Часть 37

Город днём выглядел иначе — не спокойнее, а просто… оголённее. Без вечерней иллюзии, без мягких теней и теплых огней всё становилось слишком прямым: пустые витрины, закрытые кофейни, редкие прохожие, которые старались держаться ближе к свету и дальше от чужих взглядов. Воздух пах раскалённым бетоном и металлом, а ещё тревогой — той самой, что не улетучивается, даже если по улицам на время перестают ездить сирены. Каталия шла первой — привычно, уверенно, будто сама дорога подстраивалась под её темп. Профессор Сетракян держался рядом, чуть позади её плеча, опираясь на трость, но в его походке не было старческой медлительности: каждое движение было выверено, как у человека, который всю жизнь учился экономить силы для важного. Фет замыкал их тройку — с той тихой настороженностью, которая у него включалась автоматически. Он не вертел головой демонстративно, но Каталия знала: он видит всё, что происходит вокруг. Дверь к Климу находилась там, где и должна была быть. Серый вход, обшарпанный домофон, камера, спрятанная так плохо, что это выглядело почти как насмешка. Каталия нажала кнопку один раз — без привычных «пожалуйста» и «добрый день». Здесь так не разговаривали. Пауза была ровно такой, чтобы дать понять: их видят. Оценивают и решают. Щёлкнул замок. Клим встретил их без спешки. Каталию узнал сразу. — Всё-таки жива, — сказал он вместо приветствия. — А я уже начал думать, что город тебя пережевал. — Подавился бы, — хмыкнула она. — Я невкусная. Он усмехнулся и только потом посмотрел на профессора. — Значит я не ошибся, дело действительно серьёзное, — отметил он. — Ты редко приходишь не одна, и тем более — в такой компании. Фета Клим окинул коротким взглядом — без интереса, без вопросов. Просто отметил присутствие и пошёл дальше. Фет, в свою очередь, не стал лезть первым — стоял чуть в стороне, наблюдая. — Проходите, — сказал Клим. — Кофе, чай, ощущение безопасности? — Давай без иллюзий, — ответила Каталия. — Перейдем сразу к сути. — Узнаю тебя, — кивнул он. Они сели за стол. Каталия откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. Поза выглядела расслабленной, но Клим знал её достаточно давно, чтобы понимать: это не покой, а собранность перед ударом. — Итак, — начала она спокойно. — Калеб сообщил, что книга у тебя. Но до недавнего времени она находилась у Фанеско. Мы нашли его мёртвым. Квартира вычищена. Книги нет. Она на секунду прикрыла глаза, будто позволяя фактам улечься, затем снова посмотрела на Клима — прямо, без давления, но и без возможности уйти от ответа. — Как она к тебе попала? Ты ведь тоже её искал. Можешь даже не отнекиваться. Клим медленно кивнул. Ни удивления, ни раздражения — лишь признание очевидного. — Да. Ты права, — сказал он. — Пару недель назад со мной связался мистер Палмер. Лично. Спросил, известно ли мне что-нибудь о книге в серебряной обложке. Название он не произнёс, но и без этого было понятно, что речь идёт не о библиотечной редкости. Он чуть усмехнулся, без веселья. — Я ответил честно. Никогда о ней не слышал. Где искать — не знал. Последнее местоположение книги было, мягко говоря, условным. Скорее легендой, чем реальным местоположением. — Но тебя всё равно наняли, — заметила Каталия. — Да, — подтвердил Клим. — У него плохо с принятием отказов. Особенно когда он считает, что вещь уже принадлежит ему… просто ещё не доставлена. Профессор медленно кивнул, сцепив пальцы перед собой. — И всё же, — сказал он, — как книга оказалась у вас? Радригар Фанеско, насколько нам известно, был последним владельцем Оксидо Люмен. Клим выдохнул глубже, будто заранее готовясь к реакции. — Потому что он сам мне её передал. Слова повисли в воздухе. Каталия резко выпрямилась. Фет непроизвольно подался вперёд. Профессор застыл, словно кто-то выключил звук и движение одновременно. — Что? — коротко выдохнула Каталия. — Он пришёл ко мне, — продолжил Клим спокойно, но в голосе появилось что-то более жёсткое. — Один. Видимо уже понимая, что времени у него нет. Он знал, что за книгой идут. И если она останется у него — он труп. Что, собственно, и подтвердилось. Каталия прищурилась. — Но Калеб сказал, что ты не знал, — медленно произнесла она. Клим взглянул на неё внимательно. — Калебу это и не нужно было знать. Его задача — найти тех, кто может быть заинтересован в книге. Каталия на мгновение отвела взгляд, затем тихо выдохнула. — Ясно. Тишина в комнате стала плотнее. Не напряжённой — осмысленной. Такой, в которой каждый быстро прокручивал в голове последствия. — Сколько претендентов? — спросил профессор. Клим ответил без паузы: — Двое. Вы и Палмер. Точнее — его представитель. Мистер Эйхгорст. Имя легло тяжело, как холодный металл. Фет скривился первым. — Ну конечно, — пробормотал он. — А почему бы и нет. Каталия медленно кивнула. — Где и когда ты хочешь провести аукцион? — спросила она. — И какая будет стартовая цена? Клим чуть улыбнулся — не деловой, а почти человеческой улыбкой. — Через два дня. Завтра я даю сигнал, послезавтра — закрытая площадка. Возможно старый фондовый зал, выведенный из эксплуатации. Камеры, охрана, контроль входа. Он посмотрел прямо на неё. — Стартовая цена — не деньги, — сказал Клим. Каталия приподняла бровь. — Люблю, когда сначала пугают, а потом называют цифры. Клим хмыкнул, но взгляд остался серьёзным. — Основная цена — моя жизнь, — произнёс он ровно. — Тот, кто заберёт книгу, берёт на себя обязательство, что я не повторю судьбу Фанеско. Ни до аукциона. Ни после. Ни через месяц, ни через год. Он сделал короткую паузу. — А деньги — приятный бонус. Пять миллионов. Он посмотрел прямо на Каталию. — Считайте это платой за редкий артефакт. И за то, чтобы я остался дышать. Она усмехнулась уголком губ. — Скромно. — Реалистично, — поправил он. Несколько секунд они смотрели друг на друга, словно проверяя, кто первый отведёт взгляд. Не отвёл никто. Наконец Клим поднялся, подошёл к стене и набрал код. Сейф открылся почти беззвучно. Он достал плоский футляр и положил его на стол. Когда крышка была открыта, в комнате стало тише. Книга лежала внутри — серебряная обложка тускло ловила свет, словно не отражая его, а поглощая. Не выглядела древней — и от этого казалась ещё опаснее. Каталия смотрела на неё долго. Не прикасаясь. — Знаешь, — сказала она наконец, — у тебя талант находить вещи, которые приносят больше проблем, чем прибыли. Клим усмехнулся. — А у тебя — вляпываться в них по доброй воле. — Это называется верность делу, — парировала она. — Это называется плохая привычка, — ответил он и добавил мягче: — Но я рад, что ты здесь. Она кивнула. Через несколько минут они поднялись. Разговор был окончен — дальше начиналась игра. — До аукциона, — сказал Клим. — До него, — ответила Каталия. Они вышли, и дверь за ними закрылась тихо, почти уважительно — как закрываются двери после слов, которые уже нельзя вернуть назад. *** После встречи с Климом они собрались у профессора. Он обитал в старом, полузаброшенном таунхаусе на границе жилого квартала и промзоны — месте, которое не бросалось в глаза и при этом было идеально приспособлено для тех, кто привык жить между укрытиями. Первый этаж занимала импровизированная лаборатория: столы, заваленные книгами, чертежами, распечатками на разных языках, аккуратно разложенные инструменты. Выше — жилые комнаты, простые, почти аскетичные. Фет с Квинланом давно использовали это место как точку сбора: здесь было безопасно, тихо и достаточно далеко от лишних глаз. Свет был мягким, тёплым, но напряжение в воздухе чувствовалось почти физически — как перед грозой, когда всё вокруг замирает. Каталия стояла у стола, опираясь ладонями о край, и говорила спокойно, ровно и без лишних интонаций: — Аукцион состоится через два дня. Завтра Клим сообщит точное место и время. Она замолчала, позволяя информации улечься. — Кто пойдёт на сам аукцион? — спросил Вон. Каталия перевела взгляд на профессора. Не спрашивая, а скорее утверждая. — Думаю, мы с профессором пойдём вдвоём. Фет приоткрыл рот, явно собираясь возразить, но Каталия опередила его, даже не поворачивая головы: — Фет, — сказала она спокойно, но жёстко. — Ничего личного. Я правда ценю тебя. Но мои боевые навыки лучше твоих. В случае чего я смогу удержать ситуацию до прибытия подмоги. В комнате повисла короткая пауза. Фет посмотрел на неё, потом на Вона, затем молча кивнул. Без обиды и споров. Он все понимал. Пока остальные начали обсуждать маршруты отхода, возможные точки прикрытия и резервные варианты, Каталия отошла к окну. Она смотрела в тёмное стекло, за которым отражалась комната, но видела совсем другое. Она не слышала разговоров. Палмер и Эйхгорст сделают всё, чтобы книга оказалась у них. Это было очевидно. Аукцион — красивая ширма, фарс, удобный для Клима способ отсрочить неизбежное и попытаться выжить. Но бой всё равно будет. Потому что никто не собирается отступать. Ни они. Ни Палмер с Эйхгорстом. Они не уйдут без книги. И Палмер не уйдёт ни с чем. Цена — жизнь….