, чтобы дать этому название. Тем, за кого она бы не задумываясь рискнула больше, чем должна. Тем, чьё возможное исчезновение она никогда не допускала даже в мыслях — словно сама реальность не имела на это права. Она вспомнила, про книгу. Мысль о ней неприятно царапнула. Слишком много неизвестных. Слишком много людей, готовых убивать ради страниц, которые сами по себе не были оружием, но могли им стать. Она сняла сковороду с огня, налила кофе, поставила тарелку на стол и принялась за еду. На кухне запахло чем-то очень мирным и почти забытым.  Вернувшись в спальню, Кэт обнаружила, что время уже перевалило за полдень, но Вон всё ещё спал. Всё в той же позе. Всё так же спокойно. Она на мгновение задумалась — будить или нет. В итоге решила не трогать его. Кэт села на край кровати, подтянула к себе плед и взяла телефон. Устроившись поудобнее, она открыла браузер — без цели, без запроса, просто позволяя ленте вести себя самой. Интернет встретил её привычным фоном: новости вперемешку с обсуждениями, обрывки чужих мыслей, старые архивы, всплывающие ссылки, которые вели неизвестно куда. Она листала медленно, задерживаясь взглядом то на одном, то на другом, иногда открывая вкладки, иногда сразу закрывая их. Это было похоже не на поиск, а на проверку дыхания мира — жив ли он, не изменился ли за ночь, не сдвинулось ли что-то в его глубинных слоях. Иногда взгляд цеплялся за знакомые паттерны — формулировки, интонации, странную точность в описаниях. В такие моменты она невольно замирала, а потом так же спокойно пролистывала дальше. Не потому что боялась увидеть что-то конкретное, а потому что привыкла: если что-то действительно важно, оно не прячется — оно само находит. Иногда Кэт бросала взгляд на Вона. Он всё ещё спал. И в этом было что-то неправильное — и одновременно правильное до странности. Мир снаружи никуда не делся. Но здесь, в этой комнате, на несколько часов всё это отступило. Кэт позволила себе задержаться в этом дне чуть дольше, чем обычно. Вон проснулся не сразу — медленно, с тем особым нежеланием возвращаться в реальность, которое бывает только после редкого, по-настоящему глубокого сна. Несколько секунд он просто лежал, глядя в потолок, позволяя памяти догнать сознание. Вчерашний день всплыл обрывками. Подвалы. Взрыв. Кровь. Боль в спине, которую он помнил даже сейчас — глухую, отступившую, но не исчезнувшую. Потом — её квартира, тёплый свет ванной, руки Каталии, уверенные и бережные, её голос, который держал его на поверхности, когда всё внутри норовило сорваться. И ночь — тихая, редкая, почти невозможная. Он повернул голову. Каталия сидела рядом, прислонившись к изголовью, поджав под себя ноги. В пальцах — телефон, взгляд сосредоточенный, чуть отрешённый. Она что-то читала, листала, хмурилась едва заметно — настолько, что это было видно только тому, кто слишком хорошо знал её лицо. Вон смотрел на неё молча. Средней длины волосы, растрёпанные после сна, падали на плечо неровными прядями. Кожа — чуть смуглая, тёплая, живая, особенно в дневном свете. Глаза — серо-голубые, сейчас спокойные, без привычной боевой остроты, но всё равно внимательные, цепкие. Она была настоящей. Здесь. Рядом. И это казалось почти нереальным. Он поймал себя на мысли, что просто… любуется. Без анализа и тревоги, без необходимости быть готовым к следующему удару. Просто смотрит и запоминает. Каталия почувствовала взгляд не сразу. Потом подняла глаза — и они встретились. На её лице мелькнуло удивление, которое тут же сменилось мягкой улыбкой. Она отложила телефон, наклонилась ближе и провела пальцами по его скуле — легко, почти лениво, но с той интимной уверенностью, которую невозможно сыграть. — Ну ты и соня, — сказала она тихо, с тёплым смешком. Вон усмехнулся, перехватил её запястье и на мгновение прижал ладонь к своей щеке. — Я мало сплю, — ответил он хрипловато, ещё не до конца проснувшись. — Полноценно, кажется, в тот вечер у тебя. Она посмотрела на него чуть дольше обычного. В этом взгляде