Часть 41

Грохот вырвал их из сна так, будто кто-то ударил по дому кулаком. Каталия дёрнулась первой — резко, на рефлексе, как при выстреле в узком коридоре. Вон, ещё не открыв до конца глаза, уже притянул её к себе, накрывая ладонью лопатки, будто мог удержать от того, что ворвалось в комнату вместе со звуком. Его движение было чистым инстинктом: защитить, спрятать, закрыть собой. — Тише… — хрипло выдохнул он, ещё цепляясь за остатки сна. Но Каталия уже вывернулась из объятия — не грубо, не в панике, а с той бесшумной, собранной ловкостью, которая не оставляла телу выбора. Как будто в ней щёлкнул выключатель, и «я» снова стало задачей. Она одним движением села, босыми ступнями нашла пол, и в следующий миг уже стояла. Лангетка на руке дёрнулась, отозвалась глухой болью, но она даже не поморщилась. — Сиди, — коротко сказала она, хотя сама уже шагнула к двери. — Кэт… — Вон поднялся следом, натягивая штаны на ходу, злой на себя за то, что сон вообще сумел его удержать хотя бы на секунду. — Это может быть… — Фет, — перебила она, прислушиваясь. И это прозвучало не как шутка, а как диагноз. Из глубины дома послышался ещё один звук — не такой громкий, но характерный: металлический звон, как будто что-то тяжёлое ударилось о бетон, и затем короткая, очень знакомая череда ругательств, произнесённых голосом человека, который искренне считает, что «если оно дымится — значит, работает». Каталия распахнула дверь и вышла в коридор. Дом был ещё сонный: где-то скрипнула половица, где-то хлопнула дверца шкафа, но центр шума был один — нижний этаж, лаборатория. Каталия двигалась первой, Вон — на шаг позади, уже полностью проснувшийся, с тем мрачным выражением лица, которое появлялось у него только в двух случаях: когда кого-то нужно было вытаскивать из беды и когда беду кто-то устроил своими руками. По лестнице они почти сбежали. На последней ступеньке Каталия задержалась — на долю секунды, чтобы услышать голоса. — Ты понимаешь, что это могло взорваться? — голос Квинлана был низким, ровным, но в этой ровности слышалась опасная грань. Так звучат не люди — так звучит терпение, у которого закончились аргументы. — Оно и взорвалось, — огрызнулся Фет, явно пытаясь держать лицо.  — И, между прочим, не убило никого. Значит, расчёты были почти правильные. — «Почти» — это слово для тех, кто остаётся жив, — сказал Квинлан. — И я не уверен, что ты сегодня заслужил его. Каталия толкнула дверь. В лаборатории пахло озоном и горелым пластиком. В воздухе висел тонкий серый дымок, который лениво тянулся к вентиляции, как будто тоже устал от Фета. На полу валялся обугленный кусок чего-то, что когда-то было аккуратной металлической коробкой. На столе мигал красный индикатор, а рядом — раскуроченный блок питания и разлетевшиеся по поверхности винтики, как крошки после драки. Фет стоял посреди этого хаоса в защитных очках, чуть перекошенных, с торчащей в сторону прядью волос и очень невинным выражением лица для человека, который только что устроил мини-апокалипсис в пределах одной комнаты. На его руке была обожжённая перчатка — пальцы ещё дымились, но он делал вид, что это вообще не имеет значения. Квинлан стоял напротив — неподвижный, как столб, только в глазах горел тот самый холодный свет, который Каталия уже научилась узнавать: не ярость убийцы, а ярость того, кто слишком долго терпел человеческую глупость и теперь вынужден признавать, что она существует. Каталия быстро окинула взглядом детали. — Что. Ты. Сделал? — спросила она медленно, чётко, разрезая каждое слово, как ножом. Фет поднял руки — ладонями вперёд, демонстративно пустыми. — Я… улучшил концепцию, — сказал он осторожно. — Очень аккуратно. Вон издал короткий звук — что-то