Клим, конечно, хотел гарантий. Хотел верить, что правила будут соблюдены. Но Эйхгорст — не из тех, кто держит слово. И уж точно не тогда, когда на кону стоит «Оксидо Люмен». До неё долетали обрывки фраз: — …если это ловушка… — …точки входа… — …время реагирования… — Кэт, ты вообще нас слышишь? — голос Вона вырвал её из мыслей. Она медленно выдохнула, не отрывая взгляда от стекла, и едва заметно покачала головой. — Ловушка… — протянула она лениво, словно пробуя слово на вкус. Повернулась. Посмотрела на Вона прямо, без раздражения, без эмоций — слишком спокойно. — Нет, — сказала она. — Там не будет ловушки. Пауза. — Там будет бойня, — она слегка дернула плечами. Тишина в комнате стала плотной. Даже Фет перестал двигаться. Каталия продолжила, уже деловым тоном: — Поэтому нам понадобятся все твои люди, — сказала она Вону. — Как только аукцион будет разыгран, вы должны в кратчайшее время добраться до здания, это если аукцион будет проходить тет-а-тет. Если будет возможность скрыться в самом помещении, используем её. Я не думаю, что Эйхгорст придёт один, но и легион он туда не потащит. Основной удар будет после того, как книга окажется у победителя. Она чуть наклонила голову. — К этому моменту вы должны быть рядом. Там будут и люди Клима. Но я не знаю, чью сторону он выберет, когда всё начнётся. Все согласно кивнули. Без лишних вопросов. Квинлан повернулся к Вону и сказал ровно, без пафоса: — Я буду с вами. Вон посмотрел на него коротко, внимательно, и кивнул: — Хорошо. План был принят. А в воздухе всё ещё висело ощущение того, что времени осталось меньше, чем им хотелось бы думать. *** Место и время Клим назначил с нарочитой точностью — как делают люди, которые слишком хорошо понимают цену минутам. Через два дня. 22:15. Старое здание муниципального архива на окраине Манхэттена. Официально — закрыто на реконструкцию. Фактически — идеальная коробка: бетон, высокие потолки, один основной вход, два аварийных выхода и достаточно «мёртвых зон», чтобы всё пошло не по плану. Каталия и профессор пришли заранее. Они стояли на втором уровне — на узком балконе, выходящем в центральный зал, откуда открывался отличный обзор на вход и пространство внизу. Свет был приглушён, лампы работали через одну, создавая резкие тени. Воздух пах старой бумагой, пылью и чем-то металлическим — как всегда бывает в местах, где давно не было людей. — Он любит театральность, — негромко заметил профессор, наблюдая за залом. — Это не театр, — отозвалась Каталия, не отрывая взгляда. — Это контроль. Клим не чувствует себя в безопасности, если не видит всех сразу. Внизу начали появляться первые фигуры. Люди Клима — рассредоточенные, неброские, но слишком внимательные, чтобы быть просто охраной. Каждый знал свою точку. Каждый держал руку близко к куртке. Каталия скользнула взглядом дальше — туда, где тени были гуще. Там, вне зоны прямого света, уже находились люди Вона. Не кучно, не демонстративно — пара у колонн, двое ближе к выходу, ещё один у лестничного пролёта. Они не смотрели друг на друга, но были связаны тем самым напряжением, которое невозможно сыграть. Чуть поодаль — Квинлан. Отдельно. Как всегда. Он стоял так, чтобы видеть всё сразу: вход, балкон, боковой проход. Его присутствие не бросалось в глаза, но пространство вокруг него будто сжималось. — Все на местах, — тихо сказала Каталия. — Тогда он скоро появится, — ответил профессор. И Клим не заставил себя ждать. Он вышел из боковой двери — спокойный, собранный, в дорогом, но неприметном костюме. В руках — кейс. Тот самый. Он оглядел зал, задержал взгляд на балконе и едва заметно кивнул Каталии. Не как союзнику, а как человеку, который понимает правила игры. Они спустились вниз. Через несколько секунд двери снова распахнулись снова. Эйхгорст вошёл так, будто это здание принадлежало ему. Без спешки. Без суеты. С той холодной уверенностью, которая не нуждается в подтверждениях. Его улыбка была тонкой, почти вежливой — и совершенно мёртвой. — Профессор, — произнёс он, заметив его первым. — Как приятно видеть, что вы всё ещё любите антиквариат. — А вы всё ещё любите приходить туда, где вам не рады, — спокойно ответил профессор. Каталия вышла из-за плеча профессора. — Мистер Эйхгорст, — сказала она ровно. — Надеюсь, вы не рассчитывали на дружескую атмосферу. — О, — улыбнулся он. — Я рассчитываю исключительно на результат. И тут она увидела его охрану. Взгляд зацепился мгновенно — не за оружие, не за построение, а за лицо. Калеб шёл чуть позади Эйхгорста, без показной важности, но слишком близко, чтобы быть случайным сопровождением. Его взгляд был спокойным, собранным — профессиональным….Слишком профессиональным. «Какого чёрта, Калеб? Ты не настолько близко к Палмеру. Или всё-таки да?» Мысли вспыхнули резко — и тут же погасли. Разбираться было некогда. Клим встал в центре зала. — Господа, — произнёс он, поднимая кейс на уровень глаз. — Начнём без лишних прелюдий. Стартовая цена — пять миллионов долларов. Он открыл кейс ровно настолько, чтобы серебряная обложка мелькнула в свете ламп — холодная, тяжёлая и настоящая. — Теперь посмотрим, кто из вас готов предложить больше. Клим достал телефон неторопливо, почти подчеркнуто спокойно — так люди делают только тогда, когда знают: сейчас на них смотрят все. Он отошёл на полшага, будто отделяя себя от зала, и набрал номер. В этот момент тишина стала почти физической. Она навалилась на плечи, сжала грудь. Было слышно, как где-то под потолком гудит вентиляция, как скрипит старая балка, как кто-то из охраны едва заметно переступил с ноги на ногу. Даже дыхание людей стало осторожным, приглушённым — словно любой лишний звук мог спугнуть хрупкое равновесие. Каталия стояла неподвижно. Внутри у неё всё было натянуто, как струна. Не страх, а холодная концентрация. Она знала этот момент: когда решение уже принято, но ещё не объявлено, и мир висит между «поздно» и «можно было иначе». Она скользнула взглядом по залу, отметила напряжение в плечах людей Вона, неподвижность Квинлана, слишком прямую осанку Калеба рядом с Эйхгорстом. «Сейчас», — подумала она. «Именно сейчас всё станет ясно». — Счёт профессора, — сказал Клим. — Подтвердите сумму. Профессор не шелохнулся. Лицо его было спокойным, почти отрешённым, но Каталия знала его достаточно хорошо, чтобы увидеть микроскопическое напряжение в уголках глаз. Он уже мысленно прошёл этот путь до конца — и был готов заплатить цену. Любую. Деньги здесь давно перестали быть просто деньгами. Щелчок. Голос в трубке — сухой, банковски безличный — подтвердил операцию. — Семь миллионов восемьсот девяносто девять тысяч долларов, — произнёс Клим, поднимая взгляд и глядя прямо на профессора. На секунду в зале словно что-то сдвинулось. Каталия уловила, как Эйхгорст чуть наклонил голову — жест почти вежливый, почти светский. Но за ним скрывалось раздражение. Не ярость ещё — нет. Пока только расчёт и холодное несогласие. — Впечатляет, — произнёс он мягко, глядя на профессора. — Я всегда говорил, что вы умеете расставлять приоритеты. — В отличие от вас, — ответил профессор так же спокойно, — я не привык экономить на будущем. Каталия не отвела взгляда от Эйхгорста. Его глаза были тёмными, цепкими, и в них уже начинало проявляться что-то другое — неуверенность? Нет. Злость, аккуратно запертая под слоями воспитанной жестокости. Клим тем временем набрал следующий номер. — Счёт мистера Эйхгорста. Секунды потянулись