Часть 39

Перевод шёл медленно. Не просто медленно — вязко, тяжело, будто сама книга сопротивлялась тому, чтобы её понимали. Квинлан понял это уже в первые часы. Текст не поддавался привычной логике, не складывался в аккуратные конструкции, которые можно было разобрать и пересобрать заново. Латынь в ней была древней, многослойной, местами нарочито искажённой, будто автор сознательно прятал смысл не в словах, а между ними. Сетракян не подпускал его к книге. Квинлан сидел за столом напротив, с чистыми листами, карандашом, иногда — со словарями и старыми заметками профессора. Сама книга лежала перед Сетракяном, под его руками, как живое существо, которое нельзя доверять никому постороннему. Он переворачивал страницы сам, закрывал их ладонью, когда считал нужным, и поднимал взгляд только в моменты, когда что-то не сходилось. — Это слово, — говорил он, не поднимая глаз. — Здесь не «свет». Здесь… оттенок. Переход. Как бы ты это понял? И Квинлан отвечал. Он слышал фразу, но не видел её. Получал кусок смысла, не контекст. Переводил вслепую, по ощущениям, по тому, как резонировало внутри. Иногда это срабатывало. Иногда — нет. Сетракян хмурился, перечитывал, бормотал что-то себе под нос и шёл дальше, не объясняя, правильно ли Квинлан понял. Это раздражало. Не потому, что Квинлану нужно было признание. А потому, что он чувствовал: книга — не просто текст. И ему казалось неправильным быть от неё отрезанным, будто его держали за дверью, за которой решается что-то куда более важное, чем перевод отдельных строк. Иногда он ловил себя на мысли, что профессор боится. Боится книги. Боится дать ей ещё один голос. Боится, что если Квинлан увидит её целиком, она заговорит иначе. И всё же Сетракян продолжал спрашивать. — Это не глагол действия, — сказал он тихо. — Это глагол принятого пути. После него мир уже не возвращается назад. Квинлан чувствовал, как строки цепляются за что-то старое внутри него. Как отдельные слова отзываются не знанием, а памятью — не его, но всё равно реальной. Иногда от этого хотелось отодвинуться, встать, выйти из комнаты. Иногда — наоборот, наклониться ближе, будто расстояние между ним и книгой можно было сократить усилием воли. Но он сидел. Переводил по кускам, по обломкам смысла. И чем дальше они заходили, тем яснее становилось: книга не дастся быстро. Она требовала времени. Квинлан думал об этом, глядя, как Сетракян медленно перелистывает очередную страницу, и ловил себя на странной, тревожной мысли: возможно, профессор не допускает его к книге не потому, что не доверяет. А потому, что знает — Квинлан может понять её слишком хорошо. Он не спрашивал об этом вслух. Потому что вопрос был бы слишком личным для человека, который привык говорить только о целях и фактах. Но мысль не уходила: профессор держит книгу у себя, как держат не источник знаний, а источник соблазна. Как держат спичку рядом с порохом. — Слово «finis», — говорил он. — Это не «конец». Это… окончательность. Не обратимая точка. Квинлан поднимал голову от своих записей. Смотрел на книгу — на её тусклую обложку, на тень от лампы, на то, как она лежит на столе, не отражая свет нормально, как обычные вещи. И чувствовал, что профессор прав. Квинлан отвечал быстро: — Не смерть, а ее граница. Профессор кивал почти незаметно. И записывал. И так они шли дальше — шаг за шагом, словно пробовали почву перед каждым движением. *** Сегодня они снова сидели в кабинете профессора. Но в этот раз всё было иначе. Сетракян почти не задавал вопросов, не уточнял, не требовал пояснений — работал молча, сосредоточенно, будто перевод стал для него единственным способом не думать обо всём остальном. Квинлану больше не приходилось держать внимание на каждом слове. И потому он позволил себе уйти в собственные мысли. Последнее время атмосфера в штабе была не напряжённой — хуже. Она была разрушающей. Не взрывной, не острой, а тягучей, вязкой, как медленное оседание дома, в котором трескаются стены, но никто ещё не слышит грохота. Всё не просто держалось на честном слове — всё расползалось. Каталия стала призраком. Она ходила по дому, но словно не касалась его — не задерживала взгляд ни на людях, ни на предметах. Проходила мимо, как тень, как воспоминание о человеке, который когда-то здесь жил. Она сильно похудела. Скулы заострились, выступили резче, чем прежде, подчёркивая болезненную худобу лица. Под глазами легли тёмные, тяжёлые тени — не следы одной бессонной ночи, а постоянное состояние. Иногда Квинлан ловил себя на мысли: а спит ли она вообще? Алкоголь и сигареты стали её постоянными спутниками. Стакан в руке, дым между пальцами. Увидеть её трезвой было почти невозможно — словно реальность без притупления стала для неё невыносимой. Она ни с кем не общалась. От Софии отмахивалась коротко и беззлобно — не резко, не грубо, а так, будто у неё просто не оставалось сил на разговор. Лара она словно не замечала. Не потому, что он был ей безразличен — он и сам держался в стороне, не из равнодушия, а из бессилия. Он не знал, чем может помочь, и это знание давило сильнее любого упрёка. А от Вона…От Вона она убегала. Если они случайно сталкивались в коридоре, она тут же разворачивалась и уходила в другую сторону. Если оказывались в одном помещении — она вставала и уходила сразу, не давая ему ни секунды, ни шанса сказать хоть слово. Не смотрела. Не задерживалась. Будто его присутствие было