среднее между смешком и выдохом человека, который понимает, что сейчас будет. — «Улучшил»? — переспросила Каталия, и по её тону стало ясно: вот сейчас ему лучше бы начать молиться. Фет кивнул, набирая воздуха. — Помнишь мой комбинированный модуль? УФ-импульс плюс воспламеняющаяся смесь. Так вот… я решил сделать его компактнее. Чтобы можно было носить не как пушку, а как… — он запнулся, подыскивая слово, — как устройство ближнего действия. — То есть как гранату, — сухо уточнил Вон. — Не совсем гранату! — возмутился Фет и тут же поправился, увидев взгляд Квинлана. — Ну… почти гранату. Но умную. Квинлан чуть наклонил голову. — Он подключил УФ-лампу к самодельному конденсатору и поставил на таймер, — сказал он, не глядя на Каталию, будто докладывал факт. — Без стабилизатора. Без защитного контура. Без ни-че-го. Фет тут же встрял: — Я предупредил! Я сказал: «не подходи близко»! — Ты сказал это после хлопка, — ровно ответил Квинлан. Каталия моргнула один раз. Потом второй. — Ты… — она перевела взгляд на обугленный кусок на полу, — собрал ультрафиолетовую бомбув нашем доме, где полно сиригоев? — В нашей лаборатории, — поправил Фет, и это была ошибка. Квинлан сделал шаг вперёд — не угрожающе, но достаточно, чтобы Фет невольно отступил на полшага. — Ты не понимаешь, — сказал Квинлан тихо, и в этом «тихо» было больше угрозы, чем в крике. — УФ не убивает меня сразу, но это не значит, что ты можешь разбрасывать его по дому, как конфетти. Ты поставил меня в помещение, где воздух буквально стал угрозой. Фет на секунду растерялся. В его лице мелькнуло что-то похожее на вину, быстрое и неуклюжее. — Я… я не думал, что оно так… — он махнул рукой в сторону дыма, — бахнет. Я рассчитывал на мягкий выброс, импульсный. — Ты рассчитывал, — повторил Квинлан и чуть прищурился. — Ты всегда рассчитываешь. И каждый раз получается «почти». Каталия подошла ближе, взяла со стола деталь — обугленную, горячую — и тут же отдёрнула пальцы. — Мягкий выброс, говоришь, — сказала она. — Фет, у тебя понятие «мягкий» как у гранатомёта. Вон оглядел комнату, задержал взгляд на обгоревшем углу стены, потом на мигнувшем индикаторе и на проводах, которые всё ещё подрагивали от остаточного напряжения. — Сколько раз оно сработало? — спросил он, уже заранее не надеясь на честный ответ. Фет кашлянул. — Один, — сказал он. Пауза. — …Ну, один большой. И два маленьких. Каталия закрыла глаза на секунду, словно считала про себя до десяти. Квинлан же выдохнул — медленно, так, будто выпускал из груди не воздух, а желание кого-то убить. — Я вошёл сюда, когда услышал писк таймера, — сказал он, всё так же ровно. — И увидел, что он держит устройство в руках. Включённое. Он хотел «проверить дальность». Фет поднял подбородок, упрямо: — А как иначе проверишь? По книжке? У нас нет лаборатории НАСА, если ты не заметил! — У нас есть мозг, — сказал Квинлан. — Или, по крайней мере, я на это надеялся. Каталия фыркнула — но без улыбки. Она повернулась к Фету так медленно, что он снова инстинктивно поднял руки. — Слушай сюда, инженер-террорист, — произнесла она очень ласково, и от этой ласковости стало страшнее, чем от угроз. — Ещё один такой эксперимент без предупреждения — и я лично засуну твой «умный импульс» туда, где он тебе будет светить до конца жизни. Понял? Фет сглотнул. — Понял. — Хорошо. Вон перевёл взгляд на Квинлана. Тот уже чуть отступил, но плечи всё ещё были напряжены — не от злости даже, а от того, что ему пришлось напомнить: он здесь не просто инструмент. Он — живой, и ему тоже может быть больно. Каталия заметила это, и внутри что-то коротко кольнуло. Не чувство вины — скорее новая, неприятная ясность: они стали слишком привыкать к его стойкости, к