было слишком много всего сразу — нежность, ирония, усталость и что-то ещё, сильнее слов. Между ними повисло напряжение — не острое, не тревожное, а плотное, тёплое, как натянутая струна, готовая зазвучать от одного прикосновения. Каталия наклонилась ближе, их лбы почти соприкоснулись. Дыхание смешалось. Мир снова сузился до расстояния в несколько сантиметров — до взгляда, до тепла кожи, до тихого дня, которое они делили на двоих. Его поцелуй был настойчивым и в то же время удивительно нежным. Каталия подалась к Вону, обвивая его шею кажущимися хрупкими руками, проводя по коже ногтями, оставляя за собой горячие, почти белые следы — такие, что не исчезают сразу, а отпечатываются в памяти. Она перекинула ногу через его бёдра, оказываясь сверху. Он крепко сжал её талию, углубляя поцелуй, будто боялся отпустить даже на мгновение. Им казалось, что они оба потеряли рассудок. Неистовое желание слиться воедино нарастало с каждым вдохом и выдохом, с каждым обжигающим взглядом, с каждым новым слоем поцелуя. Её губы уже припухли и покраснели, дыхание сбилось. Вон неохотно разорвал контакт, прожигая Каталию тёмным, затуманенным взглядом. Контраст тепла и внезапной прохлады лишь сильнее разжигал возбуждение, которое скручивалось внизу живота, связывая желания в плотный узел и разливаясь по всему телу. Его руки мучительно медленно скользили по каждому изгибу её тела, оставляя после себя ощущение крошечных иголок — приятных, острых, впивающихся под кожу и вызывающих дрожь. — Я не могу справиться со своими чувствами к тебе, Кэт, — выдохнул он, растягивая слова, словно боялся признаться в них даже самому себе. — Я не могу… не могу представить, что ты можешь быть чьей-то ещё. Только сейчас он понял, как долго лгал себе, убеждая, что сможет её отпустить. Вон запустил пальцы в её тёмные, как вороново крыло, волосы, чуть оттягивая голову в сторону, открывая себе больше пространства для поцелуев. Его губы скользили по шее, оставляя яркие, лиловые отметины. Он поймал её взгляд — пронзающий, цепляющий, такой, от которого мурашки россыпью прошлись по телу, пробираясь до самой глубины и оставляя там сладкую дрожь. Между ними натянулась почти ощутимая электрическая нить, разряды которой отдавались в груди. Он избавил их от одежды и резко сел, опираясь спиной о изголовье кровати. Сжал её талию в ладонях и притянул ближе — плотно, кожа к коже, не оставляя между ними ни миллиметра. Она втянула его в поцелуй, жадный, горячий. Он пылал изнутри, и казалось, что воздуха в комнате стало слишком мало. Каталия слегка порезала на нем, тем самым вызвав дрожь во всем теле и вырывая стон из его груди. Хотелось куда большего, чем просто лёгкие влажные движения лишь сверху его пульсирующего от возбуждения члена. — Кэт… пожалуйста… — прохрипел он. Она не ответила. Лишь чуть приподнялась — и в следующий миг он почувствовал то, о чём так мечтал. Её стоны, горячее дыхание у самого уха сводили его с ума. Где-то между очередным поцелуем и обжигающим скольжением ему на мгновение показалось, что всё это — сон, слишком нереальный, слишком мучительно хороший, чтобы быть правдой. Мысли рассыпались, когда она легко прикусила его шею, и по телу прошёл новый разряд. — Ты со мной? — прошептала она. Она смотрела на него, не прекращая двигаться, поднимаясь и опускаясь в ритме, известном лишь ей. Её дыхание становилось всё более сбивчивым, движения — менее ровными, почти хаотичными. — К-к… конечно, — выдохнул он, голос едва слушался. В ответ он притянул её ближе, покрывая поцелуями всё, до чего мог дотянуться. Её кожа пылала под его губами, дыхание становилось громче, отчаяннее. В какой-то миг ему показалось, что она вот-вот сорвётся — слишком рано. Он не хотел этого. Он не дал ей подняться ещё раз — подхватил под бёдра и перекатился вместе с ней, меняя положение. Поцелуи и заданный им темп распаляли так сильно, что вскоре Каталия сжалась вокруг него, откинула голову назад, и из её горла вырвался полу-хрип, полу-стон. Он последовал за