слишком опасным. Будто он мог задеть что-то внутри неё — то, что она отчаянно удерживала под замком. Все чувствовали себя паршиво. Та атмосфера, что раньше держала их вместе, исчезла. Никто не улыбался. Не шутил. Не подкалывал. Дом стал тихим — не спокойным, а выжженным. Разговоры обрывались, паузы затягивались, люди расходились по углам, словно боялись сказать что-то лишнее и окончательно разрушить хрупкое равновесие. И именно тогда Квинлан понял. Каталия и была той самой точкой опоры. Тем узлом, который связывал их всех. Она держала не приказами и не словами, а присутствием. Своей живостью. Своей ясностью. Способностью идти вперёд и тянуть за собой. Она заставляла хотеть жить — просто тем, что сама этого хотела. А теперь она разрушалась. Это было наглядное, медленное самоуничтожение. И самое страшное — они ничего не могли сделать. Она не подпускала никого. Никого… кроме Квинлана. Он сам удивился, когда однажды зашёл в бар и увидел её там — со стаканом бурбона, неподвижную, уставшую, смотрящую в никуда. Он был уверен, что она встанет и уйдёт, как всегда. Но она осталась. Не посмотрела на него, не отреагировала — просто продолжила сидеть там, где была. Её взгляд был обращён внутрь себя. В пустоту, которая стала привычной. Это и было её нормальным состоянием в последнее время. И такое случалось не раз. Они часто сидели в одной комнате — молча. Не разговаривали, не касались друг друга, не пытались заполнить тишину. Но то, что она не убегала, уже значило многое. Возможно, у него был шанс помочь. Проблема заключалась в другом: Квинлан не умел вести беседы. Он плохо разбирался в человеческой психологии, в словах утешения, в тонких эмоциональных мостах. Его создали для другого — для войны, для уничтожения, для того, чтобы быть концом. Но если у него есть шанс — он попробует. Он уже дал себе обещание. И просто так сдаваться не собирался. *** Для Вона все было куда хуже. Не просто тяжело — невыносимо. Если для остальных Каталия стала призраком, то для него она стала потерей, которая ходит по дому и дышит. Самой жестокой формой утраты. Той, где человек ещё жив, но ты больше не имеешь к нему доступа. Он видел всё. Каждую мелочь. Как она проходит мимо, не поднимая глаз. Как рука с сигаретой дрожит не от никотина, а от истощения. Как она худеет день за днём — будто кто-то медленно стирает её из мира, слой за слоем. И каждый раз внутри него что-то обрывалось. Для Квинлана это было наблюдение. Боль, тревога, ощущение распада — да. Но всё равно дистанция. Он видел разрушение друга. Человека, который стал важен, значим, необходим. А для Вона…Для Вона рушился центр его мира. Он любил её не как бойца, не как союзника, не как опору группы. Он любил её как единственного человека, рядом с которым он снова чувствовал себя живым. И именно поэтому было так больно, что она убегала именно от него. Не от Софии. Не от Лара. Не от Квинлана. От него. Каждый раз, когда она разворачивалась в коридоре, Вон ощущал это почти физически — как удар в грудь. Не резкий, не громкий, а глухой, выбивающий воздух. Он не пытался догнать. Не звал. Не хватал за руку. Потому что понимал: ещё шаг — и он станет для неё угрозой. А этого он не пережил бы. Он ловил себя на том, что стал хуже спать. Просыпался среди ночи с ощущением, будто что-то упустил. Будто она ушла — не из комнаты, а из жизни, и он просто не успел остановить. Ему хотелось сделать самое простое и самое невозможное: обнять её, прижать к себе. Сказать, что можно не быть сильной. Что можно упасть. Что он поддержит и примет. Он будет рядом, даже если она сломается окончательно. Но он не имел права. Потому что сейчас любое его прикосновение было бы насилием. Любое слово — попыткой вытащить её туда, где она пока не могла дышать. И это рвало его изнутри. Вон, который привык контролировать всё, который знал, что делать в любой бойне, который умел принимать решения, от которых зависели жизни. Оказался абсолютно беспомощным перед человеком, которого любил. Он видел, как Квинлан сидит с ней в одной комнате. Молча, не вторгаясь. Просто присутствуя. И ловил себя на странном, горьком чувстве — благодарности, смешанной с ревностью и болью. Потому что Квинлану она позволяла быть рядом. А ему — нет. И Вон понимал почему. С Квинланом она могла быть пустой. С ним — пришлось бы чувствовать. А чувствовать сейчас означало умереть второй раз. Он держался. Ради неё. Ради всех. Ради того, чтобы, то что все они имели, окончательно не развалилось. Но внутри у него нарастало что-то опасное — не злость и не отчаяние, а тихий, изматывающий страх. Страх, что однажды она просто не выйдет из своей тени. Что призрак станет окончательным, и что он так и не успеет сказать ей главное. И, возможно, самым страшным было то, что он бы отдал всё — войну, приказы, собственную жизнь — лишь бы она снова посмотрела на него так, как раньше. *** Для Каталии это выглядело иначе. Каждое утро — если это вообще можно было назвать утром — начиналось одинаково. Она просыпалась не потому, что выспалась, а потому что больше не могла спать. Тело ныло, будто его били всю ночь, и иногда так оно и было. Голова гудела от алкоголя и недосыпа, лёгкие жгло от сигарет, но это было терпимо. Физическая боль всегда была терпимой. С ней она умела жить. С душевной — нет. Она пыталась держаться за привычные механизмы. Двигаться. Работать. Думать задачами, а не чувствами. Но