его «ничего страшного» и к его молчанию. Она посмотрела на Фета снова. — Убирай это, — сказала она. — И если хочешь продолжать — сначала рисуешь схему. Потом показываешь мне. И только потом трогаешь провода. В противном случае твоя следующая разработка будет деревянной палкой. Понимаешь? — Деревянная палка тоже может быть очень эффективной, — пробормотал Фет, но тут же прикусил язык, встретившись с её взглядом. Квинлан тихо добавил, почти себе под нос: — По крайней мере, она не взорвётся. Вон на секунду закрыл глаза, выдыхая напряжение, а потом всё-таки усмехнулся — устало, по-настоящему. — С добрым утром, — сказал он. Каталия коротко хмыкнула, оглядывая дымящуюся лабораторию. — У нас тут всегда утро доброе, — ответила она. — Просто иногда оно начинается со взрыва. *** Кабинет профессора встретил их привычной полутьмой и запахом старой бумаги, пыли и металла — тем особым воздухом, в котором мысли словно сами настраивались на работу. Книга лежала на столе раскрытой, тяжёлая, упрямая, как всё, что хранило в себе знание и цену за него. Они начали перевод без лишних слов. Квинлан читал вслух — медленно, тщательно, иногда останавливаясь, будто прислушивался не только к языку, но и к тому, как текст откликается внутри. Каталия сидела рядом, почти вплотную, склонившись над страницами. Она быстро ловила смысл, задавала точные вопросы, иногда перебивала его на полуслове: — Нет, здесь не «закон», — тихо поправляла она, — скорее «граница». Чувствуешь разницу? Это не правило, это предел. Иногда они спорили — негромко, сосредоточенно, забывая обо всём вокруг. Каталия проводила пальцем по строкам, оставляя едва заметные следы, возвращалась к абзацам, выстраивала связи между фрагментами, словно собирала мозаику из слишком острых осколков. Квинлан дополнял, уточнял, переводил древние конструкции в более ясные формы, но всё чаще ловил себя на том, что следит не за текстом. А за ней. Их плечи почти соприкасались. Он чувствовал тепло её тела сквозь одежду, ощущал, как она дышит — ровно, сосредоточенно, иногда задерживая дыхание, когда находила что-то важное. Порой она наклонялась ближе, и тогда расстояние между ними исчезало окончательно, становясь слишком интимным для простой рабочей сцены. Квинлану приходилось напоминать себе, зачем он здесь. Но мысли упрямо уходили в сторону. Он смотрел на строки, но видел, как она хмурится, как прикусывает губу, когда сомневается, как в глазах загорается живой, почти азартный свет, когда смысл наконец складывается. И каждый такой момент отзывался в нём странным, непривычным откликом — не резким, не животным, а глубоким, тревожащим. Его тянуло к ней. И это тяготение не имело чёткого имени. Он не мог сказать, что желает её так, как желал бы мужчина — потому что это было не про тело. Но и назвать это простым уважением или интересом было бы ложью. Она стала чем-то большим, чем союзник. Чем-то, что он невольно начал беречь. Она стала важной. Как человек, рядом с которым тишина перестаёт быть пустой. Как присутствие, которое меняет саму структуру пространства. Как точка, вокруг которой мысли начинают вращаться, даже когда не должны. Квинлан ловил себя на том, что рядом с ней его привычная логика — цель, функция, результат — даёт сбой. Он хотел не только понять текст, не только довести перевод до конца. Он хотел, чтобы это продолжалось: эта близость, эта сосредоточенная тишина, это ощущение совместного движения в одном направлении. И в этом было что-то пугающее. Потому что он не понимал, кем она стала для него — женщиной, к которой тянет, или человеком, без которого внезапно стало трудно представить собственное существование. А возможно… разницы между этим и не было вовсе. Каталия вдруг