ней почти сразу, выскользнув в последний момент. На мгновение тело онемело, а перед глазами заплясали искры. Он осторожно сдвинулся, чтобы не придавливать её своим весом, сгреб в объятия, прижал к себе и поцеловал в висок. — Я тоже тебя люблю, — тихо сказал он. — Даже больше, чем ты можешь себе представить. *** Они вышли из дома, когда город уже начал менять ритм. День медленно сдавал позиции — не резко, а с той усталой неохотой, с которой уходят после слишком долгой смены. Небо темнело, втягивая в себя остатки света, окна загорались одно за другим, и Нью-Йорк переходил в своё вечернее состояние — более плотное, более нервное, но по-своему честное. Воздух был тёплым и тяжёлым, пропитанным асфальтом и выхлопами. Улицы казались непривычно глухими: кафе и закусочные были закрыты, витрины — тёмные, ставни опущены, словно город сам пытался затаиться. Лишь где-то далеко доносился слабый, призрачный запах еды — не от работающей кухни, а как эхо мирной жизни, почти издевательское напоминание о том, как всё должно было быть. Перед выходом Каталия на минуту задержалась, набирая Фета. Разговор вышел коротким — почти служебным: координаты, время, ничего лишнего. И уже напоследок, будто невзначай, она добавила тише, не меняя интонации: — Передай Квинлану. Если захочет — пусть приходит. В этих словах не было ни просьбы, ни приказа. Только оставленная возможность. Как приоткрытая дверь, через которую можно войти — или пройти мимо. Теперь они с Воном шли рядом, в одном темпе, не торопясь, но и не позволяя себе полностью расслабиться. Вон держался чуть ближе, чем обычно — не касаясь, но постоянно ощущаясь. Его шаг был ровным, выверенным, взгляд скользил по витринам, отражениям в стёклах, тёмным проулкам — привычка, которая не отключается даже в такие вечера. Каталия шла, запрокинув голову, разглядывая небо между зданиями, где последние полосы заката тонули в густеющей синеве. Огни реклам отражались в её глазах, и на мгновение она выглядела почти отрешённой — будто позволила себе выдох. — Знаешь… — протянула она вдруг мечтательно, не глядя на него. — Сейчас бы душу отдала за бургер. Вон повернул голову. — Такой… нормальный, — продолжила она с серьёзностью человека, формулирующего важнейшее желание. — С сочной котлетой, чтобы сок стекал. С сыром, помидорами и луком. Она на секунду задумалась. — Но без каперсов. Каперсы — это преступление против человечества. Вон тихо рассмеялся — не вслух, скорее выдохнул смешок, который невозможно было сдержать. Он смотрел на неё и думал о том, как странно в этом городе, на пороге очередной опасности, звучит такое желание — и как оно вдруг делает всё вокруг почти нормальным. — Запомню, — сказал он негромко. — Если всё пойдёт к чёрту, буду знать, за что именно ты продала душу. Она усмехнулась. — Если всё пойдёт к чёрту, — философски заметила она, — бургер будет последним светлым воспоминанием цивилизации. И я не собираюсь его упускать. Он больше ничего не сказал. Просто шёл рядом и ловил этот редкий момент, когда она позволяла себе быть не стратегом, а просто живым человеком — уставшим и голодным. Они уже подходили к месту встречи, когда пространство вокруг стало ощутимо плотнее. Вечер сгущался, город притих, как перед чем-то важным. Вон первым заметил фигуру впереди. Калеб сидел на низком бетонном парапете, отделяющем площадь от набережной. Одна нога свешивалась вниз, другая была поджата, локоть небрежно опирался о колено. В руках — бумажная упаковка с едой; он ел медленно, без спешки, будто время здесь принадлежало только ему. Со стороны он выглядел почти лениво, расслабленно, но Каталия слишком хорошо знала этот тип спокойствия — за ним всегда скрывалось внимание, натянутое, как тонкая проволока. Он был одет неброско, растворяясь в вечернем фоне. Почти одновременно с этим, с противоположной стороны улицы, появился Квинлан. Он шёл прямо и медленно, не ускоряя шаг и не оглядываясь. Его силуэт выделялся не внешностью, а плотностью присутствия — словно пространство