всё разваливалось, едва она позволяла себе остановиться хоть на секунду. Память не спрашивала разрешения врывалась в разум. Не последовательно, не бережно, а обрывками, как осколки стекла, которые вспыхивали в голове внезапно и резали изнутри. Сначала — его голос, живой, насмешливый, слишком настоящий. Потом усмешка, та самая, кривая, знакомая до боли. Жест — почти незначительный, привычный, который он делал всегда, даже не задумываясь. И слово — «сестрёнка», брошенное лениво, будто между делом, будто впереди ещё было время. Самая страшная часть была не в том, что он умер. А в том, что это сделала она. Каталия никогда не боялась крови, не боялась смерти. Но это было другим. Это было нарушением самой основы — той тонкой, почти незримой границы, на которой держалось её понимание себя. Она знала, что поступила правильно. Знала головой. Но тело и сердце отказывались это принимать. И чем больше она понимала, что не справляется, тем сильнее закрывалась. Показать боль означало признать, что она больше не контролирует ситуацию. А контроль был всем, что у неё оставалось. Легче было сделать вид, что внутри ничего нет. Легче было превратиться в функцию, в тень, в механизм. Легче было позволить всем думать, что она просто холодная, сломанная, безразличная — чем рискнуть и показать, насколько на самом деле больно. Особенно — Вону. От него она убегала не потому, что не доверяла. А потому что доверяла слишком сильно. Он видел её иначе —  не как безупречную силу и не как того, кто всегда выдерживает любой удар. Он видел в ней живое, уязвимое, настоящее, и именно это было страшнее всего. Потому что рядом с ним трещали все стены, которые она годами возводила вокруг себя, все щиты и привычные маски, — и она знала: если хоть один из них рухнет окончательно, спрятаться больше будет негде. Каталия знала: если он заговорит с ней по-настоящему, если коснётся — не физически даже, а взглядом, голосом, интонацией — она сорвётся. Рассыплется. Заплачет. Закричит. Скажет то, чего не сможет вернуть обратно. А если она сорвётся при нём — она не соберётся. Она боялась этого больше, чем смерти. С Воном невозможно было притворяться. Он не давал спрятаться за привычной маской сарказма, силы и иронии. Его присутствие вытаскивало наружу всё, что она пыталась закопать. Всё, что болело. Всё, что кричало. И поэтому она выбирала бегство. Разворачивалась в коридорах. Выходила из комнат. Делала вид, что не замечает. Не потому, что он был лишним. А потому, что он был слишком важным. Она не могла позволить себе сломаться на его глазах. Не могла позволить ему увидеть, что внутри неё не осталось твёрдой почвы. Что каждый шаг даётся с усилием. Что каждый вдох — как долг. Каталия искренне верила, что тем самым защищает его — не от внешних угроз, а от самой себя: от своей тьмы, от той глубины, в которую медленно проваливалась, от существа, которым постепенно становилась и рядом с которым он не должен был оказаться. С алкоголем и сигаретами было проще. Они не задавали вопросов. Не смотрели с болью и заботой. Не ждали ответов. Они просто на время заглушали все это. Она знала, что это путь в никуда. Знала, что разрушает себя, но пока это было единственным способом не разрушить остальных. И глубоко внутри — там, куда она никого не пускала — жила одна-единственная, страшная мысль: «Если Вон увидит меня такой, он потеряет веру. А если он потеряет веру — значит, всё, ради чего она ещё держится, окончательно исчезнет». Поэтому она продолжала уходить. Даже если каждый шаг от него разрывал её сильнее, чем любое ранение. *** Каталия шла по узкому техническому коридору нижнего уровня штаба — там, где стены были голым бетоном, а свет ламп всегда казался чуть тусклее, чем должен. Здесь пахло пылью, озоном и чем-то жжёным — знакомый запах работы. Она шла без цели, просто чтобы не сидеть на месте, когда вдруг из-за поворота донёсся резкий хлопок, за которым последовал звон металла и короткое, злое ругательство. Каталия остановилась. Потом повернула в сторону звука. Лаборатория Фета была в своём обычном состоянии — то есть в состоянии контролируемого хаоса. На столах лежали детали, платы, провода, инструменты, между ними — кружки с давно остывшим кофе. В центре всего этого Фет стоял, склонившись над металлической конструкцией, из которой ещё поднимался тонкий дымок. Он что-то подкручивал, бормоча себе под нос. Каталия задержалась в дверях, наблюдая. Потом медленно подошла ближе. — Что это? — спросила она, разглядывая устройство. Фет вздрогнул, но не обернулся сразу. — Если коротко — попытка сделать так, чтобы стригои перестали быть проблемой, — ответил он. — Если длинно… — он выпрямился и наконец посмотрел на неё, — это модуль направленного УФ-импульса с усилением. Каталия наклонилась, внимательно изучая конструкцию. — Перегрев здесь, — заметила она, указывая на соединение. — Если он даст сбой в бою, у тебя будет секунда, прежде чем всё накроется. Фет хмыкнул. — Уже понял. Проверяю третий вариант охлаждения. Она взяла со стола одну из деталей, покрутила в пальцах, поставила обратно. — Усиль корпус. Они будут бить по нему, а не по людям. Инстинкт. Фет приподнял брови. — Вот поэтому я рад, что ты зашла. Он продолжил работу, а между делом заговорил — как будто просто делился новостями, не придавая им особого веса. — Я сейчас много работаю с Джастин Феральдо. Она собрала людей. Не фанатики, а