подняла голову и посмотрела на него. — Ты завис, — заметила она спокойно, без насмешки. — Здесь пропустил смысл. Он моргнул, возвращаясь в реальность, и едва заметно усмехнулся. — Да. Прости. Он снова склонился над текстом, но ощущение её близости никуда не исчезло. Напротив — стало отчётливее, плотнее, как нечто, от чего уже невозможно отмахнуться. И Квинлан понял: перевод книги будет сложным. Но ещё сложнее будет разобраться с тем, что начало переводиться внутри него самого. Через некоторое время он поймал себя на мысли, от которой уже невозможно было отмахнуться. Каталия не просто помогала — она шла с ним на равных. А иногда и быстрее. Она схватывала обороты, чувствовала скрытые смыслы, безошибочно различала, где формулировка была буквальной, а где — намеренно искажённой. Так работали либо люди, посвятившие этому годы, либо те, кто сталкивался с языком не как с учебной дисциплиной, а как с инструментом выживания. И это не давало ему покоя. Он оторвался от страницы и посмотрел на неё внимательнее, уже не скользящим, а изучающим взглядом. — Ты знаешь латынь, — сказал он наконец. — Откуда? Каталия ответила не сразу. Она дочитала строку до конца, аккуратно закрыла книгу ладонью, словно ставя паузу, и только потом подняла на него глаза. — Это не тот язык, который учат в школе, — добавил он спокойнее. — И не тот, которым просто «интересуются». Она усмехнулась краем губ — без веселья, скорее с усталой иронией. — Да, в школьной программе его точно не было, — сказала она. — И уж точно не в той жизни, в которой я росла. Каталия откинулась на спинку стула, скрестила ноги и на секунду задумалась, словно решая, с какого края начать эту историю. — После детдома, — начала она негромко, — когда мы с Калебом уже окончательно ушли в подполье, я какое-то время работала на одного человека. Он был… странный. Не бандит в привычном смысле. Скорее коллекционер. Квинлан молчал, не перебивая. — Он собирал всё, что считал «настоящей силой», — продолжила она. — Записи. Тексты. Рукописи. Старые документы. Вещи, которые никто не умел читать, но все боялись выбросить. Она постучала пальцами по обложке книги. — Такие, как эта. В её голосе не было бравады — только спокойная констатация факта. — Мне платили не за стрельбу, — сказала она. — А за то, чтобы я понимала, что именно достаю. Он считал, что человек, который не знает, за что готов умереть, — бесполезен. Квинлан чуть нахмурился. — И он научил тебя? — Не из доброты, — хмыкнула Каталия. — Из прагматизма. Она пожала плечами. — Латынь была первой. Потом — церковные тексты, юридические формулы, медицинские трактаты. Всё вперемешку. Я не учила язык, как учат его сейчас. Я просто читала, пока не перестала замечать, что он чужой. Каталия посмотрела на Квинлана прямо. — Когда вокруг тебя оружие, кровь и люди, которые готовы тебя убить, язык перестаёт быть культурой. Он становится кодом. Или ключом. Она на секунду замолчала, затем добавила тише: — А ещё… латынь часто всплывала в делах, связанных с сектами, частными архивами, религиозными артефактами. А туда всегда посылали меня. Потому что я не задавала лишних вопросов. Квинлан медленно кивнул. — Значит, ты учила её, потому что иначе нельзя было выжить, — сказал он. — Как и всё остальное, — ответила она спокойно. Она снова наклонилась к книге и провела пальцем по строке. — Так что да. Я знаю латынь. Не академически. Но достаточно хорошо, чтобы понимать, когда текст врёт. Квинлан посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом — не осуждающим и не восхищённым, а тем самым, в котором было признание. Она не просто прошла через тьму. Она вынесла из неё то, что немногие способны удержать, — способность думать, понимать и