мучительно долго. Каталии показалось, что время растянулось, как вязкая субстанция. Она чувствовала, как сердце бьётся ровно, слишком ровно — признак того, что тело готовится к резкому скачку. Где-то за спиной кто-то сжал оружие. Квинлан едва заметно сместил вес — на ту ногу, с которой удобнее делать первый шаг. Эйхгорст стоял неподвижно, но напряжение в нём стало ощутимым, почти осязаемым. Он не сомневался в деньгах — он сомневался в людях. А это бесило куда сильнее. Щелчок. — Семь миллионов восемьсот восемьдесят тысяч долларов, — сказал Клим. Пауза. Она была короткой — но в ней уместилось слишком многое. Каталия медленно выдохнула. Это было не облегчение, а готовность. Профессор прикрыл глаза на долю секунды, словно подтверждая самому себе: да, всё именно так, как должно было быть. Эйхгорст же замер — и в этом замирании было что-то опасное. Он поднял взгляд на Каталию. — Вы действительно думаете, — произнёс он тихо, почти ласково, — что цифры что-то решают? Она встретила его взгляд без тени сомнения. — Сегодня решает аукцион, — ответила она. — Но вы же не за этим сюда пришли. — Победитель определён, — произнёс Клим ровно, почти безэмоционально. — Книга остаётся у профессора. Секунду в зале стояла тишина. А потом воздух словно лопнул. Лицо Эйхгорста дёрнулось — едва заметно, но этого было достаточно. Вежливая маска сползла, обнажив не холод, а сдерживаемую, яростную злобу. — Это невозможно, — произнёс он негромко, но в голосе уже дрожала ярость, сдавленная, как пружина. — Вы даже не представляете, что только что сделали. Профессор выпрямился. В его взгляде не было торжества — только тяжёлая, осознанная решимость. — Напротив, — ответил он спокойно. — Я понимаю это лучше, чем вы думаете. Эйхгорст шагнул вперёд. Пол — слишком громко — отозвался под его обувью. Сопровождающие едва заметно сдвинулись, напряжение прокатилось по залу, как электрический разряд. — Я не уйду отсюда без книги, — сказал он тихо. Слишком тихо. — Ни сегодня. Ни когда-либо ещё. Каталия почувствовала, как у неё внутри всё холодеет — и тут же закипает. Она шагнула вперёд на полкорпуса, встала рядом с профессором, взглядом уперлась в Эйхгорста — жёстко, без страха и иллюзий. — Тогда вы зря сюда пришли, — сказала она ровно, но в каждом слове звенела злость. — Потому что сегодня вы ничего не заберёте. Эйхгорст медленно повернул к ней голову. В его глазах больше не было дипломатии. Только ярость и обещание. — Это мы еще посмотрим, — прошипел он. Каталия почувствовала это раньше, чем осознала — тело напряглось само, мышцы свело, будто мир щёлкнул переключателем. Всё внутри собрано, выверено, готово рваться вперёд. Ни страха. Ни сомнений. Только холодная, ясная готовность. Квинлан сдвинулся с места почти незаметно — на полшага, ровно настолько, чтобы стать между угрозой и теми, кого нужно было защитить. В нём не было суеты. Лишь хищная сосредоточенность, как у существа, для которого бой — не хаос, а естественное состояние. По периметру люди Вона начали движение. Без команд и слов. Плечо к плечу, оружие вниз — пока ещё вниз — но пальцы уже лежали там, где нужно. Это был не приказ. Это был инстинкт, отработанный сотнями подобных моментов. Клим медленно закрыл кейс. Щелчок замка прозвучал слишком громко, как точка в конце предложения. Он устало провёл рукой по лицу и вздохнул. — Тогда, господа, — сказал он с тихой, почти обречённой иронией, — мы переходим к той части, которую я очень надеялся избежать. На долю секунды мир замер. А потом тишину разорвал первый выстрел. И всё, что ещё мгновение назад называлось переговорами, перестало существовать. Звон разбитого стекла прозвучал как приговор. Не громкий — хлёсткий. Такой, от которого внутри что-то обрывается ещё до того, как разум успевает понять, что произошло. Сначала — один удар. Короткий, пробный, будто кто-то проверял, выдержит ли мир. Потом второй — уже увереннее. А затем окна просто перестали существовать. Стекло взорвалось внутрь, рассыпавшись острыми росчерками света. Осколки полетели дождём — свистящим, беспощадным, впивающимся в стены, пол, мебель. И вместе с ними в зал ввалились стригои. Они не прыгали — они врывались. Падали на пол, перекатывались, тут же вскакивали, будто сама гравитация для них была необязательной. Из их глоток вырывалось хриплое, влажное шипение — звук, от которого холод пробегал по позвоночнику. Их было много. Крики людей утонули в визге металла и стекла. Запах пыли, крови и озона мгновенно заполнил пространство. Тело среагировало раньше мысли — как и всегда. Мир сузился до траектории движения, до точек угрозы, до единственного приоритета.  Им был профессор. Книга была у него. Клим успел сунуть кейс ему в руки за мгновение до того, как ад прорвался внутрь, и теперь этот чёртов кейс значил больше, чем все жизни в зале вместе взятые. — За мной, — бросила Каталия коротко, не оборачиваясь, уже смещаясь в нужную позицию. Она встала перед профессором, словно закрывая его собой от всего мира. Не пафосно. Не демонстративно. Просто — как встают щитом те, кто знает: отступать некуда. Первые стригои налетели почти сразу. Каталия встретила их без паузы, словно бой уже давно был просчитан. Она шагнула вперёд ровно настолько, сколько требовалось, и нанесла удар точно в уязвимую точку — не сильнее, чем нужно, не слабее, чем позволительно. Тело среагировало само, без эмоций. Разворот корпуса был чистым, экономным, и следующий удар лёг глубже, завершая начатое. Кинжал вошёл с сухим, почти будничным хрустом, и визг оборвался прежде, чем успел оформиться в крик. Каталия уже двигалась дальше, не глядя на падающее тело — для неё оно перестало существовать в тот же миг, как перестало быть угрозой. Она чистила пространство — метр за метром. Держала линию, не давая им сомкнуться, не позволяя числу превратиться в преимущество. Каждый её шаг был расчётом, каждое движение — ответом. Один стригой попытался обойти справа — она встретила его локтем, развернулась и добила коротким ударом. Слева — рывок. Справа — тень. Она чувствовала их не глазами, а кожей. Ещё один — почти вплотную. Она ушла вниз инстинктивно, позволив телу противника пролететь над собой, и в тот же миг развернулась, вонзая лезвие снизу вверх. Серебро вошло мягко, почти без сопротивления. Тело дёрнулось, выгнулось, и тяжело рухнуло к её ногам, забрызгав пол белёсой, густой кровью. Она уже двигалась дальше. Слева еще двое. Один быстрый, второй тяжёлый, но опаснее первого. Каталия сделала короткий шаг навстречу, ударила первого по колену — сухой хруст, визг — и, не останавливаясь, развернулась ко второму. Его когти полоснули воздух там, где секунду назад была её шея. Она перехватила руку, вывернула, врезала локтем в лицо и добила коротким, почти ленивым движением. — Кэт! Голос прорезал хаос. Квинлан пробился к ним, словно клин, разрезающий плотную массу. Его движения были лишены эмоций — сухие, точные, убийственно экономные. Он не дрался, а уничтожал. Удар — падение. Поворот — смерть. Для него бой был не вспышкой адреналина, а родной средой, в которой он ориентировался без усилий. Он встал рядом с профессором, почти полностью заслоняя его собой. Каталия бросила на него быстрый взгляд — короткий и оценивающий. — Берёшь его на себя, — сказала она, не повышая голоса. Квинлан кивнул. Этого было достаточно. Она отступила на шаг, передавая защиту, и впервые за всё время позволила себе оглядеть зал. Картина была адской. Люди Клима держались кучно, сбившись в плотный узел. Они отбивались яростно, отчаянно, уже без стройности, но и без паники. Кто-то прикрывал спину другому, кто-то стрелял почти в упор, кто-то тащил раненого, оставляя за собой тёмные полосы крови. Сам Клим был среди них — с оружием в руках, злой, собранный, лишённый своей обычной иронии. Он кричал короткие команды, отбивал атаки, действовал жёстко и без сантиментов. Чуть дальше, ближе к разрушенным окнам, Вон и Марек держали свой участок. Вон двигался иначе — холодно и выверенно. Ни одного лишнего жеста. Выстрел — шаг в сторону. Удар прикладом и разворот. Он не гнался за количеством, он блокировал атаки ещё до того, как их успевали нанести. Закрывал собой людей, вытаскивал тех, кто падал, сбивал