Часть 40

После кладбища прошло всего несколько дней, но для Каталии они растянулись, словно кто-то намеренно замедлил время, сделав каждый час тягучим и тяжёлым. С Воном она так и не поговорила. В тот вечер, вернувшись в штаб, она почти сразу пошла его искать — не решительно, не с готовой речью, а с тем осторожным намерением, которое появляется, когда понимаешь: дальше откладывать нельзя. Но Лар остановил её ещё в коридоре, сказал буднично, будто речь шла о чём-то незначительном: Вон ушёл на задание со своей группой, и да, давно и нет, связи нет. Она кивнула тогда слишком спокойно. Настолько, что Лар даже бросил на неё настороженный взгляд. Позже она пыталась дозвониться. Один раз. Потом второй. Потом ещё. Телефон либо был отключён, либо связь окончательно ложилась, оставляя в ухе пустые гудки. Она знала, что это ничего не значит. Знала, что задания бывают сложными, что Вон умеет исчезать и возвращаться. Но это знание не успокаивало. «Я поговорю с ним, когда он вернётся», — сказала она себе. И почти сразу же поймала себя на том, что боится этого разговора сильнее, чем любого боя. Жизнь в штабе продолжалась — ровно, глухо, будто кто-то убрал из неё главный источник движения. Квинлан с профессором часами сидели над книгой, погружённые в свой отдельный, закрытый мир, куда Каталия не лезла. Лар и София всё чаще держались вместе — тихо, бережно, словно учились быть рядом заново. И Каталия действительно была за них рада. Честно. Без тени зависти. Они заслужили хоть что-то светлое. А ей оставалось заполнять время. Она пыталась читать — не шло. Пыталась тренироваться — выходило механически, без злости и без разрядки. Пару раз машинально оказывалась у бара, но разворачивалась на полпути. Слишком легко было снова спрятаться там, а ей почему-то не хотелось возвращаться в это состояние. В итоге она всё чаще оказывалась у Фета. И, если быть честной, это было лучше, чем альтернатива. Фет не умел молчаливо сочувствовать. Не умел ходить вокруг да около. Зато умел занять голову и руки, а иногда — сказать что-то настолько прямое и нелепое, что мысли сами сбивались с привычной траектории. Правда, они ссорились и довольно часто. Фет не мог просто оставить что-то работающим. Если вещь функционировала — значит, её срочно нужно было улучшить, усилить, оснастить, усложнить и снабдить резервной системой на случай апокалипсиса. Каталия же, в отличие от него, ценила простоту и надёжность. И каждый раз, когда он приносил очередное «гениальное улучшение», она смотрела на него так, словно он собирался лично взорвать Манхэттен. Вот и сейчас они сидели в его лаборатории. На столе лежало нечто, отдалённо напоминающее огнемёт, скрещённый с садовым пульверизатором и промышленным паяльником. Из корпуса торчали провода, сбоку был прикручен баллон, а сверху — подозрительно знакомый таймер. Каталия прищурилась. — Скажи мне честно, — начала она медленно, — ты опять собрал это из того, что нашёл на свалке? — Во-первых, — возмутился Фет, не отрываясь от работы, — это не свалка, а склад временно неиспользуемых ресурсов. Во-вторых, половина деталей абсолютно новые. И в-третьих, если ты сейчас скажешь «это взорвётся», я обижусь. — Это взорвётся, — спокойно сказала она. Фет вздохнул. — Только если неправильно использовать. — То есть обязательно взорвётся, — уточнила Каталия и ткнула пальцем в таймер. — Зачем ему вообще таймер? — Чтобы пользователь мог отойти на безопасное расстояние, — с достоинством ответил Фет. — Я думаю о людях. — Ты думаешь о фейерверках, — парировала она. — В бою на это никто не будет смотреть. Они нажмут и побегут. «Прям как я» подумала Каталия. Фет наконец поднял на неё глаза. — А вот тут ты недооцениваешь человечество. Люди любят кнопки. Особенно если они мигают. Она хмыкнула и наклонилась ближе, изучая конструкцию. — Ладно. Допустим. Что оно делает? — Комбинированный прототип, — с гордостью сообщил Фет. — УФ-импульс плюс воспламеняющаяся смесь. Сначала ослепляет, потом поджаривает. Красиво. Эффектно. Почти гуманно. — «Почти гуманно» — звучит как что-то, за что нас потом будут проклинать, — заметила Каталия. — И вот это крепление… оно не выдержит удара. — Выдержит! — Не выдержит. — Выдержит! Она молча взяла ключ, подкрутила болт — и крепление послушно съехало вниз. Фет уставился на него, потом на неё. — …Ладно. Может, не выдержит. Каталия усмехнулась и отложила инструмент. — Фет, если человек может сломать это случайным ударом о стену, значит, это не оружие, а лотерея. Он фыркнул. — Ты просто убиваешь мою мечту. — Я спасаю тебе жизнь, — возразила она. — Это разные вещи. Они замолчали, каждый был занятый своим. Каталия ловила себя на том, что ей… спокойно. Не хорошо, не легко — просто спокойно. Руки были заняты делом, голова — конкретной задачей, и только где-то на фоне продолжала крутиться мысль, которую она не хотела формулировать. «Почему его всё ещё нет?» Она снова потянулась к телефону, почти не осознавая этого, посмотрела на экран. Тишина. Ни пропущенных, ни сообщений. Фет заметил. — Он объявится, — сказал он неожиданно, не глядя на неё. Каталия подняла голову. — Что? — Вон, — пояснил Фет, ковыряясь в проводах. — Такие, как он, всегда возвращаются. Они слишком упрямые, чтобы просто пропасть. Она усмехнулась — слабо, но искренне. — Надеюсь. Она снова посмотрела на устройство перед собой, глубоко вдохнула и вернулась к работе. Пока руки были заняты, а рядом кто-то ворчал, спорил и пытался превратить мир в более взрывоопасное место, ждать было чуть легче. Фет как раз пытался приладить к своему устройству ещё один кожух — «на всякий случай», как он выразился, — когда дверь в лабораторию резко открылась. Квинлан стоял на пороге, непривычно напряжённый. Без привычной отстранённости, без паузы, в которой он обычно собирался с мыслями. — Профессору случился приступ, — сказал он коротко. Каталия уже была на ногах, ещё до того как смысл фразы окончательно улёгся в голове. Фет выругался, бросил инструмент прямо на стол, и они выскочили в коридор почти одновременно. Шли быстро — не бегом, но тем самым шагом, который не оставляет места сомнениям. Коридоры штаба казались длиннее обычного, лампы — резче, воздух — плотнее. — Что случилось? — спросила Каталия на ходу, не поворачивая головы к Квинлану. — Он потерял сознание, — ответил тот. — Неожиданно. Сначала жаловался на сильное головокружение, потом — боль в груди. Пульс неровный. Давление упало почти сразу. Каталия нахмурилась. — Это уже было раньше? — Нет, — коротко ответил Квинлан. — Но последние дни он выглядел… хуже. Слабее. Быстрее уставал. Часто делал