вокруг него чуть сдвигалось, подстраиваясь. Он ещё не видел их, но было ясно: через несколько секунд все линии пересекутся. Каталия подошла первой. Без колебаний, без паузы — просто легко запрыгнула на парапет рядом с Калебом и хлопнула его по плечу так, как хлопают только тех, кто «свой» до костей. — Ну привет, — сказала она. Калеб даже не повернул головы. Лишь коротко кивнул, продолжая смотреть куда-то в пространство перед собой, будто встреча была давно ожидаемой и потому не требовала лишних жестов. Вон и Квинлан остановились напротив. Несколько секунд повисло молчание — плотное, оценивающее. Калеб скользнул взглядом по Квинлану: быстро, точно, без враждебности, но и без тепла. Так смотрят люди, которые привыкли сразу понимать, с кем имеют дело. — Калеб, — произнёс он наконец, без интонации представления, словно имя само по себе было достаточным. Квинлан чуть наклонил голову. — Квинлан. Рук они не пожали. Не потому что не уважали друг друга — просто ни один из них не нуждался в этом жесте. Признание было зафиксировано, и этого хватало. Калеб молча потянулся к пакету у своих ног и протянул Каталии второй свёрток. Она замерла. Взяла его обеими руками — с выражением лица таким благоговейным, будто ей только что вручили не еду, а артефакт, найденный после долгих лет поисков. — Ты так смотришь, — хмыкнул Калеб, — будто я ящик Пандоры перед тобой открыл. Вон не удержался и фыркнул. — Она десять минут назад была готова душу продать за бургер. Каталия тут же повернулась к нему и скорчила выразительную рожу — детскую, абсолютно несерьёзную, — а потом с тем же восторгом вцепилась в сэндвич. Секунда. Вторая. Её лицо исказилось. — КАПЕРСЫ! — возмущённо воскликнула она с набитым ртом. Вон рассмеялся уже в голос. Квинлан бросил на него косой взгляд — недоумённый, почти настороженный. Этот смех звучал слишком… живо. — Да, каперсы, — спокойно отозвался Калеб. — А что с ними не так? Каталия посмотрела на него так, словно он только что признался в преступлении против человечества. — Кто вообще ест каперсы?! — возмутилась она. — Это же издевательство над вкусовыми рецепторами. Мелкие солёные оскорбления, замаскированные под еду. — Я ем, — невозмутимо ответил Калеб. — Я этот сэндвич для себя делал. А тебе отдал, потому что моё царское величество снизошло до плебеев и решило не дать тебе умереть с голоду. Он протянул руку. — Не нравится — давай сюда. Каталия мгновенно выставила локоть, закрывая сэндвич корпусом. — Э-э, нет, друг, — фыркнула она. — Подарочки не отдарочки. Калеб хмыкнул, убирая руку. Вон смотрел на это с тёплой, почти домашней улыбкой. Он вдруг ясно понял, как сильно ему не хватало именно этого — их тандема, подколок, лёгкости, той простой человеческой связи, которая не требует объяснений и не ломается под давлением мира. Квинлан же смотрел иначе. В нём было странное чувство — не ревность, не раздражение, а что-то более сложное. Он наблюдал за тем, как свободно Каталия смеётся, как Вон реагирует на неё, как между ними течёт жизнь — живая, тёплая, не похожая на войну. И впервые за долгое время он подумал, что, возможно, именно это — самое опасное и самое ценное, что у людей вообще осталось. Каталия вытерла ладони о джинсы и, доев кусок, аккуратно убрала сэндвич в сторону. В её движении было что-то показательно спокойное — как у человека, который даёт себе ровно секунду перед тем, как переключиться. — Так, — сказала она и посмотрела на Калеба уже иначе. — Теперь серьёзно. Что там с книгой? Калеб дожевал, не торопясь, будто намеренно растягивал паузу, и только потом ответил: — Со мной связался Клим. Помнишь его? Каталия кивнула сразу. Клим был из тех людей, чья биография не укладывалась ни в одну удобную категорию. Он торговал оружием — но не тем, что лежит на витринах чёрного рынка. Его интересовали вещи иного уровня: прототипы, экспериментальные образцы, редкие модификации, списанные партии, которые по документам давно не существовали. То, что исчезало из реестров раньше, чем