стригоев с траекторий, будто читал бой на несколько секунд вперёд. Марек работал рядом — грубо, мощно, прикрывая фланг, не давая им обойти. И тогда Каталия увидела Калеба. Пространство вокруг него вело себя неправильно: слишком ровно и слишком направленно. Не хаос, не случайность, а давление. Его оттесняли в боковое помещение методично, шаг за шагом. Сначала трое. Потом — четверо. Они не бросались вслепую, не рвались на него, как на остальных. Они загоняли его. Калеб держался. Убивая быстро, жёстко и без паники. Отбивался, смещался, не давая сомкнуться полностью. Но стены были слишком близко, а выход — слишком узким, и темп — не в его пользу. Пространство сжималось, как петля. Слишком быстро и целенаправленно. Тело уже сделало шаг в его сторону — резкий, бездумный, почти инстинктивный. И именно в этот момент ей перекрыли путь. Фигура в чёрном возникла перед ней будто из воздуха. Эйхгорст двигался спокойно — пугающе спокойно — среди криков, выстрелов и хруста костей, словно бой был не более чем шумным фоном. Его походка была неторопливой, выверенной, будто он не спешил, потому что знал: время работает на него. Его взгляд нашёл Каталию сразу — без поиска и сомнений. И на губах появилась та самая тонкая, ядовитая улыбка, от которой хотелось бить первой и без предупреждения. — Мисс Морено, — произнёс он мягко, почти вежливо. — Не стоит так переживать… за друзей. Он сделал едва заметную паузу. Слово друзей прозвучало с особым нажимом — как издёвка, как лезвие, проведённое по открытому нерву. И в этот миг всё сложилось. «Калеб здесь не случайно. Его раскрыли, а сейчас просто убирают. Почему не убили сразу, хотели устроить показательную казнь?» — промелькнуло в мыслях у Каталии.  Палмер понял, кто и зачем всё это время сливал информацию. Понял, где утечка, где сбой в системе. И теперь от Калеба избавлялись — не в спешке, не в ярости, а аккуратно. Как использованный инструмент, который больше не нужен и потому подлежит утилизации. Каталия почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло. Холодная, чистая ярость поднялась из глубины — ровная, сосредоточенная, смертельно ясная. Та, при которой мир сужается до одной задачи и одного препятствия. Она посмотрела на Эйхгорста — без ненависти, без эмоций. Только расчёт. — Уйди с дороги, — сказала она тихо. Её голос был спокойным. Слишком спокойным для просьбы. Эйхгорст рассмеялся — негромко, почти с удовольствием. — Боюсь, — ответил он, наклоняя голову, — сегодня это невозможно. Он атаковал первым. Не шагнул, а просто исчез. Воздух перед Каталией словно схлопнулся, и уже в следующую долю секунды удар пришёлся сверху — слишком быстро, чтобы отследить глазами. Это была не человеческая скорость. И не безумная, рваная ярость стригоя. Это было нечто иное: выверенное, хищное и  идеально контролируемое. Каталия среагировала инстинктивно. Металл столкнулся с металлом, Эйхгорст успел прикрыться арматурой. И звон разорвал пространство, будто кто-то ударил по натянутой струне. Искры вспыхнули ослепляюще ярко. Удар отбросил её на шаг назад, плечо онемело, вибрация прошла через кость, врезалась в позвоночник. Она не стала удерживать позицию. Скользнула в сторону — низко, почти касаясь пола, в тот самый миг, когда Эйхгорст снова оказался там, где её уже не было. Его следующий выпад рассёк воздух с сухим свистом. Если бы она замешкалась хотя бы на вдох — он бы разорвал её надвое голыми руками. Он двигался рывками. Сверхскорость ломала ритм боя, сбивала восприятие. Он появлялся сбоку, сверху, почти за спиной, заставляя пространство работать против неё. Каждый его удар нёс чудовищную силу — такую, что один прямой контакт означал бы перелом, если не смерть. Но за этой скоростью скрывалась инерция. Каталия уловила это почти сразу. Эйхгорст был быстрым — неоспоримо. Но каждое его движение имело массу. Каждый рывок требовал микросекунды на возврат и на стабилизацию. Она не пыталась его догнать. Она пережидала. Подсечка — пустота. Удар — мимо. Он прошёл слишком быстро — и пролетел дальше, чем рассчитывал. Каталия развернулась на носке, позволив его плечу скользнуть мимо, и ударила — коротко, точно, в сустав. Он успел отдёрнуть руку, но её лезвие всё равно задело плоть, оставив глубокий, дымящийся след. Серебро шипело, входя в заражённую ткань. Эйхгорст отскочил — мгновенно, почти телепортом, оказавшись у стены. — Ты адаптируешься, — произнёс он, и в его голосе впервые появилось что-то живое. — Удивительно. Он рванулся снова. Теперь — быстрее. Грубее и злее. Он оказался перед ней, пальцы сомкнулись на её предплечье, как тиски. Сила была запредельной — сустав протестующе хрустнул. Он уже тянул её на себя, готовясь врезать вторым ударом, сокрушающим. Каталия не сопротивлялась. Она позволила, ровно на одно короткое, смертельно опасное мгновение. Каталия шагнула вперёд, сама сокращая дистанцию, ломая ему расчёт, и врезала коленом снизу вверх — жёстко, без замаха, вкладывая в движение всё: страх за Калеба, холодную ярость, накопленную за годы. Удар пришёлся точно в корпус. Воздух вырвался из Эйхгорста с хриплым, нечеловеческим звуком. Он отшатнулся, но не упал. Эйхгорст выпрямился почти сразу — медленно, с пугающей устойчивостью существа, которое слишком давно перестало быть живым. Маска спокойствия треснула. В глазах мелькнула ярость. — Впечатляет, — процедил он. — Но ты всё равно… Он не договорил. Каталия уже была в движении. Она рванулась вперёд — не быстрее его, но опережая. Обманным движением увела корпус влево, вынудив его сместиться следом, и в ту же секунду развернулась, ныряя под его блок. Удар пришёл справа. Короткий. Хищный. Абсолютно выверенный. Кинжал не просто вошёл, оно вгрызся. Лезвие прошло по диагонали, разрывая плоть, дробя кость. Раздался сухой, мерзкий хруст, и белёсая кровь брызнула дугой, забрызгав пол и стены. Правая рука Эйхгорста повисла под невозможным углом. Он закричал. По-настоящему. Это был не рык и не шипение — это был крик боли и ярости, вырвавшийся помимо воли. Он отшатнулся, пятясь, зажимая изувеченную руку, лицо исказилось, глаза налились ненавистью и неверием. Каталия шагнула следом, готовая закончить. Но Эйхгорст уже отступал, резкими, рваными скачками, исчезая в дыме и хаосе, оставляя за собой кровавый след. — Это не конец, — прошипел он, и в его голосе не осталось ничего, кроме обещания. Каталия остановилась, но не бросилась за ним. Сейчас был другой приоритет. Она остановила огляделась и увидела Клима почти сразу. Он держался из последних сил. Людей вокруг него было слишком мало, а противников — слишком много. Стригои наседали волнами, теснили, ломали строй. Его движения стали резче, злее, без прежней иронии — только чистое упрямство человека, который отказывается падать, пока ещё может стоять. Каталия рванулась к нему. Она прорезала пространство, как лезвие: удар — толчок — выстрел почти в упор. Кинжал входил в плоть без пауз, без колебаний. Она не замедлялась, не оглядывалась, просто шла вперёд, оставляя за собой мёртвые тела и расчищенный путь. Встала рядом с Климом, почти сразу — спина к спине. Последний стригой рухнул от её удара, и она тут же схватила Клима за ворот куртки, не давая ему ни секунды на протест. — Идём. — Аварийный выход, — выдохнул он, тяжело переводя дыхание. — Там чисто. Они прорвались к нему удивительно быстро — слишком быстро, чтобы это было случайностью. Коридор был пуст, двери распахнуты, словно кто-то заранее расчистил дорогу, оставив её именно для них. У самой двери Клим задержался на мгновение. — Квартал оцеплён, — сказал он быстро, почти шёпотом. — Заминирован полностью. Люди Палмера здесь. И он сам… недалеко. Каталия лишь кивнула. — Спасибо. Он посмотрел на неё устало, с кривой, горькой усмешкой — без сарказма, без привычной бравады. — Тебе спасибо, и берегите книгу. И, не оглядываясь, исчез за дверью. Каталия развернулась обратно. Бой догорал. Оставшиеся стригои падали один за другим, как тени, лишённые опоры. Вон добивал последнего у стены — хладнокровно, без лишних движений. Квинлан стоял перед профессором, весь забрызганный чужой кровью, но целый, держа кейс так, словно в нём действительно находился последний якорь этого мира. Каталия не остановилась. Она уже бежала. Туда, где в последний раз видела Калеба. *** Вон не следил за Каталией во время боя. Не потому, что не хотел — потому что не мог. Слишком много было вокруг. Слишком плотно сжималось пространство. Бой не давал роскоши выбирать, за кем смотреть: каждую секунду кто-то падал, кто-то кричал, кто-то требовал прикрытия. Он держал линию, потому что если бы она рухнула — рухнуло бы всё. Марек работал слева, почти беззвучно, как тень: выстрел — шаг — снова выстрел. Он прикрывал проход, не пуская стригоев внутрь, и каждый его выстрел был экономен, будто патроны и время были равной ценностью.  