действующие и бывшие копы, военные. Они чистят районы, держат периметры. Она возглавляет операцию по борьбе со стригоями и планирует миссию, чтобы раз и навсегда изгнать их из Манхэттена. Каталия усмехнулась краем губ. — Амбициозно. — Безумно, — согласился Фет. — Но впервые это похоже не на отчаяние, а на план. Она помолчала, затем сказала: — Я могу помочь. С маршрутами, узкими местами, точками давления. И если понадобится — в поле. Фет кивнул, принимая это как само собой разумеющееся. Они работали рядом какое-то время — молча, сосредоточенно. Металл щёлкал, инструменты звенели, мысли текли ровно. И именно в этой рабочей тишине Фет вдруг сказал, не глядя на неё: — Знаешь, в чём твоя ошибка, Кэт? Она замерла на мгновение, но не подняла головы. — Ты ведёшь себя так, будто уже умерла. Он сделал паузу, давая словам лечь между ними, не давя и не торопя. — А я вот смотрю на тебя и вижу живую. Раненую, разбитую, грустную, но живую. Ты даже сюда зашла, потому что тебя заинтересовала моя возня. Фет повернулся к ней наконец. — Мёртвым не больно. Мёртвые не теряют. Мёртвые не боятся смотреть в глаза тем, кого любят. Он усмехнулся — не зло, а устало. — Так что либо ты правда уже всё решила и тогда продолжай спиваться, исчезать и делать вид, что тебе всё равно… — он пожал плечами, — либо признай честно: ты всё ещё здесь. А значит — у тебя есть шанс. Хочешь ты этого или нет. Ты все еще всем нужна. Каталия медленно выпрямилась. Она смотрела на устройство перед собой, но видела не его. Где-то внутри, глубоко, что-то болезненно отозвалось — не как удар, а как тихий, упрямый пульс. Фет продолжил, уже тише: — Я не знал твоего брата. Но думаю, если бы Калеб видел тебя сейчас… — он замялся на долю секунды, — он бы не сказал «держись». Он бы сказал: «Хватит прятаться». Каталия выдохнула медленно, словно сбрасывая с плеч лишний вес. — Наверное… ты прав, — сказала она негромко. Фет ничего не ответил. Просто снова повернулся к столу и протянул ей инструмент. Она взяла его. И какое-то время они снова работали — без лишних слов, но уже иначе. Как люди, которые ещё не всё потеряли. *** На следующий день Квинлан нашёл её на кладбище. Дождь лил стеной — плотный, тяжёлый, будто небо решило разом вылить всё, что копилось в нём годами. Каталия стояла под этим дождём неподвижно, не пытаясь укрыться. Волосы прилипли к лицу и шее, тёмные пряди стекали по щекам, по вороту куртки, дальше — по телу, пропитывая одежду насквозь. Ткань тяжело тянула вниз, холодная, мокрая, чужая, но ей, казалось, было всё равно. Как будто промокло не тело — а оболочка, в которой она уже не жила. В одной руке она держала бутылку. Пустую наполовину — или наполовину полную, уже не имело значения. Видеть её без бутылки в последнее время стало странно, почти непривычно, как если бы этот предмет заменил ей что-то жизненно важное. Во второй руке что-то свисало — тонкое, блеснувшее в редкой вспышке молнии. Квинлан пригляделся. Кулон. Пуля, надетая на серебряную цепочку. Та, что когда-то была частью Калеба. Та, которую она сорвала с его груди в ту ночь. Теперь цепочка скользила между её пальцами, мокрая, холодная, будто сама память. Каталия стояла, не шевелясь. Квинлан двинулся ближе, осторожно, почти неслышно, и остановился в нескольких шагах от неё. Перед ними было четыре надгробные плиты — свежие, тёмные от дождя, с буквами, которые вода делала ещё резче, ещё неотвратимей. Камень впитывал дождь, как земля впитывает кровь. Она не обернулась. Но тяжело выдохнула — так, будто этот вдох дался ей с трудом. — Квинлан… — произнесла она глухо. — Как ты меня нашёл? Он замер. Его удивило не то, что она почувствовала присутствие — к этому он привык. Его поразило, что она сразу знала, кто именно стоит за её спиной. — Как ты поняла, что это я? — спросил он после короткой паузы. Каталия чуть пошевелила рукой, в которой висела цепочка, пуля тихо стукнулась о металл бутылки. — Ты слишком часто находишься рядом со мной, — сказала она медленно, словно подбирая слова, к которым давно не возвращалась. — Я смогла бы узнать тебя даже с закрытыми глазами… и ушами. От тебя исходит определённая… — она неопределённо повела ладонью в воздухе, — аура. Это была самая длинная речь, которую он слышал от неё с того злосчастного вечера. Квинлан подошёл ещё на шаг и встал справа — не слишком близко, не навязчиво, но рядом. Дождь бил по ним одинаково, стирая границы, смешивая дыхание с холодным воздухом. Он молчал. И в этом молчании было больше присутствия, чем в любых словах. Теперь он видел надгробия ясно. Дождь смыл с камня грязь, и буквы проступили чётко, будто кто-то нарочно дал им высказаться. Рафаэль Альварес. Кармен Альварес. Один и тот же день. Один и тот же год. Квинлан машинально отметил цифры — привычка, выработанная войной. Тридцать восемь и тридцать пять лет. Слишком рано. Возраст, в котором ещё не подводят итоги и не прощаются. Возраст, в котором обычно строят, а не хоронят. Он перевёл взгляд на третью плиту — и на мгновение не понял, что именно его смутило. Алисия Альварес. Та же дата смерти. Но дата рождения…Девять месяцев разницы между рождением и смертью. Воздух словно стал плотнее. Не тяжёлым , а глухим. Таким, в котором звуки тонут прежде, чем успевают родиться. Это было не горе, которое можно назвать. Это была пустота, выжженная слишком быстро и безжалостно. Квинлан почувствовал, как что-то внутри