не потерять себя окончательно. И от этого уважение к ней стало ещё глубже. Звук шагов со стороны входной двери прорезал тишину неожиданно резко — не скрип, не шорох, а уверенное, человеческое присутствие. Затем раздался голос, хрипловатый, усталый, но отчётливо живой: — Профессор? Фет? Квинлан среагировал мгновенно — быстрее, чем Каталия успела осмыслить происходящее. В одно движение он оказался рядом с незнакомцем, сбил его с ног и прижал к полу, заломив руку с такой точностью, что сопротивление стало бессмысленным ещё до того, как возникло. Каталия подскочила следом и встала рядом, перекрывая возможные пути отступления, оружие уже было в руке — не поднято, но готовое. — Откуда вы знаете профессора? — спросил Квинлан жёстко, без тени приветствия. В его голосе не было угрозы — только холодное требование ответа. Мужчина под ним выдохнул, явно больше от неожиданности, чем от боли. — Спокойно… — начал он, но договорить не успел. С лестницы послышались быстрые шаги, и в помещение буквально влетел Фет, взмахивая руками, как человек, опаздывающий разнять драку. — Стой, стой, стой! — выпалил он. — Свои! Это свои! Квинлан не сразу ослабил хватку. Его взгляд метнулся к Фету — коротко, оценивающе, — и только после этого он медленно отпустил незнакомца, отступив на шаг, но не убирая напряжения из позы. Мужчина поднялся с пола, морщась и поправляя куртку. Он выглядел измотанным: небритый, с тёмными кругами под глазами, в одежде, которая явно пережила не один плохой день. Но в его движениях всё ещё чувствовалась собранность — та самая, что не исчезает даже у людей, которые слишком долго живут на адреналине. Он выпрямился, перевёл дыхание и протянул руку. — Эфраим Гудвезер, — представился он. — Врач. Квинлан посмотрел на протянутую ладонь так, будто она была очередной проверкой. Не пожал. Его лицо осталось непроницаемым, но тело было готово к движению в любую секунду. Каталия тоже не сделала ни шага вперёд. Она скользнула взглядом по Гудвезеру — от обуви до лица — отмечая детали автоматически: усталость, напряжённые плечи, привычку держать дистанцию даже тогда, когда предлагает руку. — Врач, — повторила она медленно. — И вы просто так решили заглянуть сюда и позвать профессора по имени? В её голосе не было агрессии — только холодное любопытство, от которого обычно становится не по себе. Гудвезер убрал руку, кивнул, принимая правила игры. — Я работал с ними, — сказал он, кивая в сторону Фета. — Раньше. И… если он всё ещё здесь, значит, всё стало хуже, чем я думал. Фет выдохнул и потёр лицо ладонями. — Поверь, хуже — это теперь наша базовая настройка, — буркнул он. — Но раз уж ты здесь… придётся поговорить. Квинлан всё ещё не сводил с Гудвезера глаз. Каталия чувствовала это кожей: напряжение не спало. Просто сменило форму. *** Эфраим стал появляться у них в штабе с пугающей регулярностью — будто это место постепенно становилось для него привычным убежищем. Он не задавал лишних вопросов, не навязывался, просто возникал в дверях, кивал, бурчал что-то про «проверить кое-что» и… оставался. Иногда на час, иногда на вечер. И сегодня всё выглядело ровно так же. В баре стояли трое: Каталия, Лар и Квинлан. Они молча наблюдали, как Эфраим Гудвезер методично допивает очередную бутылку бурбона — без спешки и удовольствия, как человек, который пьёт не ради вкуса, а ради тишины в голове. Каталия скрестила руки на груди и с раздражением проследила, как уровень янтарной жидкости неумолимо приближается ко дну. — Он такими темпами выпьет весь мой запас бурбона, — пробурчала она. Лар усмехнулся, не отрывая взгляда от бутылки. — Ну, по крайней мере, — протянул он, — теперь у нас есть научное подтверждение, что твои стратегические запасы — величина конечная. Каталия медленно повернула к нему голову.  