Риорн держал центр, тяжело, грубо, на силе и ярости — ломал атаки в лоб, оттаскивал раненых, отбивал тех, кто пытался прорваться к профессору. Тайрис метался между ними, закрывая бреши, появляясь там, где секунду назад было пусто, и исчезая прежде, чем туда успевали добраться враги. Элиана работала из глубины — прикрытие, расчистка, быстрые решения, короткие команды, которые резали хаос на управляемые куски. Сам Вон был в самом центре этого узла. Выстрел. Удар. Смена позиции. Прикрыть. Поднять. Снова вперёд. Он не думал — он действовал. Лишь когда давление начало спадать, когда атаки стали реже и стригои начали падать не волнами, а поодиночке, он позволил себе оглядеться шире. Первым он увидел Квинлана. Тот стоял перед профессором, чуть впереди, словно живой щит. Весь в чужой крови, с напряжённой, собранной позой — не расслабляясь ни на секунду. Кейс был у профессора, и Квинлан держался рядом с ним так, будто весь мир сейчас сводился к одному простому правилу: не подпустить. Профессор выглядел бледным, но живым. Сжатые губы, взгляд цепкий, ясный — он держался, как человек, который слишком много видел, чтобы позволить себе паниковать. Вон кивнул сам себе. Живы. И только тогда до него дошло. Каталии не было. Он быстро скользнул взглядом по залу — по телам, по своим людям, по оставшимся противникам, по углам и проёмам. Нет. Ни здесь. Ни рядом. И уже в последний момент — почти на инстинкте — он заметил движение. Фигура метнулась к боковому помещению. Быстро и целеустремлённо. Слишком знакомо, чтобы ошибиться. Вон выругался сквозь зубы — не вслух — и сделал шаг в ту сторону, уже зная: если она ушла туда одна, значит, там происходит нечто куда опаснее, чем всё, что осталось позади. *** Каталия ворвалась в помещение почти на бегу — и сразу замерла. Комната была узкой, вытянутой, чем-то напоминающей подсобное хранилище: бетонные стены, потрескавшаяся плитка, вдоль одной из стен — перевёрнутые ящики, металлические стеллажи, часть которых была снесена в драке. В воздухе висел тяжёлый запах пыли, крови и озона — следы выстрелов и разорванного пространства. Свет моргал, лампа под потолком покачивалась, отбрасывая рваные тени. Посреди всего этого хаоса она увидела Калеба. Калеб сидел на полу, прислонившись спиной к груде обломков — кажется, это был рухнувший стеллаж, перемешанный с ящиками и осколками бетона. Рядом валялись тела стригоев — перекрученные, мёртвые, с вывернутыми конечностями, словно он дрался до последнего и не собирался отступать ни на шаг. Его дыхание было ровным, но слишком медленным. Не боевым. Спокойным. Неуместно спокойным. Первым порывом было выругаться. Резко, зло, с облегчением — спросить, какого чёрта он тут расселся, почему не ушёл, почему снова полез туда, где смерть ходит рядом, как старая знакомая. Она сделала шаг, потом второй. И тогда увидела…..Укус. На шее — чуть ниже линии челюсти. Чёткий, безошибочный. Свежий. Кожа вокруг была воспалённой, темнела, словно тело уже начинало сдавать позиции, признавая чужую волю внутри себя. Мир не рухнул с грохотом. Он просто… остановился. Каталия застыла, не в силах сделать вдох. Всё, что было до этого — бой, Эйхгорст, аукцион, шум, крики — отступило, как будто кто-то резко убрал звук. Осталась только эта точка в пространстве. Этот укус и этот человек. Калеб поднял на неё глаза. В них не было страха. Только тихая, почти домашняя ирония. Тёплая и привычная. Та самая, от которой всегда становилось легче — и от которой сейчас было невыносимо больно. Слёзы хлынули внезапно, без предупреждения. Не рывком, не истерикой — они просто начали течь, тяжёлые, горячие, скатываясь по щекам и срываясь вниз, будто тело поняло раньше разума. Каталия даже не моргнула — смотрела на него, и слёзы текли сами, застилая зрение, размывая контуры, но не позволяя отвернуться. Она рухнула перед ним на колени, будто ноги перестали держать. Резко, неловко, даже не почувствовав удара. Рука сама нашла его плечо и сжала — сильно, до побелевших костяшек, словно если сжать достаточно крепко, можно вытащить его обратно. Вырвать. Не дать уйти. Её взгляд впился в его лицо — жадно, отчаянно, будто она пыталась запомнить каждую черту: линию губ, тень усталости под глазами, знакомую складку у переносицы. Слёзы продолжали литься, одна за другой, молча, без звука, и всё, что она чувствовала, отражалось только в глазах. В них было всё сразу: отрицание, боль, ярость, бессилие и любовь — слишком глубокая, чтобы её можно было спрятать или объяснить. Она не сказала ни слова. И именно в этом молчании было сказано больше, чем в любом крике. *** Первым в комнату вошёл Вон. Он шагнул внутрь резко, по-боевому — и тут же остановился, словно налетел на невидимую стену. За его спиной, на полшага позже, появился Квинлан. Оба они увидели одно и то же — и поняли всё мгновенно и без слов. Каталия стояла на коленях перед Калебом. Не просто стояла — вцепилась в него, как в последнюю точку опоры в мире, который только что треснул и поехал. Её рука сжимала его плечо с отчаянной, почти болезненной силой, будто если отпустить — он исчезнет окончательно. Она не двигалась. Только слёзы текли по лицу — тихо, непрерывно, без всхлипов и звука. Вон видел многое. Видел страх, видел боль, видел смерть — свою и чужую. Но такого взгляда он не видел никогда. В нём не было истерики. Не было паники. Там было чистое, оголённое разрушение. Потеря, от которой не кричат — потому что крик уже ничего не меняет. И Вон понял — почти физически, как удар под рёбра. Ей больно не просто потому, что он умирает. Ей больно так, как бывает только тогда, когда рвут самое живое и самое глубинное, то, что не защищают словами и не показывают миру. Он чувствовал эту боль кожей. Она проходила сквозь него, как холодный ток, ломая привычную броню, поднимаясь изнутри. Потому что боль любимого человека не остаётся снаружи — она ищет, за что зацепиться, и находит. Вон сжал кулаки, не делая ни шага вперёд. Он знал: сейчас нельзя. Нельзя вторгаться, нельзя закрыть собой, нельзя утешать привычным способом. Есть утраты, в которые нельзя войти вдвоём — даже если любишь. И от этого понимания ему стало больнее, чем от любой раны. Потому что он был рядом и ничем не мог помочь. Квинлан обратил внимание на укус. Его зрение, привыкшее выхватывать детали, уловило это раньше, чем разум успел отреагировать. Его внутренности будто сжало в кулак. Он знал, что это значит. Знал слишком хорошо. Калеб медленно опустил голову. Каталия не шелохнулась. Он потянулся к полу и поднял пистолет — свой. Не стандартный, не серийный. SIG Sauer P226, модифицированный специально под него: усиленный затвор, переработанный спуск, серебряная начинка, выверенная под его руку до миллиметра. Оружие, собранное как продолжение тела — надёжное, точное, без компромиссов. Он привычным движением вынул магазин, проверил, щёлкнул затвором, начал перезаряжать — спокойно, методично, будто это был обычный рабочий ритуал. И только тогда заговорил: — Я облажался, Лия. Голос был ровным. Без пафоса и жалости к себе. Каталия смотрела на него всё тем же взглядом. Слёзы продолжали течь, стекали по подбородку, капали на пол, но лицо оставалось неподвижным — словно эмоции больше не могли найти выход через мимику. — Палмер перевозит какой-то груз через Египет, — продолжил Калеб, вставляя магазин и проверяя затвор. — Что именно — не знаю. Я успел только накладные глянуть. Но там дерьмо. Большое. Слишком много скрыто даже от его собственных людей. Похоже, старик конкретно обосрался перед Хозяином. Вон слушал — и не слышал. Слова