него медленно, болезненно сжимается. Он уже собирался отступить, когда понял, что видит не всё. Четвёртая могила была слева от Каталии. Она стояла так, что камень оставался в тени её фигуры. Он обошёл, шаг за шагом, будто боялся спугнуть то, что вот-вот станет очевидным. Джонатан Морено. Имя ударило сильнее, чем он ожидал. Квинлан замер. Он посмотрел на надпись, потом — на Каталию и снова на надпись. В груди у него поднялось странное, тянущее чувство — не резкая боль и не шок, а медленное, неотвратимое осознание, от которого становится тяжело дышать. Оно не требовало слов и не нуждалось в объяснениях, потому что было слишком ясным, слишком точным, чтобы его можно было перепутать с чем-то другим. Здесь покоились все, кого она любила. И все, кто любил её в ответ. В этих плитах сходились её дом и её корни, вся жизнь, которая должна была продолжаться — и не продолжилась. Будущее, которое было задумано, но так и не получило шанса стать настоящим. А теперь к этому списку прибавился Калеб. Только у Калеба не было могилы. Не было холодного камня с именем. Не было места, куда можно прийти, остановиться, коснуться ладонью. Он исчез, растворился в войне, как исчезают те, кому не оставляют даже права быть оплаканными. Дождь к этому времени почти стих. Остались лишь редкие капли, лениво срывающиеся с ветвей. Квинлан повернулся к ней, кивнул в сторону трёх могил рядом и спросил тихо, осторожно, словно боялся нарушить хрупкое равновесие: — Это… твоя семья? Каталия кивнула. — Да. Мама, папа и сестра. Он задержал дыхание, прежде чем продолжить, и всё же слова сорвались — неловкие, почти шёпотом: — А это… Она не дала ему закончить. — Да. Это муж, — сказала она просто. Каталия глубоко вздохнула, словно собираясь с силами, сделала ещё один глоток бурбона и молча протянула бутылку Квинлану. Затем подошла к могиле матери. Серебряная цепочка тихо звякнула, когда она повесила кулон на холодный камень. Пуля легла точно по центру, будто всегда была предназначена именно для этого места. «Побудь здесь», — мысленно сказала она. «Кто-то из нас должен остаться». Она отошла, медленно, без спешки, и села на скамейку чуть поодаль. Дерево было влажным от дождя, холодным, но ей было всё равно. Квинлан присоединился к ней почти сразу, сел рядом, так близко, что их бёдра едва соприкоснулись. Он не отстранился. И она тоже. — Поговорим? — тихо спросил он, будто боялся спугнуть хрупкий момент. Каталия снова вздохнула — устало и глубоко. — О чём ты хочешь со мной поговорить? — Просто расскажи про них, — он кивнул в сторону могил. — Ты знаешь мою историю. Поделись своей. Она рассмеялась — неожиданно даже для самой себя. Коротко, хрипло, но по-настоящему. Квинлан отметил это сразу. «Она смеётся. Значит, ещё здесь. Значит, не ушла окончательно». — Ну ты и жук, — сказала она с кривой усмешкой. — С чего это вдруг ты стал интересоваться чужими страданиями? — Не чужими. Твоими, — ответил он спокойно без нажима. — Как я тебе уже говорил, ты мне не безразлична. Он сделал короткую паузу и добавил: — С тех самых пор, как ты выбила дверь в мою жизнь с ноги. Она снова рассмеялась, уже мягче. «Если она смеётся над моей глупостью — значит, я буду говорить глупости ещё», — подумал он. «Сколько потребуется». — И что, тебе понравилось? — спросила она, всё ещё улыбаясь. Квинлан посмотрел на неё внимательно, долго, будто решая, стоит ли быть честным до конца.  Она всегда была честной. — Ты заставила меня задуматься о том, о чём я раньше никогда не позволял себе думать всерьёз, — сказал он наконец, медленно, подбирая слова. — О том, что жизнь не сводится к задаче, которую нужно выполнить, и не исчерпывается войной, в которой надо выжить. Что месть это лучший вариант для главной цели. Ты увидела во мне человека, в то время как остальные предпочитали отворачиваться или бежать. Ты первая приняла меня такого какой я есть, не пытаясь меня изменить. Я смотрю на тебя, Вона, Лара и Софию и понимаю, что даже такие как я заслуживают быть счастливыми и кому-то нужными. Квинлан сказал это не сразу. Сначала помолчал, будто подбирая слова, которые не ранят и не упростят слишком сложное. — Знаешь… — начал он тихо. — Ты всё время живёшь между двумя крайностями. Там, где большинство выбирает одну сторону, ты каким-то образом удерживаешь обе. Он посмотрел на неё внимательно, без привычной отстранённости. — Твоя работа жестокая. Ты делаешь то, на что другие не способны, и делаешь это хладнокровно, без иллюзий. Ты умеешь быть беспощадной — потому что иначе нельзя. Но при этом ты не стала тем, чем тебя пыталась сделать война. Квинлан слегка усмехнулся — не иронично, а почти тепло. — В тебе осталось человеческое. Не слабость, нет. А что-то упрямое и живое. Ты всё ещё умеешь чувствовать, заботиться, злиться за других, а не за себя. Ты убиваешь — и при этом не превращаешься в пустоту. Для меня это… редкость. Он сделал паузу и добавил уже совсем тихо: — Ты человек, который научился пользоваться жестокостью, не отдавая ей свою душу. И, наверное, именно поэтому рядом с тобой хочется верить, что и для таких, как я, ещё может быть что-то кроме войны. Она не повернула головы. Смотрела прямо перед собой, на мокрую землю, на тёмные силуэты камней. Межу ними повисла долгая пауза. Он смотрел куда-то в темноту между деревьями, будто снова видел тот зал, вспышки, движение, кровь. — В архиве… — сказал он медленно, подбирая