Очень медленно. — Продолжай, — сказала она с той самой интонацией, после которой люди обычно начинают жалеть о сказанном. Лар тут же сделал вид, что его срочно заинтересовала трещина на стене. — Он мутный, — продолжила Каталия, снова переводя взгляд на Гудвезера. — И он мне не нравится. Квинлан всё это время стоял молча, прислонившись к стойке. Он наблюдал — не за бутылкой, а за самим Гудвезером: за тем, как тот держит плечи, как реагирует на окружение, как не смотрит в глаза, когда допивает. — Согласен, — сказал он наконец. — Он слишком много знает и слишком мало говорит. Обычно это означает либо вину… либо планы. Лар хмыкнул. — Или хронический алкоголизм. — Это не взаимоисключающие варианты, — спокойно заметил Квинлан. Каталия шумно выдохнула и, будто вспомнив о чём-то, бросила взгляд в коридор. — Где опять пропадает Вон? — спросила она. Лар пожал плечами. — Он в отличие от нас делом занимается. И Квинлан, и Каталия синхронно скосили на него одинаково прищуренные взгляды. — А мы, по-твоему, балду пинаем? — холодно уточнила она. — Мы вообще-то книгу почти на половину перевели. — Ага, — тут же отозвался Лар, — и нихера важного оттуда не узнали. Тишина длилась ровно полсекунды. — Лар, — прошипела Каталия, делая шаг в его сторону, — я сейчас брошу в тебя ещё одну гранату, и София тебя в этот раз не спасёт. Квинлан хмыкнул — коротко, почти одобрительно. Лар бросил на него косой взгляд. — Ты бы хоть вид сделал, что не наслаждаешься моментом. — Я делаю, — ответил Квинлан. — Плохо, но делаю. Каталия развернулась, явно приняв решение, и направилась к выходу из бара. — Ладно, — сказала она на ходу. — Предлагаю прятать книгу получше. Она остановилась в дверях, не оборачиваясь: — Подальше от мутных врачей, жаждущих бурбона, и шутников с суицидальными наклонностями. Квинлан кивнул первым. — Разумно. Лар вздохнул. — Я всё равно считаю, что это была хорошая шутка. — Ты считаешь много лишнего, — бросила Каталия. И, что удивительно, на этот раз с ней согласились все. *** Книгу они всё-таки проебали. Не потеряли по недосмотру. Не упустили из-за спешки. Её забрали — тихо, хладнокровно и именно тогда, когда никто не ждал удара. Вон застал их в самый разгар ссоры. Комната была наэлектризована: воздух дрожал, словно перед грозой. Каталия стояла напротив Квинлана, слишком близко и прямо, голос её уже давно вышел за пределы спокойствия. Квинлан отвечал тем же — не криком, но напряжённой, почти металлической жёсткостью. Лар находился чуть в стороне, у стены, опустив голову, будто заранее принял на себя роль свидетеля катастрофы, в которой каждый был виноват по-своему. Каталия резко провела ладонями по волосам и шумно выдохнула, будто пыталась удержать себя от того, чтобы не сорваться окончательно. — Вот скажи мне, как?— голос дрогнул, но не сломался, — как ты мог не услышать, что сейф вскрывают? Это не замок на дверце шкафа, Квинлан. Это чёртов сейф. — Я был у себя в комнате, — ответил он резко, почти в тон ей. — Никуда не уходил. Я не почувствовал ни вибрации, ни давления, ни присутствия. Ничего. Если бы там было хоть что-то — я бы знал. — Значит, кто-то оказался умнее нас обоих, — отрезала Каталия. — Или мы слишком расслабились. В этот момент Вон сделал шаг вперёд. Он не повышал голос. Даже не сразу заговорил. Просто посмотрел на них — на Каталию, сжатую, как пружина, на Квинлана, с застывшим, напряжённым лицом, на Лара, который словно стал меньше ростом под тяжестью происходящего. — Что произошло? — спросил он спокойно. Этот тон подействовал сильнее крика. Лар выдохнул и наконец поднял голову. — Книги нет, — сказал он глухо. — Её забрал Гудвезер. Вон