оказывалось на руках. Но оружием всё не ограничивалось. Клим одинаково уверенно работал с артефактами, реликвиями и предметами, о которых предпочитали говорить вполголоса. Картины с сомнительным происхождением, культовые вещи, древние находки, книги, существование которых официально отрицали. Он не просто перепродавал — он находил. Выводил на поверхность то, что должно было остаться погребённым. Каталия пересекалась с ним не раз. Не дружба — рабочее взаимопонимание. Клим знал, что она умеет задавать правильные вопросы и никогда — лишних. А она знала: если что-то попало к нему в руки, значит, игра уже началась и ставки будут выше, чем кажется на первый взгляд. — Так вот, — продолжил Калеб, — он сказал, что к нему попала одна… весьма редкая книга. В серебряной обложке. Между ними повисла короткая тишина. Каталия, Вон и Квинлан переглянулись почти одновременно — без слов, без жестов. Этого было достаточно. — Почему она его вообще заинтересовала? — спросила Каталия, уже догадываясь, что ответ ей не понравится. — Я задал тот же вопрос, — Калеб пожал плечами. — По его словам, пару недель назад с ним связывался сам Палмер. Искал именно эту книгу. Имя легло в воздух тяжело, как камень. Каталия медленно прищурилась. — И ты хочешь сказать, — проговорила она, — что смерть Фанеско и внезапное появление книги у Клима — просто совпадение? — Я этого не знаю, — спокойно ответил Калеб. — И он не знает. Книга могла сменить несколько рук.  Каталия выдохнула сквозь зубы и отвела взгляд, прокручивая цепочку в голове. — Тогда другой вопрос, — сказала она, снова посмотрев на него. — Почему Клим связался с тобой? Он знает, что ты работаешь на Палмера? Или… почему он не вышел напрямую? Калеб усмехнулся — коротко, без веселья. — Потому что Клим не любит делать прямые ходы, когда на доске появляется что-то слишком крупное. Он знает, кто я для Палмера. Но он также знает, что я — не его человек до конца. Калеб говорил спокойно, но в его голосе слышалась та самая уверенность человека, который уже давно всё сложил у себя в голове. — Он не дурак, — сказал Калеб. — И ты это знаешь не хуже меня. Эта книга не из разряда «редкое издание для коллекционеров». Не очередной том Байоран с позолотой и пылью веков. За всё время, что Клим крутится в этой эксклюзивной каше, он с таким столкнулся впервые. Он сделал короткую паузу, затем продолжил: — А если учесть всё дерьмо, что сейчас происходит в городе под вывеской Stoneheart, и тот факт, что Палмер лично ищет эту книгу… два плюс два складываются без калькулятора. Книга явно не для того, чтобы подтянуть знания латыни. Вон медленно выдохнул. — Он не хочет отдавать книгу Палмеру, — сказал он скорее как констатацию, чем как вопрос. Калеб кивнул. — Именно. Но он также прекрасно понимает: не отдать он её тоже не сможет. Каталия хмыкнула, взгляд стал холоднее. — Значит, вариантов у него два, — сказала она. — Либо он отдаёт книгу добровольно. Либо её забирают силой. Она чуть наклонила голову. — А во втором случае последствия, скорее всего, заканчиваются его смертью. — Так почему он сообщил именно тебе? — вмешался Квинлан, внимательно наблюдая за Калебом. — Потому что я могу найти тех, кого эта книга может заинтересовать, — спокойно ответил он. Каталия вскинула брови поражаясь своей догадке.  — Он хочет устроить аукцион, — произнесла она с раздражённым смешком. — Снять с себя ответственность, переложить риск на других и ещё при этом заработать. — Жест доброй воли, — усмехнулась Каталия. — Попробую спасти человечество. Вдруг выйдет. А если нет…ну и похуй. Она фыркнула: — Ну просто гений. И рыбку съесть, и жопу не намочить. Под любые условия адаптируется, крыса хитрожопая. Калеб усмехнулся — коротко, почти одобрительно. — Как никогда проницательна. Он чуть подался вперёд. — Я бы на вашем месте не тянул. Связаться с ним стоит как можно быстрее. Каталия кивнула — и тут же отрезала: — Да пошёл он к чёрту. Я к нему и так заявлюсь. Ещё встречи назначать — много чести. Калеб