слова. — Это было страшно. Он выдохнул, словно признавался в чём-то, что долго держал внутри. — Не потому, что ты убивала. Я видел смерть. Я сам — её часть. Меня напугало другое. Ты двигалась так, будто мир вокруг перестал существовать. Будто боль, страх, сомнение — всё это больше не имело к тебе доступа. Ты была… идеальной. Он повернулся к ней. — Я смотрел и понимал, что никто из нас не может тебя остановить. Ни враги. Ни союзники. Даже мы с Воном шли следом не как прикрытие — скорее как свидетели. Как люди, которые опоздали. В его голосе появилась хриплая нота. — И мне стало по-настоящему жутко не от того, на что ты способна… а от мысли, что ты можешь так исчезнуть. Не умереть — нет. А исчезнуть внутри. Стать чем-то, что больше не чувствует, не выбирает и не живёт. Он замолчал, потом добавил тише, почти шёпотом: — Я видел идеального бойца. И я испугался, что в тот момент мог потерять человека, который для меня важен. Не потому, что ты была сильной. А потому, что ты была слишком бесчеловечной. Квинлан опустил взгляд. — И если честно… я молился, чтобы это был не конец. Чтобы ты всё-таки вернулась. Потому что мир, в котором ты остаёшься такой навсегда, — это мир, где победа уже не имеет смысла. Он вздохнул. — Ты показала мне, — продолжил он тише, и в голосе впервые прозвучало то, чего он обычно не позволял себе, — что у будущего вообще есть право на существование. Не как красивая выдумка и не как обещание, которым утешают перед смертью, а как нечто живое. Настоящее. Хрупкое, пугающе уязвимое — но всё-таки настоящее. Такое, к которому хочется тянуться, даже зная, что его можно потерять. Каталия слушала, не перебивая. Внутри что-то болезненно сжалось — не так, как от воспоминаний о Калебе, а иначе. Она молчала долго. Дождь уже почти сошёл на нет, только редкие капли стекали с веток и с её волос, падали на землю глухими, тяжёлыми ударами. Она смотрела прямо перед собой, но взгляд был направлен внутрь — туда, где слова Квинлана задели слишком многое. — Ты думаешь, я этого не знаю? — наконец сказала она тихо. Голос был ровный, почти спокойный, но в нём чувствовалась усталость — не физическая, та была привычной, а какая-то иная, глубокая, как истощение после слишком долгой борьбы. Она медленно провела большим пальцем по горлышку бутылки, не поднимая её к губам. — Я знала, что в какой-то момент стану такой. Как ты сказал…бесчеловечной. Это… удобно. — Она усмехнулась без радости. — Когда внутри ничего не остаётся, убивать проще. Выживать проще. Не бояться — проще. Каталия повернула голову и впервые посмотрела на него прямо. Не защищаясь и не прячась. — В архиве я не выбирала, Квинлан. Я просто выключилась. Потому что если бы я позволила себе чувствовать… — она запнулась на полсекунды, сжала челюсть, — то могла бы совершить ошибку и тогда вы бы погибли. Она отвела взгляд обратно к могилам. — Ты прав. В тот момент меня почти не было. И да… — выдохнула она, — это пугает. Меня тоже. Наступила пауза, в которой слышно было только ветер. — Но я не исчезла, — сказала она тише. — Если бы исчезла, я бы сейчас здесь не сидела. Не пришла бы сюда. Не слушала бы тебя. Она чуть склонилась вперёд, опершись локтями о колени. — Я боюсь не того, что стану монстром, — призналась она. — Я боюсь, что однажды мне перестанет быть страшно. Каталия снова посмотрела на него — взгляд всё ещё тёмный, но уже живой. — И если ты действительно это увидел… если ты не отвернулся… — она замолчала, подбирая слова, потом всё-таки сказала, — значит, может, я ещё не так далеко зашла, как мне казалось. Она коротко, почти неловко кивнула — жест благодарности, который давался ей тяжелее, чем бой. — Спасибо, что сказал. Даже если это больно. Каталия снова вздохнула, глубже, тяжелее, будто собиралась с силами перед погружением под воду. Взгляд её задержался на надгробиях — не цепляясь за имена, а словно скользя по памяти. — Мой отец был человеком, которого в городе знали слишком хорошо, — начала она негромко. — Не гангстером из дешёвых хроник и не романтическим преступником. Он был… посредником. Решальщиком. Тем, кто договаривался там, где другие стреляли. Контрабанда, деньги, оружие, чужие секреты. Он умел сводить людей, которые ненавидели друг друга, и выходить из комнаты живым. Она усмехнулась — коротко, без веселья. — Его уважали. Его боялись. И его терпели ровно до тех пор, пока он был удобен. Каталия помолчала, потом продолжила: — Мама была полной его противоположностью. Кармен работала в муниципальной клинике медсестрой. Упрямая, принципиальная, с этим вечным взглядом “я всё вижу”. Она знала, кем он был. Знала — и всё равно выбрала его. Говорила, что даже самые грязные руки можно отмыть, если человек сам этого хочет. Она медленно провела рукой по мокрой ткани куртки, будто стирая что-то невидимое. — Они познакомились случайно. Отец пришёл к ним в клинику с пулевым ранением — чужим, разумеется. Она его штопала, ворчала, читала нотации. А он… остался. Сначала приходил “поблагодарить”. Потом — просто так. А потом исчез из её жизни на три месяца и вернулся с кольцом. Каталия хмыкнула. — Романтика, да. Её голос стал тише. — Их убили из-за работы отца. Он отказался участвовать в одной сделке. Не потому, что стал святым — просто понял, что дальше будет хуже. Он решил выйти. А из таких дел не выходят. Она сглотнула. — В тот день мы все были дома. Обычный семейный вечер. Мама