нахмурился. — Гудвезер? — повторил он. — Это кто? — Чаще приходить надо, — сорвалась Каталия, резко, почти зло. Фраза вылетела прежде, чем она успела её остановить. Комната мгновенно стихла. Вон посмотрел на неё — не с раздражением и не с упрёком. В его взгляде было что-то гораздо хуже: тихая обида и глубокая, уставшая боль. Он уходил не потому, что хотел. Не потому, что выбирал это. Он всё ещё оставался солдатом Древних — тем, кто вынужден исчезать по первому приказу, даже если внутри всё рвётся обратно. Каталия увидела это сразу. Злость ушла так же резко, как и появилась. Она протянула руку в воздух, словно пытаясь вернуть сказанное назад. — Прости… Вон, — сказала она уже тише. — Я не хотела. Правда. Прости. Он коротко мотнул головой, давая понять, что понимает. Сейчас все были на грани. Каталия глубоко вдохнула и заговорила уже спокойно, но жёстко, словно раскладывая факты по столу. — Эфраим Гудвезер. Вирусолог. Один из лучших, — она скривилась. — Работал с профессором ещё до всего этого. Появился у нас в тот день, когда Фет попытался сделать из нас фарш. Квинлан мрачно добавил: — И слишком легко вписался. — Да, — кивнула Каталия. — Мы решили, что он просто учёный, которому важно быть рядом с теми, кто понимает масштаб катастрофы. Что он… — она коротко усмехнулась без радости, — цепляется за рациональность, за науку, и за моё бухло. Лар тяжело сглотнул. — Он часто спрашивал про книгу, — признался он. — Я думал, это профессиональный интерес. — А он просто ждал, — сказала Каталия. — Ждал, пока мы потеряем бдительность. Вон медленно прошёлся взглядом по комнате. — Значит, он знал, где книга. И знал, когда можно действовать. — Да, — ответил Квинлан. — И действовал аккуратно и без шума. Это была не импровизация. Повисла тяжёлая пауза. — И если он понял, что именно украл… — начал Вон. — …то он не продаст её, — закончила Каталия. — И не отдаст просто так. Она подняла взгляд. — Он врач. Вирусолог. Он привык верить, что любую систему можно понять, а значит — исправить. И если он решит, что книга — ключ… он полезет туда, куда мы сами боимся заглядывать. Квинлан сжал челюсть. — И мы не знаем, что он с ней сделает. Каталия покачала головой. — Мы не знаем его мотива. Не знаем, кому он готов отдать книгу. И не знаем, кто уже заключил с ним сделку. Вон медленно выдохнул. — Значит, — сказал он, — книга у человека, который думает, что действует ради спасения. А это всегда хуже, чем враг, который знает, что он враг. Каталия кивнула. — Именно. Тишина снова опустилась на комнату — плотная, тяжёлая, наполненная осознанием того, что они только что потеряли не просто артефакт. Они потеряли контроль. *** Неизвестно каким образом — и, если быть честными, никто даже не хотел знать каким именно, — но Фету удалось это выяснить. Он влетел в общую комнату без стука, с тем самым выражением лица, которое означало только одно: информация плохая, срочная и из тех, после которых уже нельзя делать вид, что ничего не происходит. — Я понял, зачем Эф выкрал книгу, — выдохнул он, почти не переводя дыхание. Каталия подняла голову. — Говори. Фет нервно провёл рукой по волосам. Он начал говорить не сразу, постоял, опершись плечом о косяк, будто собираясь с силами, потом заговорил — глухо, без привычной иронии, словно каждое слово царапало изнутри. — Хозяин забрал его сына… — он на секунду замолчал, провёл рукой по лицу. — Келли. Его бывшая жена. Её обратили. Но не просто так — Хозяин оставил ей сознание. Сделал её… полезной. Фет поднял взгляд, и в нём не было злости — только усталое понимание того, как именно работает эта тварь. — Именно она и забрала мальчика. А потом Хозяин вышел к Гудвезеру с предложением. Очень аккуратным и очень