с трудом сдержал улыбку. — Узнаю Лию. Имя прозвучало легко — слишком легко. Вон и Квинлан едва заметно дёрнулись. Ни один из них раньше не слышал, чтобы кто-то называл Каталию так. И это резануло — не ревностью даже, а ощущением скрытой близости, о которой они ничего не знали. Калеб хлопнул ладонями по коленям, спрыгнул с парапета и расправил плечи. — Что ж, — сказал он, — со своей стороны я сделал всё, что мог. Дальше вы ребята сами. Он улыбнулся, наклонился, щёлкнул Каталию по носу — привычно, почти по-домашнему. Она поморщилась. Квинлан дёрнулся раньше, чем успел это осмыслить. Не шагнул вперёд — но плечи напряглись, челюсть сжалась, а взгляд стал резким, хищным. На долю секунды в нём мелькнуло что-то опасное, инстинктивное — то самое, что не имеет отношения ни к логике, ни к ситуации. Он тут же подавил это. Заставил себя остаться на месте. Но ощущение осело внутри тяжёлым, неприятным комком: чужое прикосновение, слишком личное и позволенное. Калеб развернулся и ушёл, не оглядываясь. — Придурок, — буркнула Каталия ему вслед, доедая сэндвич и с силой откусывая следующий кусок. А Квинлан ещё несколько секунд смотрел вслед Калебу, прежде чем отвёл взгляд — и сам не понял, почему это задело сильнее, чем должно было. Повисла пауза — плотная, как натянутая ткань. Город шумел где-то в стороне, но здесь, на этом куске набережной, звук словно приглушили. — Предлагаю завтра наведаться к Климу, — сказала Каталия, ломая тишину. — Одна ты не пойдёшь, — сразу ответил Вон. Она качнула головой — спокойно, но упрямо. — Кэт… — начал он, уже зная, что разговор пойдёт по кругу. — Я могу пойти с тобой, — вмешался Квинлан. Слова прозвучали ровно, без нажима, но Вон всё равно поморщился — будто свело мышцу на лице. Он бросил короткий взгляд в сторону Квинлана, затем снова на Каталию. — Нет, — отрезала она. — К Климу я пойду с профессором. Могу взять Фета на крайняк. Клим меня не тронет. И мотива убивать нас у него нет. — Это не значит, что угроза не может появиться извне, — парировал Вон. В голосе было больше тревоги, чем злости. Каталия выдохнула, на секунду прикрыв глаза, собирая мысль. — Хорошо. Тогда так, — сказала она уже жёстче. — К самому Климу мы идём втроём. Я, профессор и Фет. Она повернулась к Квинлану. — А ты прикрываешь извне.  Затем повернулась к Вону. — Я бы предложила это тебе, но ты не можешь долго находиться на улице днём. Вон снова поморщился — на этот раз заметнее. Челюсть напряглась. — Вон… — начала Каталия, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. — Я согласен, — перебил он, подняв руки в жесте капитуляции. — Согласен. Слово далось ему нелегко. Ему это не нравилось — ни план, ни расстановка ролей, ни мысль о том, что она будет опять в опасности. Но он обещал. И поэтому держался. — Хорошо, — сказала Каталия и легко спрыгнула с парапета. — Я тогда загляну к Софии. Давно у неё не была. — Мне нужно на базу, — ответил Вон. — Я не смогу тебя проводить. Она уже вдохнула, собираясь сказать, что всё в порядке, но Квинлан опередил её. — Я могу, если ты не против, — сказал он, обращаясь к Каталии. Она посмотрела на Вона. Он встретил её взгляд — тёмный, внимательный, с тем самым напряжением, которое он даже не пытался скрыть. Ему это не нравилось. Совсем. Но выбора у него не было. Он коротко кивнул. Каталия улыбнулась — легко, почти благодарно. Подошла к Вону и быстро поцеловала его в щёку — жест привычный, тёплый, без лишних слов. Квинлан заметил это мгновенно. Не сам поцелуй — его последствия. То, как Вон слегка наклонился к ней, как его рука почти непроизвольно дёрнулась, словно хотела удержать. Как между ними на долю секунды возникло что-то цельное, замкнутое — пространство, в которое ему не было входа. Он отвёл взгляд. Слишком резко. Это было не больно. Но неприятно. Как напоминание о границе, которую нельзя переступать — и о том, что эта граница существует не для всех. Каталия уже шла в сторону улицы. Квинлан догнал её, и они двинулись прочь, оставляя Вона позади.