готовила ужин, папа что-то чинил на кухне, Алисия спала у неё на руках. Мы с Калебом были на чердаке — строили “штаб”. Из старых досок, коробок и одеял. Калеб всегда говорил, что у каждого нормального человека должен быть план отхода. Каталия невольно усмехнулась, но улыбка тут же погасла. — Мы услышали выстрелы. Сначала один. Потом ещё. Я рванулась к лестнице, но Кэл схватил меня за руку. Он не кричал. Не плакал. Просто посмотрел и сказал: “Сиди тихо и не выходи. Что бы ни случилось”. Её пальцы сжались. — Мы просидели там… не знаю сколько. Время исчезло, вышли только когда услышали сирены. Она выдохнула — резко, как от удара. — Папа был мёртв. Его голову… — она замолчала на секунду, потом всё-таки сказала, — разнесло, как праздничный фейерверк. Алисия была у мамы на руках в момент выстрела. Дробь прошла через неё. Она приняла всё на себя. Каталия закрыла глаза. — Мама ещё дышала и смотрела на нас. Я это помню. Помню, как она пыталась что-то сказать. Но до больницы её не довезли. Она умерла в машине скорой. Тишина накрыла их, плотная и тяжёлая. Каталия на мгновение замолчала, словно проверяя, хватит ли у неё воздуха продолжить. Потом всё-таки заговорила — ровно, без надрыва, так, как говорят о том, что давно пережито, но никогда не забыто. — Поначалу нас забрала к себе тётя. Мамина сестра. Мы прожили у неё почти год… — она усмехнулась, криво. — Хотя словом «жили» это сложно назвать. Собакам там доставалось больше заботы, чем нам. Почему — я до сих пор не знаю. Может, мы были для неё напоминанием. Может, просто лишними. Она пожала плечами. — Она не била. Не кричала. Она просто делала вид, что нас нет. Мы ели остатки, спали где придётся, постоянно мешали. Калеб быстро понял, что в этом доме нам не рады. Мы часто сбегали — просто уходили на улицу, сидели допоздна, лишь бы не возвращаться. А потом она устала от нас окончательно и отдала в детдом. Каталия посмотрела куда-то поверх могил, будто видела не кладбище, а бетонные стены прошлого. — Мне было восемь. Калебу — десять. Детдом… — она коротко выдохнула. — Там не было зла в чистом виде. Там было равнодушие. И постоянное чувство, что ты — временный. Что тебя могут вычеркнуть, не заметив. Она помолчала, потом продолжила: — Калеб снова стал щитом. Он дрался за меня, врал за меня, брал на себя наказания. А я… я училась. Смотрела. Запоминала. Понимала, кто сильный, кто опасный, а кто просто храбрится. Каталия опустила взгляд на свои руки. — Когда мне исполнилось пятнадцать, мы сбежали окончательно. Калеб всегда умел думать наперёд. Мы знали, куда идём, знали, что назад дороги нет. Она усмехнулась — на этот раз почти тепло. — Жили на улице. Ночевали где придётся. Я быстро поняла, что для девушки есть два варианта: быть жертвой или стать проблемой. Я выбрала второе. Каталия подняла глаза. — Сначала это были мелочи. Передать посылку. Проследить. Предупредить. Я быстро поняла, что у меня есть талант. Я не терялась. Не паниковала. Делала то, что нужно, и уходила. Она наклонила голову. — Калеб ненавидел это. Но он знал, что иначе мы не выживем. Он занимался схемами, связями, информацией. А я… я стала тем, кто решает вопросы, когда разговоры заканчиваются. Каталия вздохнула. — Так мы и вошли в этот мир. Не потому, что хотели. Потому что он не оставил нам другого…. Тогда я так думала. Она замолчала, и в этой тишине было ясно: всем, чем она стала позже, началось именно там — с двух детей, сбежавших из системы, которые просто отказались умерать. — Вот так мы с Калебом остались одни, — закончила Каталия. — И именно тогда он стал не просто братом. Он стал всем. Она вдохнула глубже и продолжила — уже тише. — Пока я не встретила мужа. Она сказала это слово осторожно, будто проверяя, не режет ли оно язык. — Джонатана, — добавила она спустя секунду. Каталия усмехнулась — не горько, не зло, а почти растерянно. — Мы познакомились глупо. Банально. Я врезалась в него на улице, буквально. Он пролил на себя кофе, я — на себя чужую злость. Он извинился первым, хотя это была моя вина. Я тогда подумала, что он либо слишком воспитанный, либо просто не из этого мира. Она покачала головой. — Он был обычным парнем. Работал архитектором. Проектировал общественные здания, школы, жилые кварталы. Говорил о пространстве так, будто оно может делать людей лучше. Ни криминала, ни серых схем, ни двойного дна. Я рядом с ним иногда чувствовала себя… грязной. И живой одновременно. Каталия чуть прикрыла глаза. — Мы расписались почти сразу после знакомства. Без гостей. Просто потому что не хотели ждать. И тогда… тогда у меня действительно появился шанс. Реальный. Уйти. Сменить имя, город, жизнь. Она замолчала, и Квинлан понял, что сейчас не стоит торопить слова. — Ты не смогла бросить брата, — тихо сказал он. Каталия кивнула, не открывая глаз. — Да. Я уверена, Калеб бы понял. Он бы сказал, что я заслужила нормальную жизнь. Может, даже был бы рад. Но… — она тяжело выдохнула. — Я не смогла. Я не умела жить так, будто за спиной никто не стоит. Она посмотрела на надгробия, затем снова в темноту. — Я осталась. А Джонатан… он принял мой выбор. Не требовал. Не давил. Он просто был рядом и верил, что когда-нибудь я всё-таки выберусь. Её голос стал тише. — Чем глубже я погружалась в систему, тем отчётливее понимала: из неё не выходят. Не по-настоящему. Я твердо и верно шла стопами своего отца. И в который раз убедилась, что в моём мире за всё приходится платить. Она помолчала, будто собираясь с силами. — Джонатан погиб в автокатастрофе. Так написали в отчёте. Слишком быстро закрыли дело. Камеры «не работали», свидетели «ничего не видели», тормоза «отказали». Слишком много совпадений…..