доходили с опозданием. Его взгляд был прикован к ним двоим — к тому, как они смотрят друг на друга. Не как напарники. Что-то глубже и роднее. Калеб закончил с пистолетом. Каталия медленно поднялась. Ноги её не слушались — будто тело забыло, как вообще стоять. Взгляд стал стеклянным, пустым, опасно спокойным. Калеб поднял голову. — Похоже, дальше тебе придётся идти самой… — он чуть усмехнулся, уголком губ. — Сестрёнка. Слово упало в пространство, как граната без взрыва. Вон ощутил, как грудь сдавило так, будто кто-то сжал сердце в кулак. Всё встало на свои места — резко и без пощады. Каждый их взгляд. Каждая пауза. То, как Калеб говорил с ней, не боясь, не объясняясь, не оправдываясь. Как он защищал её так, будто это было не выбором, а природой. Это осознание было не просто болью — это было ощущение собственной слепоты. Ему стало тяжело дышать. Квинлан замер. Ему хотелось сделать хоть что-нибудь. Закрыть её собой. Забрать часть этого удара. Он привык быть тем, кто принимает боль — чужую, лишнюю, и ненужную. Но сейчас боль была не врагом. Она была частью прощания. И Квинлан остался там, где стоял, позволяя ей пройти через это, не вмешиваясь и не ломая момент. Калеб протянул Каталии пистолет. — Окажи последнюю услугу своему брату, — криво усмехнулся он. Она взяла оружие. Пальцы сомкнулись вокруг рукояти автоматически, как по памяти. Руки не дрожали. Ни на миллиметр не дернулись. Только дыхание стало глубже, тяжелее — как перед прыжком в пропасть. Калеб посмотрел на неё так, как смотрят, когда слов больше не нужно. В этом взгляде было всё: детство, общее прошлое, несказанное, защита, вина и любовь — без условий и без сроков. — До самого конца, — тихо сказал он. Каталия сглотнула. Слёзы продолжали течь, но голос был твёрдым. — До самого конца. И выстрел оборвал всё. *** Звук словно не разлетелся по комнате, а был втянут внутрь стен, в бетон и в воздух. После него не осталось ничего, кроме звенящей тишины, такой плотной, что она давила на уши сильнее любого шума. Кровь медленно растекалась по полу. Тело Калеба обмякло, лишённое напряжения и борьбы. Он больше не держался — ни за жизнь, ни за этот мир. Каталия не шевельнулась. Она стояла над ним ровно, неподвижно, будто выстрел был не действием, а точкой в давно прочитанном предложении. Лицо — собранное, почти спокойное. Ни дрожи, ни искажения. Только глаза. Пустые. В них не отражалось ничего. И именно это пугало сильнее всего. Вон почувствовал, как внутри него что-то сжалось болезненным узлом. Он ждал крика. Истерики. Что обычно делают люди в такой ситуации. Любой человеческой реакции. Но Каталия выглядела так, словно в ней разом выключили всё — боль, ярость и жизнь. Дверь распахнулась. В помещение вошли профессор, Марек, следом — бойцы отряда. Их взгляды сразу нашли тело на полу. Потом — Каталию. И никто не задавал вопросов. Потому что ответы были очевидны и слишком тяжёлы, чтобы произносить их вслух. Каталия присела рядом с Калебом. Движения — точные, спокойные, почти деловые. Она отстегнула от его предплечья тактический планшет — плоское устройство, закреплённое на гибком креплении, с усиленным корпусом и встроенным экраном. На нём ещё светилась карта: этажи, маршруты, отметки, альтернативные выходы, зоны риска. Она протянула планшет Мареку. — Клим сказал, что квартал заминирован и окружён, — произнесла она ровным, бесцветным голосом. — Люди Палмера здесь. Как и он сам. Когда они появятся, лишь вопрос времени. В планшете схема безопасного отхода из здания. Бери Риорна и уводи профессора. Мы прикроем. Марек на секунду задержал взгляд на устройстве, затем — на ней. — Откуда ты знаешь, что там точно есть карта? — спросил он. Каталия даже не посмотрела на него. — Я знаю своего брата, — ответила она так же ровно. — Он не пришёл бы сюда неподготовленным. Марек коротко кивнул. Без лишних слов. Он передал планшет Риорну, жестом указал профессору на выход, и они быстро исчезли за дверью. Каталия повернулась к Тайрису и Элиане. — Найдите Лара, — сказала она. — Скажите, чтобы не оставлял Софию одну. Они молча кивнули. Элиана, помедлив, всё же спросила: — Вам не нужна помощь? Каталия повернула голову медленно. Посмотрела сквозь неё, будто вопрос был задан не ей. — Лично мне — нет, — ответила она. — Им… не знаю. Она кивнула в сторону Вона и Квинлана. Тайрис и Элиана переглянулись, и она глянула на командира. Вон коротко дал команду, чтобы ребята не задерживались. В комнате остались трое. Каталия начала разоружаться. Сняла ножны, сбросила крепления, освободила портупею, стянула бронежилет и отбросила его в сторону. Всё лишнее. Всё, что мешало двигаться. Она оставила лишь нагрудную кожаную кобуру и аккуратно убрала туда пистолет Калеба — его SIG Sauer, модифицированный под его руку, с доработанным спуском и балансом, оружие, сделанное специально для него. Вон смотрел на неё в немом ужасе. — Что ты творишь? — наконец выдавил он. Каталия подняла на него взгляд. Пустой и неподвижный. — Вся эта мишура меня замедляет, — ответила она спокойно. — И чтобы убить человека, мне не нужно оружие. Она снова опустилась рядом с Калебом. Сорвала с его груди цепь. На ней болталась деформированная пуля — та самая, которую когда-то она сама вытащила из его плеча. Металл был тёплым от тела. Она сжала пулю в ладони и поднялась. Квинлан шагнул к ней и схватил за запястье. — Куда ты? — спросил он. Каталия обернулась через плечо. Этот взгляд ударил сильнее любого слова. Квинлану хотелось, чтобы она кричала. Чтобы билась в истерике. Чтобы ломала мебель, рыдала и ненавидела. Что угодно — лишь бы не это. Не это спокойствие. Не это лицо, в котором не осталось ничего человеческого. Ему было бы все равно, будь это кто-нибудь другой, но не она. Почему-то ему не хотелось видеть ее такой….мертвой. Захотелось как следует ее встряхнуть, привести в чувства, но он не стал. Квинлан еще раз посмотрел ей в глаза, у неё был взгляд смерти. — Не знаю, как ты, — бросила она ровно, — а я собираюсь выйти через парадные двери. Она высвободила руку. И, не оглядываясь, вышла в главный зал. *** Каталия вошла — и пространство будто задержало дыхание. Свет аварийных ламп резал глаза, пыль ещё не осела, запах пороха и бетона висел плотным слоем. Люди Палмера уже были здесь — не скрываясь. Чёткие силуэты, автоматы наготове, выученные позиции. Люди. Холодные. Уверенные, что численность и оружие решают всё. Каталия остановилась посреди зала абсолютно без оружия. Вон понял это слишком поздно — и сердце дёрнулось болезненно. Квинлан сжал челюсть. «Она что, сошла с ума?» — мелькнуло у обоих почти синхронно. — Контакт! — крикнул кто-то. Первый выстрел разорвал воздух. Каталия двинулась сразу, но не вперёд, а вниз. Она буквально уронила себя на пол, позволив телу уйти из линии огня, перекатилась через плечо, и очередь прошила воздух там, где она стояла секунду назад. Пули выбивали искры из металлических стоек, крошили бетон, рвали декоративные панели. Каталия скользнула по полу, резко остановилась у бетонной тумбы — не укрываясь, а используя её как опору. Одним движением она подхватила тяжёлый металлический поднос, оставшийся от аукциона, и швырнула его не в человека, а в оружие. Поднос ударил по стволу автомата, сбивая прицел. Этого мгновения хватило. Каталия оказалась рядом — слишком близко для стрельбы. Ладонь врезалась в горло, не с размаха, а коротко и сухо, будто выключатель щёлкнули. Человек захрипел, автомат повис. Она перехватила его за ремень, провернула корпус, вырывая оружие, и уже в следующую секунду стреляла точно и прицельна, попадая ровно туда, куда и планировала. Тела падали тяжело, не сразу понимая, что больше не встанут. Каталия двигалась дальше, не замедляясь. Очередь прошла слева — она ушла под неё, прокатившись по полу, ударилась плечом о край колонны, ощутила резкую боль, но не остановилась. Оттолкнулась ногой от стены, вышла в стойку и выстрелила назад, через плечо, почти не глядя. Патроны кончились. Она выбросила автомат в лицо следующему противнику — не как оружие, а как помеху — и врезалась в него корпусом. Удар был жёсткий, воздух вышибло из обоих. Он выхватил нож. Каталия успела поставить блок — но не идеально. Лезвие прошло