паузы, которых раньше себе не позволял. Фет нахмурился ещё сильнее. — Он ничего не говорил, — пробормотал он. — Чёрт… он никогда ничего не говорит. Они свернули в жилой блок, и ещё до того как Каталия увидела комнату, она услышала голос Софии — сдержанный, но напряжённый, и низкий, сосредоточенный голос Лара. Профессор лежал на кровати. Бледный, почти серый, с резко заострившимися чертами лица. Дыхание было поверхностным, прерывистым, словно каждый вдох требовал от него усилия. Лар стоял рядом, придерживая его за плечи, София — у изголовья, проверяя пульс и что-то тихо говоря ему, хотя было неясно, слышит ли он. Каталия подошла ближе. — София, что с ним? — спросила она тихо, но прямо. София подняла на неё взгляд. В её глазах не было паники — только напряжённая концентрация и усталость. — Сердце, — ответила она. — Хроническая недостаточность, судя по всему. Он долго держался на компенсации, но сейчас организм больше не справляется. У него выраженная слабость, аритмия, признаки кислородного голодания. Каталия сжала челюсть. — Насколько плохо? София не ответила сразу. Её пальцы всё ещё лежали на запястье профессора, считая удары. — Это будет прогрессировать, — сказала она наконец. — Мы можем стабилизировать его состояние. Снять острые симптомы. Но обратить процесс… — она покачала головой. — Нет. Он слишком долго шёл на пределе. Фет провёл рукой по лицу. — Он всегда так жил, — глухо сказал он. — Как будто у него было время. Как будто он мог ещё чуть-чуть подождать. Профессор слабо пошевелился. Губы его дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но слова не оформлялись. Каталия наклонилась ближе, инстинктивно, почти забыв, кто он для неё и кем всегда был. — Не сейчас, — сказала она тихо, почти приказным тоном. — Ты ещё не всё закончил. Сетракян не открыл глаз, но уголки губ едва заметно дёрнулись — то ли улыбка, то ли просто мышечный спазм. Квинлан стоял чуть в стороне, неподвижный. Он смотрел на профессора не как на учёного или наставника — как на человека, который слишком долго держал на себе больше, чем позволял себе признавать. И впервые за всё это время в комнате повисло ощущение не срочности, а неизбежности. София выпрямилась не сразу. Её плечи были напряжены, движения — выверены до автоматизма, словно она держала себя в руках исключительно за счёт профессиональной привычки. — Ему нужен полный покой, — сказала она, наконец обернувшись к остальным. — Никакой нагрузки, никаких разговоров, никакой работы. Сердце и так работает на износ. Сейчас главное — стабилизировать ритм и не дать состоянию резко ухудшиться. Фет хмыкнул, но промолчал. — Я могу поддерживать его здесь, — продолжила София. — Но мне нужны медикаменты. Не то, что у нас есть в запасе. Нужны нормальные препараты: антиаритмики, препараты для поддержки миокарда, диуретики, кислородные ампулы. В идеале — инфузионные растворы и монитор, но с этим уже как получится. Каталия кивнула, уже мысленно переходя от тревоги к действию. — Больница, — сказала она. — Нам нужно найти ближайшую и понять, в каком она состоянии. Она вытащила планшет и почти сразу развернула карту города. Экран мигнул, подгружая старые спутниковые данные, нанесённые вручную пометки, маршруты, которые они уже использовали и те, что были вычеркнуты как смертельно опасные. — Вот, — Каталия указала на юго-восточный сектор. — Городская клиника. Три километра отсюда. До падения там был кардиоцентр. Если что-то и осталось целым — то именно там. Фет наклонился ближе. — Район дерьмовый, — пробормотал он. — Там гнёзда были ещё в прошлом месяце. — Были, — согласилась Каталия. — Но потом их зачищали. Не до конца, но основные очаги сняли. Она увеличила карту, провела пальцем по нескольким улицам. — Прямой маршрут отпадает. Слишком открыто. Здесь, — она сместила линию, — есть старая сервисная ветка метро. Вход завален, но мы уже проходили похожие. Потом — дворы, крытые переходы, выход к служебному крылу больницы. Там был запасной вход для персонала и подъезд для скорых. Меньше шума, меньше шансов нарваться на стаю. София кивнула, быстро добавляя: — Ищите препараты с действующим веществом амиодарон или его аналоги, бета-блокаторы, фуросемид, нитраты. Если найдёте переносной кислород — берите. И шприцы. Много. Каталия запоминала, не переспрашивая. — Сколько времени у нас есть? — спросила она. София встретилась с ней взглядом. — Часы. В комнате повисла короткая, плотная тишина. — Я иду с тобой, — сказал Лар. Все обернулись к нему одновременно. Он стоял ровно, но в голосе звучала твёрдость, которой давно в нём не было. — Я слишком долго торчал здесь, — продолжил он. — Смотрел, как другие рискуют, пока я считаю минуты. Хватит. Я знаю, как прикрывать спину. И я не собираюсь снова сидеть и ждать, пока кто-то может не вернуться. Каталия хотела возразить, но не успела. Квинлан шагнул ближе. — Ты ещё не восстановился, — сказал он спокойно, без давления, но жёстко. — И это не прогулка. Лар усмехнулся. — А у нас вообще бывают прогулки? Квинлан смотрел на него несколько секунд, словно взвешивая не физическое состояние, а решимость. — Тогда держись ближе, — сказал он наконец. — И не геройствуй. Каталия закрыла планшет. — Готовьтесь, — сказала она. — Выходим через десять минут. И впервые за последние часы в её голосе прозвучало не бессилие, а чёткий, знакомый ритм движения вперёд. Они вышли почти без слов. Сборы заняли ровно столько времени, сколько было нужно, чтобы оружие легло в руки привычным весом, а внутренний хаос — выстроился в линию задачи. Каталия шла первой. Не потому что так было условлено, а потому что иначе и быть не могло. Она держала планшет под курткой, но почти не смотрела в него — маршрут уже отпечатался в голове, как шрам, как воспоминание, которое невозможно стереть. Город встречал их влажной тишиной. После дождя асфальт поблёскивал тускло, отражая разрушенные фасады и небо, похожее на выцветшую рану. Воздух пах железом, пылью и чем-то старым, застоявшимся — запахом места, где жизнь давно перестала быть нормой. Они держались узких улиц, избегая открытых пространств. Каталия ловила каждый звук, каждый сдвиг в тени, каждый резкий запах, который не принадлежал городу. За спиной шаги Лара звучали чуть тяжелее, чем обычно, но он шёл ровно, без жалоб. Квинлан замыкал, почти растворяясь в пространстве — его присутствие ощущалось скорее как давление, чем как фигура. «Только дойти. Взять. Вернуться», — повторяла Каталия про себя, будто мантру. Не думать о профессоре. Не думать о Воне. Не думать о том, сколько людей уже не дождались помощи. Провал в сервисную ветку