Я знала, что это было сообщение. Каталия сжала пальцы. — После этого я решила, что больше не буду впускать людей в свою жизнь. Переписала свою историю. София стала исключением… и то я всё время держала её на расстоянии. Не потому что не доверяла. А потому что не хотела хоронить ещё кого-то. Она замолчала окончательно. И Квинлан понял: это была не история о выборе. Это была история о цене за этот выбор. Он долго молчал. И не сразу нашёл в себе движение. Слова Каталии легли в него тяжело, как свинец, и не потому, что он не знал жестокости. Он знал её слишком хорошо. Но он никогда не видел её так близко к сердцу другого человека. Он смотрел не на могилы и не на дождь, а на неё — и впервые по-настоящему понял масштаб того, что она несла в себе все эти годы. Не как бремя, а как постоянное напряжение, как долг, от которого нельзя отказаться. В нём поднялось что-то странное и непривычное — не ярость, не желание немедленно действовать. Это было уважение, смешанное с болью. Он вдруг ясно осознал: она не «выбрала» тьму. Она просто шла по дороге, где каждый поворот был хуже предыдущего, и ни разу не свернула туда, где было легко — только туда, где было правильно для других. Квинлан медленно выдохнул. — Ты всё это время жила так, будто должна расплатиться за сам факт того, что выжила, — сказал он наконец. Голос был низким, сдержанным, но в нём дрожала едва уловимая нота. Он покачал головой. — И при этом… — он запнулся, подбирая слова, — ты всё равно умудрилась остаться собой. Не ожесточиться окончательно. Не превратиться в то, что ломает всё вокруг. Квинлан посмотрел ей прямо в глаза. Не пронзительно, не требовательно — спокойно, как смотрят только те, кто действительно видит. — Я знаю, что такое жить после. Когда каждый день — это не продолжение, а отсрочка. И всё равно… — он сделал паузу, — ты заслуживала большего, чем жизнь, в которой за любовь расплачиваются смертью. Он не протянул руку, но не прикоснулся. Он знал, что сейчас это было бы слишком. Но он остался рядом, не отступив ни на шаг. — Спасибо, что рассказала мне это, — тихо добавил он. — Ты не обязана была. Но я рад, что ты всё-таки позволила кому-то услышать. И в этот момент Квинлан понял ещё одну вещь, простую и пугающе ясную: если она решит исчезнуть — мир станет пустее. А если решит остаться — он будет бороться за неё так же упрямо, как она когда-то боролась за всех остальных. Она поднялась первой — без лишних движений, будто это решение созрело в ней давно и просто дождалось момента. Квинлан встал следом, инстинктивно, не задавая вопросов. И прежде чем он успел что-то сказать или даже понять, что происходит, она шагнула к нему и обняла. Квинлан замер. Его никогда не обнимали вот так — без причины, без страха, без требования быть кем-то или чем-то. Это прикосновение было тихим, человеческим, тёплым — и от этого внутри что-то болезненно дрогнуло. Он не знал, куда деть руки, на секунду растерялся, словно забыл саму механику жеста. А потом всё-таки обнял её в ответ. Неловко. Осторожно. Но искренне. — Кажется, сегодня ты провёл мне сеанс психотерапии, — сказала она негромко, почти с улыбкой. — Спасибо тебе. Он чуть усмехнулся — криво, по-своему. — Так ведь и поступают друзья, — ответил он. — Поддерживают друг друга. Даже если не совсем понимают, как это делается. Они отстранились. Не резко — просто отпустили, оставив между собой ту самую тонкую нитку доверия, которая уже никуда не денется. Квинлан помолчал, потом вздохнул — как человек, который решился сказать что-то важное. — Можно я попрошу тебя кое о чём? Она кивнула сразу. — Конечно. Он провёл ладонью по лицу, словно собираясь с мыслями. — Поговори с Воном, — сказал он наконец. — На него больно смотреть. Правда. И… — он замялся, — насколько я понял, вы не просто напарники. А то, в каком он сейчас состоянии… это тяжело даже мне. Повисла небольшая пауза. — Именно так я тебя и нашел, очень сильно задался целью, и потому что больше не мог там находится. Каталия хмыкнула, но в этом звуке не было насмешки. — Почему вы с ним не ладите? Квинлан усмехнулся, коротко и без злости. — Потому что мы слишком похожи там, где сходство только мешает, — ответил он после короткой паузы. — Он живёт чувствами и всегда дерётся за тех, кого любит, даже когда это ломает его самого. Я же привык существовать через функцию и долг, без права на слабость. Он смотрит на тебя и видит прежде всего человека. Я слишком долго видел цель. И в этом мы оба по-своему правы… и одинаково раздражаем друг друга. Он посмотрел на неё внимательно. — Но сейчас ему хуже. Потому что он не умеет отступать. И не умеет не чувствовать. Он сделал шаг ближе и добавил уже тише: — И вообще… возвращайся. Потому что ты — пазл, без которого эта картина просто не складывается. Каталия посмотрела на него долго. Тепло. Почти благодарно. — Ладно, — сказала она наконец и улыбнулась — мягко, по-настоящему. — Ты убедил. Она развернулась и потянула его за рукав в сторону выхода с кладбища. — Пойдём, терапевт. Нам ещё людей в чувство приводить. И впервые за долгое время уход с кладбища не ощущался как бегство. Это было возвращением.