сквозь предплечье. Боль была ослепляющей — острой, горячей, будто руку прожгли насквозь. Кровь брызнула сразу. Она стиснула зубы, но не закричала. Вместо этого шагнула ближе, сама насаживаясь на нож ещё на долю сантиметра, чтобы сократить дистанцию, и ударила лбом. Послышался хруст. Она вырвала нож из своей руки резким движением, развернула его и вогнала под рёбра противника — коротко и без пафоса. Тело осело. Каталия выдохнула — один раз. Резко. Рука дрожала. Пальцы скользили от крови. — Чёрт… — вырвалось где-то сзади. Вон стрелял, двигался, прикрывал сектора — всё делал правильно. Так, как учат, как он умел, как привык выживать. Но взгляд всё равно возвращался к ней. И каждый раз сердце сжималось. Он видел, как она падает под огнём и поднимается раньше, чем должен был позволить человеческий организм. Как перекатывается по полу, как пули проходят слишком близко. Как она принимает удары не потому, что не чувствует боль — а потому, что считает её допустимой. «Прекрати…»— мысль была почти молитвой. — «Хотя бы замедлись». Она не замедлялась. Когда нож прошил её предплечье, Вон почувствовал это почти физически. В груди что-то дёрнулось, будто клинок вошёл в него самого. Он сорвался с позиции, почти нарушив строй, пальцы сжались на спуске сильнее, чем нужно. Он хотел к ней. Не прикрывать и не контролировать периметр. Просто быть рядом, просто закрыть собой, как делал уже не раз. Забрать этот удар….удары. Эту боль. Но она была далеко. Быстрее и опаснее. И самое страшное — ей не нужно было прикрытие. Она сражалась так, словно мир уже перестал для неё иметь цену. Словно смерть перестала быть чем-то, чего стоит избегать. «Ты не должна так», — билось в голове. — «Ты не обязана идти одна. Не после всего». Он понял это внезапно и слишком ясно: она не борется за победу. Она идёт вперёд, потому что не собирается отступать ни при каких условиях. Квинлан шёл следом, прикрывая, но всё чаще ловил себя на том, что просто не успевает. Не потому, что он медленный, и не потому, что бой выходит из-под контроля. А потому что она была быстрее самой необходимости в прикрытии. Каталия не держала линию — она её стирала. Не ждала момента, а создавала его. Люди вокруг неё падали слишком быстро и точно, словно она заранее знала, где и когда каждый из них совершит ошибку. И это пугало. Квинлан привык быть оружием. Привык идти первым, принимать удары, закрывать собой тех, кто слабее. Его мир всегда был прост: есть цель, есть путь, есть цена. Он знал, как выглядит ярость. Знал, как выглядит смерть. Но то, что он видел сейчас, было другим. Это была не ярость. Это было отсутствие колебаний. Когда нож прошил её предплечье, Квинлан дёрнулся инстинктивно — резко, почти потеряв ритм боя. Он уже делал шаг вперёд, готовый рвать дистанцию, ломать кости, убивать быстрее, лишь бы быть рядом. Она даже не обернулась. Просто перехватила удар, вырвала оружие, продолжила движение — будто боль была не сигналом, а лишь помехой, которую можно игнорировать. В груди у него сжалось что-то глухое и тяжёлое. «Так не должно быть», — мелькнула мысль. «Человек не должен так идти вперёд». Он вдруг понял, что дело не в том, что она справляется, и даже не в том, что она сильнее. Дело в том, что ей — всё равно. Это осознание ударило сильнее любого врага. Квинлан поймал себя на желании дотянуться до неё — не чтобы остановить, не чтобы защитить, а просто чтобы убедиться, что она всё ещё здесь. Что она не растворилась в этом движении, в этой холодной эффективности, в этой пустоте, которая начинала её окружать. Каталия использовала всё: каждую поверхность, каждый предмет, каждую ошибку противника. Металлическая стойка, вырванная из крепления, стала рычагом — она провернула её в руках, поймала чужую руку на изломе и рванула вниз. Хруст был коротким и сухим. Человек закричал уже падая, потому что боль пришла позже. Осколок стекла — не как оружие, а как отвлечение. Она метнула его в лицо, вынуждая закрыться, и в ту же секунду вошла в корпус, локтем, жёстко, без замаха. Воздух вышибло из груди. Автомат выпал из рук. Каталия подхватила его на лету. Очередь — короткая, рваная, по ногам. Падение. Разворот. Ещё выстрел — уже в упор. Когда патроны кончились, она даже не замедлилась. Автомат стал дубиной. Она ударила прикладом в висок, развернулась, отбила нож, и следующий удар пришёлся по ключице — так, что плечо обмякло сразу. Человек рухнул, даже не пытаясь подняться. Выстрелы гремели со всех сторон. Каталия ушла вверх. Она пробежала по стене, цепляясь подошвой за выступы, оттолкнулась, перевернулась в воздухе — почти красиво, почти нереально — и уже в падении нажала на спуск. Выстрел вниз. Один и точный. Тело сложилось, будто в нём просто выключили питание. Она приземлилась на одно колено, перекатилась, скользнула под очередью, и встала уже за спиной стрелка. Резкий рывок — шея не выдержала. Кровь, грохот, крики, запах пороха. Каталия двигалась дальше, будто ничего этого не замечала. — Блять… — выдохнул Вон, стреляя в сторону, где ещё оставалось движение. Он видел бой. Видел сотни боёв. Но то, как она шла вперёд, не оставляя ни секунды на сомнение, заставляло холод сжиматься под рёбрами. Каталия разогналась. Очередь прошла над самой головой, так близко, что воздух вокруг сжался и хлопнул. Она ушла вниз инстинктивно, почти на рефлексе: нырок, перекат, плечо скользит по полу, пыль забивает дыхание. В следующий миг она уже была на колене — и автомат взмыл вверх, но ствол смотрел не на людей. Вон успел только вдохнуть — резкий, рваный. — Кэт, нет! Поздно. Она нажала на спуск. Очередь легла кольцом — не хаотично, а выверенно, будто она рисовала схему прямо на бетоне. Пули вгрызались в перекрытие с глухим, звериным звуком, выбивая крошку, разрывая арматуру. Пол под ногами задрожал. Треск пошёл по кругу, как по льду весной. Мгновение — и перекрытие не выдержало. Рёв, похожий на взрыв. Облако пыли и бетона взметнулось вверх, ударило в потолок. Края пола сложились внутрь, провал открылся мгновенно — чёрный и зияющий. Каталия шагнула в него сама. Мгновение свободного падения. Воздух ударил в грудь. Она успела отпустить автомат, развернуться в полёте и сгруппироваться. Спина скользнула по кромке, рука зацепилась за арматуру — кожу прожгло болью, но она удержалась, сорвалась дальше, и через секунду рухнула на первый этаж вместе с обломками бетона и стекла. — Кэт! — вырвалось у Вона. Мгновение — пустота. Сердце ударилось о рёбра так сильно, что стало больно дышать. «Нет. Нет. Нет». Он уже рванулся к пролому, не думая, не оценивая, готовый прыгнуть следом — хоть в ад, хоть в бетон и пули — когда увидел движение внизу. Она была жива. На ногах. И всё так же шла вперёд. Облегчение накрыло его резко, почти болезненно, но тут же сменилось новым страхом — ещё более тяжёлым. Потому что теперь он видел её со стороны. И понимал: если она так дерётся с людьми — значит, внутри у неё что-то сломалось окончательно. «Вернись ко мне», — подумал он глухо. — «Просто выйди живой. Всё остальное — не важно». Вон знал: догнать её сейчас — значит попытаться удержать бурю руками. Когда пол под ней треснул и она исчезла внизу, у Квинлана на мгновение остановилось сердце. Это была пустота, та самая, которую он слишком хорошо знал. Та, что приходит, когда ты теряешь что-то важное и понимаешь это слишком поздно. Он рванулся к пролому, не задумываясь, тоже готовый прыгнуть следом — туда, где она. Куда угодно. И только увидев её внизу — живую, на ногах, всё так же идущую вперёд, — он смог вдохнуть. Но облегчение длилось недолго. Потому что теперь он понял: ему страшно не за то, что она может умереть. Ему страшно за то, что она может не вернуться обратно — не физически, а вот так… по-человечески. И впервые за очень долгое время Квинлан захотел не победы. Он захотел, чтобы кто-то её остановил. Даже если этим кем-то придётся стать ему самому. На первом этаже Каталия приземлилась жёстко. Пол принял её безжалостно — плечо хрустнуло, воздух вышибло на долю секунды, но тело отработало само: перекат, скольжение по мрамору, ладонь — в пол, и она уже стояла. Пыль ещё висела в воздухе, где-то трещали провода, а под куполом зала гулко отзывалось эхо