метро оказался именно таким, как она и ожидала: заваленный бетоном, перекошенный металлический люк, ведущий вниз в темноту. Квинлан открыл его почти без усилия, словно металл не смел сопротивляться. Внизу пахло плесенью и старой водой. Освещение давно не работало, и свет их фонарей выхватывал из темноты ржавые рельсы, обрывки кабелей, следы когтей на стенах. — Здесь кто-то был недавно, — тихо сказал Лар. Каталия присела, провела пальцами по влажному бетону. — Не стая, — ответила она. — Одиночки, может быть разведка. Они двигались медленно, почти бесшумно. В какой-то момент тишину разорвал резкий скрежет — что-то рухнуло дальше по туннелю. Каталия вскинула оружие первой. Из темноты вынырнула фигура. Затем вторая. Стригои двигались неровно, дергано, словно сами были наполовину сломаны. Квинлан не дал им приблизиться. Он шагнул вперёд — быстро, хищно, без лишнего звука. Один удар, второй. Кости треснули сухо, почти буднично. Лар прикрыл фланг, добивая третьего, появившегося слишком поздно, чтобы понять, что происходит. Когда всё стихло, Каталия выдохнула, когда убедилась, что тишина снова принадлежит им. — Идём, — сказала она. — Все это было не случайно. Выход из туннеля вывел их во двор, зажатый между полуобрушенными домами. Здесь было слишком открыто. Каталия ускорила шаг, ведя их через крытые переходы, старые подъезды, коридоры, которые когда-то были частью обычной жизни. У больницы они остановились. Здание стояло, как старый солдат — израненное, но не павшее. Стекла выбиты, фасад в трещинах, но боковое крыло выглядело относительно целым. — Служебный вход, — сказала Каталия, указывая пальцем в сторону. — Там. Внутри было темно и тихо, подозрительно тихо. Они не успели пройти и десяти метров, как пол под ногами Лара предательски хрустнул. Звук разнёсся эхом по коридору. Ответ пришёл мгновенно. Из палат вырвались тени, их было много. — Назад нельзя, — бросила Каталия. — Только вперёд. Бой был коротким и яростным. В тесном коридоре не было места манёвру. Лар сражался зло, почти отчаянно, будто каждое движение было вызовом собственному телу. Квинлан прикрывал его, не давая стригоям сомкнуться. Каталия действовала точно и холодно, будто отключив всё лишнее. Когда последний упал, они стояли тяжело дыша, среди обломков и крови. — Склад дальше по коридору, — сказала Каталия, вытирая лезвие. — Если нам сегодня повезёт, мы успеем. Аптечный блок находился глубже, чем они рассчитывали — за перегородкой из выщербленного стекла и покорёженных металлических шкафов. Здесь когда-то была стерильность, порядок, контроль, а теперь всё это превратилось в груду хаоса, где лекарства перемешались с пылью, бинты — с осколками, а медицинские тележки валялись так, словно кто-то в панике пытался унести сразу всё и не смог. Каталия двигалась быстро и сосредоточенно. Она помнила, что говорила София: противовоспалительные широкого спектра, антибиотики, обезболивающие, препараты для сердца, инфузионные растворы, катетеры, шприцы, антисептики, кислород. Всё, что могло дать время. Всё, что могло отсрочить неизбежное. Лар держал дверь, прислушиваясь к коридору, а Квинлан методично перебирал ящики, будто это была не заброшенная больница, а склад с чёткой системой координат. Его движения были точными, почти безэмоциональными, но взгляд постоянно возвращался к Каталии — не навязчиво, не открыто, а так, как смотрят на точку, от смещения которой может рухнуть вся конструкция. — Здесь морфин, — тихо сказал Лар. — И адреналин. Сроки… ну, если верить надписям, ещё живые. Они могут пригодиться. — Берём всё, — ответила Каталия. — Даже если сомнительно. Она открыла ещё один шкаф — пусто. Второй — перевязочные материалы. Третий… Её внимание зацепилось не за содержимое, а за звук. Тихий, почти незаметный — будто металл скользнул по бетону этажом ниже. Она замерла, прислушалась. В этом месте тишина никогда не была безопасной. — Кэт? — негромко окликнул Лар. — Секунду, — ответила она, уже делая шаг в сторону. В дальнем углу помещение было частично обрушено. Пол просел, обнажив арматуру и тёмный проём вниз. Из него тянуло холодом и чем-то сладковато-гнилым. Там, внизу, что-то было. Она чувствовала это кожей, внутренним напряжением, тем самым проклятым любопытством, которое столько раз уже приводило её туда, куда идти не следовало. «Просто посмотреть», — сказала она себе. «Одним глазом». Она подошла ближе, наклонилась, посветила фонарём — и в этот момент бетон под ногами сдался окончательно. Мир рванулся вверх. Каталия не успела ни вскрикнуть, ни сгруппироваться. Пол исчез, тело ударилось о край, боль вспыхнула в руке ослепляющей вспышкой, а потом она полетела вниз, в темноту, в пыль, в крошево старых перекрытий. — Каталия! — крик Лара утонул в грохоте. Она приземлилась жёстко, перекатившись, воздух выбило из лёгких. Фонарь отлетел в сторону, мигнул и погас. Темнота сомкнулась мгновенно, плотная и живая. Она поднялась на одно колено, стиснув зубы, левая рука отозвалась резкой, неправильной болью. Чёрт. Она вскинула оружие, ориентируясь больше на слух, чем на зрение, и выстрелила. Первый стригой рухнул, второй налетел сбоку. Каталия отступила, стреляя почти вслепую, чувствуя, как пространство вокруг сжимается, как их становится больше. Они выползали из ниш, из тени, из самой темноты, словно ждали. Наверху сначала не поняли, что произошло. Только когда грохот сменился выстрелами, Квинлан резко обернулся. — Она внизу. Они бросились к пролому. Лар лёг на живот, заглядывая вниз, Квинлан уже держал верёвку, быстро закрепляя её. — Кэт! — крикнул Лар. — Держись! — Я немного занята! — отозвалась она снизу, голос был хриплым, но живым. Очередной стригой рванулся слишком близко. Она отбилась прикладом, чувствуя, как кто-то задел её плечо когтями. Ещё секунда — и жало было бы у горла. Верёвка упала рядом. — Сейчас! — крикнул Квинлан. Каталия схватилась здоровой рукой, чувствуя, как тянет повреждённую, как боль пульсирует, расползается, но отпускать нельзя. Лар и Квинлан тянули изо всех сил. Стригой прыгнул, почти коснувшись её ноги — и в следующий миг она вылетела наверх, рухнув на пол, а Квинлан добил тварь выстрелом прямо в пролом. Тишина вернулась резко, как по команде. Каталия лежала, тяжело дыша, глядя в потолок. Левая рука дрожала, пальцы плохо слушались. — Ты вообще понимаешь, что творишь?! — выдохнул Лар, но в голосе было больше ужаса, чем злости. — Понимаю, — ответила она после паузы. — Иногда. Квинлан присел рядом, осторожно осматривая руку. — Перелом, — сказал он. — Или сильный ушиб. Без смещения, если повезло. — Мне сегодня везёт, — усмехнулась она криво. Они перевязали руку наскоро, собрали оставшиеся медикаменты и больше не задерживались. Обратный путь был быстрее и тише, будто город решил отпустить их — или просто затаился, готовясь к следующему удару. Каталия шла, сжимая сумку с лекарствами здоровой рукой, и думала только об одном: «надеюсь мы успели». Всё остальное — боль, страх, последствия — можно было оставить на потом. Возвращение в штаб не принесло облегчения — только усталость, густую и вязкую, как дым после пожара. Дверь за ними закрылась, и мир снаружи будто отрезало, но напряжение никуда не делось, оно просто сменило форму. София забрала Каталию первой. — Садись. Нет, не туда. Вот сюда, — она говорила быстро, привычно, уже на автомате разворачивая аптечку. Каталия послушно опустилась на стул, позволив снять куртку и осторожно освободить левую руку. Когда София аккуратно проверила подвижность плеча, Кэт стиснула зубы, но ни звука не издала. — Ушиб серьёзный, вывих был, но ты его… — София бросила на неё взгляд, — каким-то чудом вправила сама. Перелома нет. Повезло. — Я вообще сегодня везучая, — пробормотала Каталия. — Не шути, — резко оборвала София, накладывая фиксирующую повязку. — Ещё один такой номер, и я начну тебя привязывать к батарее. Лар стоял у стены, скрестив руки, и молчал так выразительно, что это молчание говорило громче крика. Фет, прислонившись к косяку, покачал головой. — Знаешь, — сказал он с кривой усмешкой, — когда ты бухала, ты мне нравилась больше. Там хотя бы было понятно, чем всё закончится. Каталия фыркнула. — Ой, заткнись. — Нет уж, — вмешалась София, затягивая бинт. — Он прав. Ты умудряешься выжить там, где другие бы остались кусками на полу, но это не значит, что так будет всегда. Квинлан стоял чуть поодаль, наблюдая молча. Его взгляд на секунду задержался на лице Каталии, потом скользнул в сторону — туда, где в соседней комнате лежал профессор. Сетракян был бледен, почти прозрачен, словно кожа стала слишком тонкой для того, что под ней скрывалось. Дыхание было неровным, но уже не таким рваным, как до их ухода. София работала сосредоточенно, вводя препараты, меняя капельницы, проверяя пульс. — Лекарства начали действовать, — сказала она наконец тише. — Но чуда не будет. Это отсрочка, но сейчас ему лучше. Профессор открыл глаза, мутные, уставшие, но всё ещё цепкие. — Вы… вернулись, — выдохнул он. — Значит… не зря. Каталия отвела взгляд, внезапно почувствовав странное жжение в груди — не боль, а что-то похожее на вину. — Отдыхайте, — сказала София мягче. — Теперь — просто отдыхайте. Когда они вышли, напряжение чуть ослабло, но не исчезло полностью. Лар наконец заговорил: — В следующий раз, Кэт, ты хотя бы предупреждай, прежде чем проваливаться сквозь пол. — Скучно будет, — ответила она, но улыбка вышла усталой. София бросила на неё долгий, тяжёлый взгляд. — Ты нам нужна живой, — сказала она тихо. — Не героем. Не легендой. Просто живой. Каталия кивнула, поправляя повязку.  *** Прошёл ещё один день после того, как профессору стало плохо. Дом жил тише обычного, словно все инстинктивно старались не тревожить воздух лишними шагами и словами. Сетракян оставался слаб — лекарства удерживали его по эту сторону границы, но не возвращали прежнюю ясность. Он спал много и тяжело, иногда просыпался, задавал короткие вопросы, словно проверял, не рассыпался ли мир, и снова уходил в забытьё. София говорила, что это ожидаемо, что сейчас главное — стабильность, но в её голосе всё чаще появлялась осторожная, почти незаметная тревога. Каталия делала вид, что не замечает этого. Зато она слишком хорошо замечала другое. Вон не выходил на связь слишком долго. Она ловила себя на том, что считает часы, потом — маршруты, потом — возможные сценарии. Отгоняла мысли, но они возвращались, упрямые и липкие. Он знал, что делает. Он всегда знал. Но от этого не становилось легче. Неведение тянуло изнутри сильнее, чем любой страх, и Каталия злилась на себя за это — за беспомощность, за ожидание, за то, что сердце снова позволило себе привязаться. Чтобы не вариться в этом, она слонялась по дому. Без цели. Пока ноги сами не привели её к кабинету профессора. Там было полутемно. Лампы ультрафиолета стояли по периметру, выстраивая вокруг массивного сейфа почти ритуальный круг. Их холодный свет резал пространство, отбрасывая резкие тени. Посреди комнаты стоял Квинлан — неподвижный, сосредоточенный, словно сейф был не предметом, а живым существом, с которым он вёл немой разговор. Каталия остановилась рядом, склонила голову, оценивая картину, и театрально взмахнула рукой. — Если ты пытаешься открыть сейф силой мысли, — протянула она с ленивой усмешкой, — то спешу тебя огорчить: это ещё никому не удавалось. Поверь, если бы такое было возможно, человечество давно бы вымерло от собственной лени. Квинлан скосил на неё взгляд. Всего на секунду — но этого хватило. Она выглядела… лучше. Всё ещё усталой, всё ещё надломленной, но в её голосе снова появилась интонация, в которой была жизнь. Не вызов, не ярость — а движение. И это странным образом отзывалось в нём облегчением, которое он не сразу позволил себе признать. Он ничего не сказал. Каталия посмотрела на него, потом на сейф, потом снова на него. Сделала шаг ближе — слишком близко для простого любопытства. Обвила его руку своей, легко, почти невесомо, словно проверяя, не исчезнет ли он от прикосновения. Подбородок опёрся ему на плечо, и она взглянула снизу вверх — снизу, но не с просьбой, а с хитрой, лисьей улыбкой. — Скучно, — сообщила она доверительно. — Не хватает какой-то суеты. Пауза повисла между ними плотной нитью. Квинлан чувствовал тепло её руки, ощущал, как она дышит рядом, и это сбивало сильнее любого шума. Он медленно выдохнул, не отводя взгляда от сейфа. — Ты понимаешь, что это плохая идея, — сказал он наконец. — Конечно, — легко согласилась она. — Именно поэтому она такая привлекательная. Он повернулся к ней чуть сильнее, чтобы она больше не смотрела снизу вверх, а была на одном уровне. — Ты только что пообещала Софии не делать глупостей, — напомнил он спокойно. Каталия пожала плечами, не отпуская его руку. — Я обещала не умирать. Про глупости речи не было. В уголке его губ дрогнуло что-то похожее на тень улыбки — почти незаметную, но настоящую. — Ты опасная, — сказал он тихо. — Знаю, — ответила она и наклонилась ближе. — Но признай, без меня тут было бы слишком скучно. Он закрыл глаза на короткий миг, словно взвешивая последствия, а потом снова посмотрел на сейф, освещённый холодным ультрафиолетом. — Если профессор узнает, он нас линчует своей