обрушения. Это был высокий выставочный зал с витринами, подсвеченными мягким светом. За стеклом — оружие разных эпох: мечи, сабли, пики, огнестрел, аккуратно разложенные таблички с датами и именами. История, законсервированная под стеклом. Перед ней — двое. Не испуганные. Не суетливые. Слишком спокойные для людей, которые только что увидели, как потолок рухнул вниз. Профессионалы. Тяжёлые, собранные, с тем самым взглядом, в котором нет сомнений — только задача. Один шагнул влево, беря её в перекрёст. Второй — медленно поднял оружие. Каталия не стала ждать. Она рванулась к ближайшей витрине и ударила в стекло локтем. Взрыв — сухой, хлёсткий. Закалённое стекло рассыпалось дождём осколков, и вместе с ним на пол посыпались томагавки — короткие, широкие, с тяжёлыми лезвиями. Она схватила первый попавшийся, второй — почти одновременно, и развернулась, уже в движении. Первый солдат выстрелил. Каталия ушла под линию огня, перекатилась, вскочила и метнула томагавк. Не в грудь, а в плечо. Удар сбил руку, оружие ушло в сторону, а она уже была рядом. Он попытался ударить прикладом. Она сорвала с себя куртку резким движением, позволив ткани обернуться вокруг его предплечья, провернула захват и рванула на себя. Куртка стала рычагом. Его равновесие исчезло. Томагавк в её руке описал короткую дугу — и лезвие вошло в горло, быстро и без пафоса. Второй атаковал сразу. Он ударил ножом, и Каталия не успела уйти полностью. Лезвие прошло вскользь, но стеклянный осколок из витрины, сорвавшийся сверху, вошёл ей в плечо, глубоко и жгуче. Боль вспыхнула резко, ослепляюще — и тут же была подавлена. Она даже не посмотрела на рану. Она пошла вперёд. Он бил серией — быстро и жёстко. Она ловила удары на движение, смещалась, подставляла плечо, корпус, работала в клинче. Томагавк встретил его руку, второй — ушёл вниз, в бедро. Он зарычал, попытался оттолкнуть её массой. Она ударила головой. Лоб в нос. Послышался хруст. Он пошатнулся, но устоял. Сильный и упрямый. Каталия перехватила его, развернулась вместе с ним, впечатала спиной в разбитую витрину. Стекло снова взорвалось. Он захрипел, оседая, но ещё был жив. Вон первым шагнул в зал и сразу понял, что опоздал не к бою, а к его середине. Воздух был плотным от пыли и запаха пороха, стекло ещё осыпалось с витрин, а звук ударов — глухих и живых — резал слух сильнее выстрелов. Каталия была в центре. Вон увидел, как она ушла от удара, почти лениво, как будто знала траекторию заранее. Как перехватила руку противника, провернула корпус и бросила его в витрину с холодным оружием — стекло взорвалось, экспонаты прошлого посыпались на пол, а человек исчез в этом хаосе. Он инстинктивно поднял оружие — и не выстрелил. Потому что не было цели. Потому что каждый, кто пытался приблизиться к ней, переставал быть угрозой ещё до того, как Вон успевал оценить ситуацию. Он видел, как в её плечо вошёл осколок стекла — слишком глубоко, слишком больно — и его сердце на мгновение провалилось куда-то вниз. Она даже не остановилась. Вон почувствовал холодный, вязкий страх — не за исход боя, а за то, что она сейчас делает с собой. Как будто каждое её движение было шагом туда, откуда не возвращаются, и он не мог её остановить. Квинлан вошёл следом и замер. Для него это выглядело иначе. Он видел бой не как тактику, а как ритм. Видел, как она двигалась между ударами, как считала пространство, как использовала противников друг против друга. Это было пугающе красиво — и пугающе пусто. Квинлан хотел шагнуть вперёд. Хотел закрыть, отвлечь, взять часть ударов на себя. Инстинкт — древний, простой, почти болезненный. Но он опять ничего не сделал. Потому что понял: если он сейчас вмешается, он не поможет — он нарушит. Этот бой был её. И они оба — Вон и Квинлан — стояли по разные стороны зала, с оружием в руках, готовые вступить в любую секунду… и впервые в жизни чувствовали себя лишними. Не слабыми, не бесполезными, а просто лишними рядом с чем-то, что уже вышло за пределы обычной войны. Каталия шагнула к последнему солдату. Тот ещё дышал. Хрипло и судорожно. Она остановилась, вытащила осколок стекла из плеча, будто это была заноза. Кровь тут же потекла, но она лишь поморщилась, как от раздражения. Подняла с пола куртку, отряхнула её, накинула обратно, проверила плечо коротким движением. Затем вынула пистолет. — Ты….монстр, — прохрипел он. Выстрел прозвучал сухо, коротко и окончательно. Она переступила через тело и направилась к выходу. Вон выдохнул только тогда, когда двери закрылись за ней. Квинлан задержал взгляд на разбитом зале, на витринах, на оружии прошлого — и понял, что только что видел не историю. Он видел силу, у которой не должно быть свидетелей. *** Каталия вышла в ночь, и ночь рванулась навстречу. Фары вынырнули из темноты слишком резко и низко. Машина шла на таран, двигатель выл, расстояние таяло. Ни предупреждения, ни манёвра — чистое намерение. Каталия не побежала. Она развернулась на полступни — движение сухое, экономное — и оружие уже было в руке. Взгляд — из-под бровей, холодный и пустой. Всего один выстрел. Точный. Водитель дёрнулся, руль ушёл в сторону, машина сорвалась с траектории и врезалась в столб с глухим, тяжёлым ударом. Металл застонал, стекло посыпалось. Вон успел вскинуть оружие, прикрывая ей спину. Квинлан шагнул вперёд, уже выбирая угол, считывая возможные пути отхода. Дверца распахнулась. Из искорёженного салона вышел Палмер. Он вышел из машины так, будто всё происходящее было частью его плана. Не оглядываясь на дымящийся капот, не проверяя, жив ли водитель. Выпрямился, неспешно поправил лацкан пальто, шагнул вперёд — в свет фонарей, в открытую ночь. В его походке не было спешки. Только уверенность человека, привыкшего, что мир останавливается, когда он говорит. — Мисс Морено, — начал он почти с удовольствием, растягивая имя, как дорогой алкоголь на языке. — Какая… впечатляющая демонстрация. Я всегда говорил, что вы — редкий экземпляр. Слишком умная, слишком живая, чтобы оставаться на стороне проигравших. Он улыбнулся — снисходительно, по-хозяйски. — Вы ведь понимаете, что всё это было неизбежно? Книга. Ваш брат. Этот фарс с аукционом… — он развёл руками. — Я даю людям шанс. А они, увы, предпочитают быть примерами. Каталия стояла напротив. Неподвижная. Ровная. С пустым, холодным взглядом, в котором не было ни страха, ни ярости — только окончательное решение. Палмер сделал ещё шаг. — Но вы… — продолжил он, понижая голос, будто переходя к личному. — Вы могли бы быть полезной. Очень полезной. Мне. Нам. Я готов забыть многое. Протянуть руку. Дать вам… Она подняла пистолет ещё до того, как он договорил. Движение было идеальным. Без резкости — и без колебания. Так поднимают оружие не в гневе, а в уверенности. Выстрел прозвучал сухо. Слова оборвались на полуслове. Улыбка не успела исчезнуть. Палмер рухнул назад, тяжело, нелепо, как человек, который до последнего был уверен, что этот момент ему не грозит. Каталия постояла секунду. Не посмотрела на тело. Не проверила результат. Она уже разворачивалась, направляясь к машине, стоявшей в стороне. Остановилась лишь на миг, бросила взгляд на Вона и Квинлана. Они стояли неподвижно. Вон чувствовал, как внутри него всё ещё дрожит адреналин, смешанный с ужасом и чем-то большим — страхом перед тем, кем она стала в эту минуту. Квинлан смотрел на неё, будто пытаясь запомнить каждый штрих, каждый жест — как смотрят на катастрофу, которую невозможно остановить. Каталия открыла дверь, не оборачиваясь. — Поехали. Голос — ровный, будничный и пустой. Они подчинились сразу. Машина рванула вперёд, срываясь с места, будто сама понимала — счёт пошёл на секунды. Город отступал назад рваными огнями, асфальт дрожал под колёсами, ночь захлёбывалась ревом двигателя. Они ушли ровно вовремя. Через минуту тьма за спиной вспыхнула бело-оранжевым светом. Взрыв разорвал ночь, подняв в воздух землю, бетон и небо сразу. Волна прошла, как удар сердца — глухой, всепоглощающий. Квартал сложился внутрь себя, провалился, исчез, будто его никогда не существовало, будто память о нём была ошибкой. Там, где ещё мгновение назад был город, осталась только огненная воронка и тишина, в которую уже нельзя было вернуться.