шпагой, — произнёс он наконец. Каталия улыбнулась шире. — Я же говорила, — прошептала она. — Нам не хватало суеты. — Выключи лампы — и я помогу тебе вскрыть сейф, — спокойно сказал Квинлан, не отрывая взгляда от металлической поверхности. Каталия медленно повернулась к нему, будто не сразу поверила, что услышала именно это. — Поможешь вскрыть сейф мне?! — возмущённо переспросила она, вскинув брови. — Квинлан, из всех твоих шуток эта — либо самая худшая, либо откровенно оскорбительная. Она демонстративно надула губы, скрестив руки на груди, всем видом показывая, что её профессиональная гордость только что получила удар ниже пояса. Он едва заметно улыбнулся краем губ — тем самым выражением, которое появлялось у него редко и потому было особенно опасным. — И всё же, — добавил он ровно, — можешь их выключить. Они… причиняют мне дискомфорт. Каталия хмыкнула, бросив на него косой взгляд, в котором смешались подозрение и насмешка, но всё-таки развернулась и пошла к выключателю. — Давай будем честны, — начала она на ходу, — охранная система здесь так себе. Если бы ты действительно хотел, ты бы просто сломал их или вывел из строя. Пусть они тебе и мешают, но не обжигают и не причиняют вред. Она резко дёрнула шнур из розетки. УФ-лампы погасли одна за другой, и комната сразу изменилась — стала темнее, глубже и тише. Каталия покрутила шнур в пальцах, словно трофей, а потом посмотрела на Квинлана и криво улыбнулась. — Что же это получается… — протянула она с притворным удивлением. — Ты стал с уважением относиться к окружающим и считаться с их комфортом? Квинлан нахмурился и сложил руки на груди. В этом жесте было что-то закрытое, почти защитное — и Каталия это заметила. Она попала точно туда, куда не следовало. Назвала вслух то, что он предпочитал не формулировать даже для себя. — Ладно, ладно, — быстро сменила она тон, делая шаг назад и поднимая руки в примирительном жесте. — Не будем углубляться в экзистенциальные кризисы и твою внезапную человечность. Она повернулась к сейфу, наклонилась, оценивая замок, и бросила через плечо с лукавой улыбкой: — Ну что, — давай вскрывать, о великий и чувствительный ассистент. Только чур — если я справлюсь быстрее, ты больше никогда не будешь говорить, что помогаешь мне. Он подошёл ближе — почти бесшумно — и встал у неё за спиной. Каталия почувствовала это раньше, чем осознала: воздух рядом стал плотнее, таким, каким становился только в его присутствии. Он чуть наклонился, так близко, что его плечо почти коснулось её, и негромко, с притворной угрозой, произнёс у самого уха: — Язык твой — враг твой. Я никому не позволяю со мной так говорить. Она вздрогнула — не от слов, а от тёплого дыхания, скользнувшего по щеке. Реакция вышла предательской: по спине пробежала короткая, резкая волна, будто кто-то задел оголённый нерв. Каталия резко втянула воздух, сжала челюсть, а потом тихо усмехнулась, беря себя в руки. Она выпрямилась и развернулась к нему. Одну руку заправила в задний карман джинсов — жест привычный, почти защитный. Вторая оставалась в лангетке, белая повязка резко контрастировала с тёмной тканью куртки. Она сделала шаг вперёд — слишком близко, чтобы это можно было списать на случайность, и посмотрела на него снизу вверх. — Осторожнее, — сказала она спокойно, с лёгкой насмешкой, в которой не было ни вызова, ни отступления. — Я могу неправильно тебя понять. Они стояли практически нос к носу. Между ними оставалось совсем немного пространства — достаточно, чтобы чувствовать тепло друг друга, недостаточно, чтобы сделать вид, будто ничего не происходит. Квинлан замер. На долю секунды — ровно настолько, чтобы понять, что он заметил всё: её учащённое дыхание, напряжение в плечах, то, как она держит взгляд, не отводя и не нападая. В нём что-то откликнулось — не инстинкт боя и не привычная настороженность, а тихая, непривычная реакция, будто внутренний механизм дал сбой и выбрал не тот режим. Он не отступил. Но и не приблизился. Просто удержал взгляд — внимательный, глубокий, слишком осознанный для случайного флирта. И в этой паузе было больше, чем в любых словах: признание границы и одновременное желание проверить, насколько она прочна. В этот момент дверь в кабинет открылась — без стука, резко, как это умел делать только он. Вон вошёл и застыл. Картина перед ним остановила его буквально на пороге: Каталия и Квинлан стояли слишком близко друг к другу, в пространстве, где уже не было места случайности. Напряжение между ними ощущалось даже со стороны — как натянутая струна, которая ещё не оборвалась, но уже звенела. Они оба обернулись. В следующую секунду она уже была рядом с Воном, врезалась в него почти на бегу и обняла — крепко, отчаянно, так, будто боялась, что если не удержит сейчас, он снова исчезнет. Лбом уткнулась ему в плечо, пальцы сжались на спине, цепляясь за ткань куртки. Вон опешил. Он ждал всего чего угодно — холодного взгляда, неловкой паузы, молчаливого отступления, даже злости. Но не этого. Не тепла. Не её веса в своих руках. Не ощущения, что она здесь. Первой волной пришло недоверие — острое, почти болезненное: это правда? Он боялся пошевелиться, будто любое движение могло разрушить момент. Потом — облегчение, такое сильное, что на мгновение перехватило дыхание. Оно накрыло его внезапно, смывая тревогу последних дней, бессонные ночи, страхи, которые он гнал прочь, но которые всё равно возвращались. И только потом — боль. Глухая, тяжёлая, сдавливающая грудь. От осознания того, как близко он был к тому, чтобы потерять её. От воспоминания о том, в каком состоянии она была, когда он уходил: пустая, закрытая, сломанная изнутри. От мысли, что он мог вернуться слишком поздно. Он медленно, почти неуверенно обнял её в ответ. Не сжал сразу — словно спрашивал разрешения, — а потом всё же прижал к себе крепче, одной рукой удерживая за спину, другой — за плечо, осторожно, будто она могла рассыпаться. Её запах— знакомый, живой — ударил сильнее любых слов. «Она здесь», — повторял он про себя снова и снова, как мантру. Где-то на краю сознания мелькнула тень ревности — короткая, колючая, связанная с тем, как он застал её с Квинланом. Но она тут же растворилась, не выдержав напора более сильного чувства: благодарности за то, что она вообще смогла вернуться к людям.  Вон прикрыл глаза и выдохнул, наконец позволяя себе то, чего не позволял все эти дни — просто быть рядом, не думать о войне, приказах и угрозах. В этот короткий момент, в её объятиях, он снова чувствовал себя не командиром и не солдатом. А человеком, которого выбрали. И это было почти невыносимо по своей силе. Квинлан остался чуть в стороне, не вмешиваясь и не отводя взгляда. Он видел, как Каталия бросилась к Вону — без колебаний, так, как бросаются только к тем, чьё отсутствие пугает сильнее всего. В этом движении не было ни показной силы, ни привычной сдержанности — только срыв напряжения, которое она носила в себе все эти дни. Он заметил, как Вон сначала растерялся — всего на долю секунды, — а потом обнял её крепко, почти отчаянно, будто боялся, что если ослабит хватку, она снова исчезнет. И Квинлан вдруг понял: это не сцена, не жест и не импульс. Это возвращение. Точка, в которую сходится всё остальное, независимо от того, кто и что думает по этому поводу. Ему не было больно смотреть, и это удивило. Но внутри всё равно что-то едва заметно сдвинулось — не резануло, не обожгло, а словно дало сбой, как механизм, который внезапно понял, что он здесь не главный. Не лишний — нет. Просто… не тот, кто должен стоять в этом месте. Он поймал себя на странной и неожиданной мысли: для него было важно, чтобы Каталия вернулась — живая, настоящая, не потерянная. Но не к нему. И разумом он понимал, что так и должно быть. Что именно это правильно и честно по отношению ко всем. И всё же, несмотря на это понимание, внутри возникло тихое, необъяснимое сжатие — не боль и не обида, а ощущение, будто он стоит чуть в стороне от чего-то важного, к чему уже не имеет права приблизиться. Опять граница,  которую он не имеет права переступать. Он не знал, что именно ощущает. Это не было желанием отнять, не было злостью или завистью. Скорее вопросом, на который он не спешил искать ответ: ему было важно, что она рядом, или важно — как именно она рядом и с кем? И всё же, глядя на них, он почувствовал то редкое, почти забытое ощущение правильности. Как будто кто-то аккуратно поставил на место деталь, которую долго не могли найти. Не для него. Для всей этой хрупкой конструкции, которая держалась не на планах и не на войне, а на людях. Квинлан отвёл взгляд первым. Не потому, что было неприятно — а потому, что понял: есть моменты, в которые не вмешиваются. Даже если до конца не разобрался, почему это вдруг стало иметь значение. Каталия отстранилась. Провела ладонью по рукаву Вона — коротко, почти неловко, но с тем самым подтекстом «ты здесь». — Я рада, что с тобой всё в порядке, — сказала она негромко. Вон улыбнулся. Не широко — устало, но тепло, так, как улыбаются после долгой дороги, когда наконец оказываются там, где должны быть. — А я рад, что вернулся вовремя, — ответил он, а потом оглядел комнату, задержав взгляд на сейфе и погасших УФ-лампах. — Так… что у вас тут происходит? Квинлан ответил первым — спокойно, без лишних эмоций: — У профессора случился сердечный приступ. София настояла на покое. Книгу он убрал в сейф и сменил доступы. Сейчас никто, кроме него, не может к ней приблизиться. Вон нахмурился, перевёл взгляд на массивную дверь сейфа. — Совсем никто? — Совсем, — подтвердил Квинлан. — Даже я. Каталия фыркнула и тут же вмешалась, опираясь плечом о стену. — Ну не то чтобы мы лезли туда из корыстных побуждений, — сказала она с показным возмущением. — Мы просто… беспокоились. Вон приподнял бровь. — Беспокоились? — Конечно, — невинно кивнула она. — Книга древняя, капризная, полежит без внимания — обидится. Мы всего лишь хотели проверить, удобно ли ей в сейфе. Достаточно ли пространства для самовыражения. Не дует ли. Квинлан бросил на неё короткий взгляд — в нём было что-то между упрёком и скрытой улыбкой. — Она называет это заботой о культурном наследии, — сухо добавил он. Вон не удержался и усмехнулся. — То есть, если я правильно понимаю, — сказал он, — я возвращаюсь, а вы тут уже почти на стадии «мы просто посмотрим, одним глазком»? Каталия подняла руки в защитном жесте. — Эй, я даже инструментов не доставала. Почти. В комнате на мгновение стало легче дышать. Напряжение не исчезло — но впервые за долгое время оно не давило, а просто напоминало о том, что жизнь продолжается. Вон усмехнулся, чуть наклонив голову, и посмотрел на них с тем самым выражением лица, в котором смешались усталость, ирония и слишком хорошо знакомое понимание происходящего. — То есть, если кратко и по сути, — протянул он, — вы решили ее украсть? Каталия распахнула глаза в демонстративном изумлении. Лицо мгновенно приняло оскорблённо-невинное выражение: она надула губы, сложила руки на груди и даже чуть откинулась назад, словно защищаясь от несправедливого обвинения. — Как ты мог обо мне такое подумать? — с возмущённой важностью произнесла она. — Я глубоко ранена в лучших чувствах. — К тебе-то как раз у меня вопросов нет, — отозвался Вон, не скрывая ухмылки. Его взгляд скользнул по ней и почти сразу зацепился за лангетку на руке. Он тяжело вздохнул, закатил глаза и молча указал на неё пальцем — мол, вот и все аргументы. Затем перевёл взгляд на Квинлана. — Но ты… — Вон прищурился. — Ты-то как мог повестись на её уговоры? Квинлан фыркнул, даже не пытаясь выглядеть виноватым. — А ты как будто бы не повёлся бы, — спокойно парировал он. Вон медленно сложил руки на груди, стрельнул глазами сначала в Квинлана, потом в Каталию, и в этом взгляде было слишком много сказанного без слов: повёлся бы, и что с того. Каталия наблюдала за ними пару секунд, затем устало выдохнула, будто глядя на особенно шумных подростков. — Мальчики, не ссорьтесь, — сказала она с мягким, но твёрдым нажимом. — Дела у нас, мягко говоря, не очень. Она выпрямилась, и в голосе исчезла ирония. — Профессор слёг. Книга под замком. Перевод нам нужен — срочно. И при всём моём уважении к старику, ждать, пока он оклемается, мы не можем. Нам нужны ответы. Каталия повернулась к сейфу, затем снова к ним. — Так что да, — продолжила она спокойно, — давайте его вскроем и посмотрим, что в этой чёртовой книге может дать нам хоть какую-то ясность. Повисла короткая пауза. Вон посмотрел на сейф, затем на Квинлана, потом снова на Каталию. Его челюсть напряглась, но в глазах мелькнуло знакомое выражение — принятого решения. — Я ненавижу, когда ты права, — сказал он наконец. Квинлан кивнул один раз, коротко. — Времени у нас всё равно нет. Каталия усмехнулась — быстро, по-деловому. — Отлично. Значит, переходим от теории к практике. Она опустилась на одно колено перед сейфом и с сосредоточенным видом раскрыла набор отмычек. Движения были точными, выверенными — теми самыми, которые выдавали привычку и опыт. Но сегодня всё шло медленнее обычного. Лангетка на левой руке мешала, ограничивала угол, заставляла менять привычную механику движений. Она раздражённо выдохнула, перехватывая инструмент одной рукой и плечом фиксируя крышку. — Чёрт… — пробормотала она себе под нос. Сейф упрямо не хотел поддаваться. Квинлан наблюдал за этим несколько секунд, после чего не выдержал и с совершенно серьёзным видом произнёс: — Эй, однорукий Джо, — сказал он с невинной интонацией, — может, всё-таки уступишь место профессионалам? Каталия медленно подняла на него взгляд. Этот взгляд был из тех, после которых люди начинали вспоминать все свои жизненные решения и сожалеть о половине из них. — Скажи, Квинлан, — тихо и очень вежливо произнесла она, — ты что, бессмертный? Квинлан усмехнулся, не отводя глаз. — Вроде как… был? Вон стоял чуть в стороне, прислонившись к столу, и откровенно забавлялся происходящим. Он смотрел на них с лёгким недоверием и удивлением — эти двое умудрились найти общий язык там, где, казалось, это было невозможно. И если закрыть глаза на моменты, когда их своеобразная «дружба» слишком близко подбиралась к границе этой самой дружбы, то выглядело это… почти нормально. Почти. Вон покачал головой и всё-таки вмешался: — Не стоит с ней это проверять, — сказал он спокойно, но с очевидным подтекстом. Каталия фыркнула и снова сосредоточилась на замке. Ещё несколько секунд напряжённой тишины — щелчок, второй, третий. Сейф поддался. — Готово, — буркнула она, с усилием открывая дверцу. Но на этом всё не закончилось. Книга внутри оказалась массивной — серебряная обложка тяжело блеснула в свете лампы, словно сама не желала покидать своё убежище. Каталия попыталась подхватить её одной рукой, но тут же скривилась — вес оказался слишком ощутимым, а неудобный угол только усугублял ситуацию. — Проклятье… — выдохнула она. Квинлан без комментариев отошёл, через минуту вернулся с парой плотных перчаток, натянул их и аккуратно взял книгу обеими руками. — Дай, — сказал он просто. Он вытащил её из сейфа и уложил на стол. Серебро глухо стукнуло о поверхность, и в комнате будто стало тише. Каталия поднялась, Вон подошёл ближе, и все трое встали вокруг стола, глядя на книгу. Она лежала между ними — тяжёлая, холодная, чуждая, словно концентрат всех ответов и всех проблем сразу. Каталия медленно подняла взгляд на Квинлана. В нём уже не было шуток — только напряжённая, жёсткая сосредоточенность человека, у которого кончается терпение. — Сколько вы перевели? — спросила она ровно, слишком ровно. Квинлан качнул головой, не глядя на неё. — Немного. Треть… может, меньше. На секунду повисла тишина — та самая, опасная, перед взрывом. — Сколько?! — Каталия резко выпрямилась. — За всё это время?! Ты сейчас серьёзно? Она сделала шаг к нему. — Это чертовски мало, Квинлан. Катастрофически мало. Ты носитель языка, — она ткнула пальцем в его сторону, — ты что, буквы по дороге растерял?! Квинлан сжал челюсть и наконец посмотрел на неё. — Он переводил один. Меня к книге не подпускал. Её взгляд стал тёмным, острым — таким, от которого люди обычно делали шаг назад. — Квинлан… — прошипела она, медленно, с нажимом. — Ты что, издеваешься надо мной? Она резко вдохнула, и слова полились быстрее и злее: — С каких это пор тебя что-то останавливает? Ты же прёшь напролом, всегда. Всю жизнь. Я не говорю, что профессора надо было изолировать или вырубать, но договориться — это тоже навык! Ты за столько лет научился убивать, — голос сорвался, — а дипломатом быть не научился?! Она уже почти кричала. — Не всё, чёрт возьми, решается оружием! Иногда достаточно настоять, продавить, включить голову! Квинлан молчал. Не потому что не знал, что ответить — потому что знал: она права, опять. И это злило его больше всего. Он собирался что-то сказать, но в этот момент Вон шагнул вперёд и положил ладонь Каталии на плечо. Не удерживая — просто обозначая присутствие. Она дёрнулась, потом выдохнула. Медленно. Как будто воздух с трудом находил путь наружу. Плечи опустились. — Ладно… — сказала она уже тише, устало. — С завтрашнего дня начинаем перевод. Все вместе. Без этих игр в хранителей тайн. Она отвела взгляд. — А сейчас… я хочу отдохнуть. Вон не убрал руку сразу. Он смотрел на неё внимательно — слишком внимательно, как человек, который видит больше, чем хотят показать. Да, она была живее. В глазах снова появилась искра, голос стал резче, движения — увереннее. Но истощение никуда не делось. Худоба всё ещё бросалась в глаза: острые скулы, ключицы, слишком свободная одежда. Под глазами — тёмные тени, не от одной бессонной ночи, а от долгого, выматывающего отсутствия сна. Даже злость давалась ей с усилием. И от этого внутри Вона сжалось что-то неприятное и тревожное. Она боролась. Возвращалась. Но цена этой дороги всё ещё была слишком высокой. И он слишком хорошо это видел. *** Каталия зашла в комнату и, не разуваясь, плюхнулась поперёк кровати. Матрас жалобно скрипнул, но ей было всё равно. Она уставилась в потолок — в трещинку над лампой, знакомую до последней линии. Белый цвет казался слишком ярким, слишком живым для того состояния, в котором она находилась. Мысли шли тяжело, как по грязи. Возвращение Вона… Оно не принесло облегчения, как она ожидала. Не принесло и боли — по крайней мере, не сразу. Скорее, это было странное чувство смещения, будто мир, который она с таким трудом удерживала в равновесии, вдруг снова сдвинулся. Он был жив. Рядом. И это ломало выстроенную ею хрупкую систему защиты. Она думала о кладбище. О Калебе. О том, что впервые за долгое время позволила себе говорить — не в бою, не в злости, не сквозь иронию. О Квинлане, который увидел её насквозь и не отвернулся. О профессоре, лежащем за стеной, медленно сдающем позиции времени. О книге, которая обещала ответы и пугала не меньше, чем отсутствие этих ответов. Тихий стук в дверь не выдернул её из мыслей — он лишь подтвердил то, что она и так знала. Каталия не пошевелилась. Не повернула головы. Осталась лежать, глядя в потолок, будто там было что-то важное, чего нельзя упустить. Дверь открылась тихо. Вон вошёл почти бесшумно. Сделал несколько шагов, остановился, потом сел на край кровати рядом с ней. Некоторое время просто сидел — не торопясь, не нарушая пространство. Потом осторожно, неуверенно взял её за руку. Так, словно не был уверен, имеет ли на это право. Словно одно неверное движение могло всё разрушить. Его пальцы были тёплыми. — Как ты? — спросил он негромко. Каталия молчала несколько секунд. Не потому, что не знала ответа. А потому, что знала его слишком хорошо. — Плохо, — сказала она наконец. Честно. Без попытки смягчить. — И… одновременно лучше. Она сглотнула. — С той ночи… — голос стал тише, но не дрогнул, — я как будто живу не в себе. Как будто меня выдернули из тела, а потом кое-как засунули обратно, но не на то место. Всё болит. Она медленно повернула голову и посмотрела на него. — Я знаю, что сделала правильно. Знаю головой. Но всё остальное… — она сжала его пальцы. — Всё остальное не принимает этого. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я слышу его голос. И каждый раз понимаю, что это я нажала на спуск. Каталия выдохнула, тяжело. — Я злюсь. На себя. На мир. На то, что он снова всё забрал. Я устала быть той, кто выживает, Вон. Устала быть сильной по умолчанию. Иногда мне кажется, что если я остановлюсь хоть на секунду — просто рассыплюсь. Она отвела взгляд. — Я бегала от тебя не потому, что не хотела видеть. А потому что знала: если ты посмотришь на меня так, как раньше… я не выдержу. Я сломаюсь прямо там, на месте. Пауза. — Но ты вернулся, — добавила она тише. — И это… пугает. Потому что теперь мне снова есть что терять. Каталия снова посмотрела на него — устало, открыто и без щитов. — Вот так я. Не герой. Не машина. Просто человек, который не знает, как жить дальше… но всё ещё пытается. Её рука всё ещё была в его. И на этот раз она не пыталась вырваться. Вон слушал, не перебивая. Не потому, что боялся сказать что-то не то, а потому что понимал: сейчас любое слово, сказанное раньше времени, могло бы обесценить то, что она наконец позволила себе произнести вслух. Её признание ложилось на него тяжело, почти физически. Не как удар — как медленное давление, от которого перехватывает дыхание. Он держал её руку и чувствовал, насколько она стала тоньше, легче, чем раньше, и от этого внутри поднималась тихая, упрямая злость — на всё, что довело её до такого состояния. Когда она замолчала, Вон не ответил сразу. Он склонился чуть ближе, не вторгаясь, не нависая — просто сокращая расстояние, будто показывая, что не собирается никуда уходить. — Я знал, — сказал он наконец. Голос был низким, спокойным, но в нём слышалось напряжение, которое он обычно держал под замком. — Знал, что тебе плохо. Но я не знал, насколько. Он сжал её пальцы чуть крепче — не удерживая, а подтверждая присутствие. — Ты говоришь, что боишься сломаться при мне… — он усмехнулся едва заметно, без тени насмешки. — А я всё это время боялся другого. Что ты решишь, будто должна пройти через это одна. Будто твоя боль — это что-то, с чем тебе нужно справляться в одиночку, чтобы никого не тянуть за собой. Он покачал головой. — Кэт, я не смотрю на тебя и не жду, что ты всегда будешь сильной. Я никогда этого от тебя не ждал. Мне не нужен идеальный боец, не нужен символ, не нужен человек без трещин. Мне нужна ты. Такая, какая ты есть сейчас. Злая. Уставшая. Сломанная местами, но живая. Он замолчал на секунду, собираясь с тем, что хотел сказать дальше, и это далось ему нелегко. — Ты говоришь, что боишься снова что-то потерять. Я понимаю. Я тоже боюсь. Каждый раз, когда ты уходишь, каждый раз, когда закрываешься, я думаю, что могу потерять тебя — не в бою, а вот так… когда ты ещё здесь, но уже не со мной. Вон наклонился ещё ближе, их лбы почти соприкоснулись, но он не касался — оставлял ей выбор. — Я не хочу тебя чинить. Не хочу тянуть силой обратно к жизни. Я просто хочу быть рядом, пока ты сама решаешь, как дышать дальше. Даже если это будет медленно. Даже если через боль. Даже если ты иногда будешь снова уходить. Он выдохнул. — Ты не обязана быть сильной ради меня или еще кого либо. Ты не обязана держаться, чтобы я не рассыпался. Это моя работа — выдержать. И я выдержу. Потому что если ты всё ещё пытаешься жить, даже не зная как… — он посмотрел ей прямо в глаза, — значит, ты не одна. И больше не будешь. Он не сказал «всё будет хорошо». Не пообещал, что боль пройдёт. Он просто остался рядом, продолжая держать её за руку — твёрдо, спокойно и без условий. Каталия долго молчала. Не потому, что не знала, что сказать, а потому что слова Вона сделали с ней то, чего она не ожидала и к чему была совершенно не готова. Это выбило почву из-под ног сильнее любого удара. Она смотрела в потолок, но видела не его — перед глазами стояли обрывки последних недель: кровь, ночи без сна, голос Калеба, собственные руки, слишком часто сжимавшие оружие, и пустота, которую она старательно заливала алкоголем. Каталия сглотнула, и вдруг поняла, что в горле жжёт. Не от сигарет и не от усталости. — Ты понимаешь, что делаешь мне хуже? — тихо сказала она, не поворачивая головы. Вон не отнял руки. — Понимаю, — так же тихо ответил он. Она усмехнулась слабо, почти без иронии. — Я привыкла к тому, что рядом со мной люди либо не выдерживают и ломаются, либо ждут, что я буду сильной за всех, — сказала она тихо. — А ты… — она задержала дыхание, — ты ничего от меня не требовал. Ты просто был рядом. И это пугает сильнее, чем давление, боль или ожидания. Она наконец повернула голову и посмотрела на него. Вблизи он видел то, что она уже не могла скрыть: покрасневшие глаза, тонкую, почти болезненную худобу, усталость, которая сидела глубже кожи. И всё равно он смотрел так, будто перед ним был не обломок человека, а целое. Каталия медленно, будто проверяя реальность, подтянулась ближе. Сначала неуверенно — словно могла в любой момент передумать. Потом её лоб коснулся его плеча, и в следующую секунду она уже уткнулась лицом ему в грудь. Это не было красивым жестом. Не было театральным. Это было отчаянно и по-настоящему. Её дыхание сбилось. Плечи дрогнули. — Я не знаю, как жить дальше, — глухо сказала она. Вон осторожно обнял её, не сжимая, не притягивая силой — просто позволил ей быть там, где она оставалась. Его ладонь легла ей на спину, тёплая и уверенная. — Тогда не живи «дальше», — ответил он спокойно. — Живи сейчас. Каталия закрыла глаза. И впервые за долгое время не почувствовала необходимости убегать, сжиматься, держать удар. Она позволила себе быть маленькой. Уставшей. Несправляющейся. Он медленно лёг рядом, не разрывая объятия, подтянул её ближе, так, чтобы она оказалась в безопасности этого простого, человеческого пространства — между его плечом и грудью. Она устроилась сама, почти автоматически, как будто тело помнило, как это делается, даже если разум забыл. Каталия обняла его в ответ — не крепко, не цепляясь, а просто держась. Как держатся за берег после долгого заплыва. Комната погрузилась в тишину. Не тревожную, не пустую — живую. С дыханием, теплом, медленным биением двух сердец, которые наконец совпали в ритме. Сон пришёл не сразу, но когда пришёл — был глубоким и честным. И впервые за долгое время Каталия уснула не потому, что была измотана, а потому что рядом был кто-то, кто не позволял ей исчезнуть.