продуманным. Книга в обмен на ребёнка. Он хмыкнул, коротко и безрадостно. — Старый приём. Забрать последнее, что держит человека на этом свете, и посмотреть, как быстро он согласится отдать всё остальное. В комнате повисла тишина — не резкая, не шоковая, а вязкая, тяжёлая, как перед тем, как начинает болеть голова. — Где? — первым нарушил молчание Квинлан. — Встреча назначена на 17 ноября, — сказал Фет. — 02:40 ночи. Куинсборо-бридж. Средняя часть, над рекой. Глаза Квинлана загорелись мгновенно — не радостью, а тем опасным, фанатичным светом, который появлялся у него только в одном случае: когда он видит цель. — Это шанс, — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая твёрдая уверенность, которая появлялась только тогда, когда он уже всё для себя решил. — Единственный за всё время. Он выйдет сам, добровольно, не скрываясь за армией заражённых и не прячась за чужими спинами. Без привычного прикрытия, без цепочки посредников и ловушек. В момент, когда всё его внимание будет сосредоточено на сделке, на книге и на контроле ситуации — именно тогда он будет уязвим так, как не был никогда. — Квинлан… — начала Каталия, уже зная, что разговор будет бесполезным. — Это идеальный момент, — продолжил он, не слушая. — Он не будет ждать удара. Каталия шагнула ближе, голос стал жёстче. — Ты понимаешь, что если бы Хозяина можно было так просто убить, он был бы мёртв уже давно? — сказала она. Квинлан был непреклонен. *** Они спорили уже с час. Она говорила это уже, наверное, в тысячный раз — разными словами, разными интонациями, с разной степенью злости и отчаяния. — Его пытались уничтожить целыми армиями, ритуалами, оружием и людьми, которые были куда сильнее и подготовленнее, чем мы, — сказал он глухо. — И при всём этом он всё ещё здесь, живой, целый и недосягаемый. — Я должен попробовать, — отрезал Квинлан. — Попробовать что?! — её терпение треснуло. — Умереть красиво?! Он уже шёл к выходу. — Он пойдёт на сделку с Гудвезером, — бросил он через плечо. — Его внимание будет направлено на книгу. Он не будет готов к атаке со стороны. — Идти туда одному — это самоубийство! — Каталия почти кричала. — Ты даже не рассматриваешь другие варианты! Квинлан остановился у двери. Медленно повернулся. Лицо его стало холодным, отстранённым — тем самым, каким оно бывало перед боем. — Это мой выбор, — сказал он ровно. — Будь добра уважать его. И вышел. Дверь закрылась тихо — слишком тихо для того, что только что произошло. Каталия осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как злость и бессилие сплетаются в тугой узел под рёбрами. Она медленно выдохнула, с силой, будто пыталась вытолкнуть из себя всё сразу. — Чёртов идиот… — пробормотала она. В этот момент в комнату вошёл Вон. Он слышал всё — по его лицу было ясно, что он не пропустил ни слова. — Он прямо как ты, — сказал он негромко. — Делает безрассудства и не считает нужным спрашивать разрешения. Каталия резко вскинула голову. — Я?! — она буквально задохнулась от возмущения. — Я делаю безрассудства, потому что вижу выход там, где другие бы уже сдохли! Потому что иногда риск — это единственное, что остаётся! Она заговорила быстро, зло, срываясь: — И да, я прекрасно понимаю, что играю в лотерею. Я это осознаю. Но мои «безрассудные» решения ещё ни разу не подводили нас. Она остановилась. Провела ладонью по лицу. Голос стал тише. — А он идёт туда осознанно умирать, Вон. Просто… потому что считает, что должен. Это разные вещи. Каталия опёрлась бёдрами и руками о стол, опустила голову. Плечи дрогнули от усталости. — Я устала… — выдохнула она. — Вы все иногда ведёте себя как дети. Но этот придурок, — она махнула рукой в сторону выхода, — переплюнул всех. Вон подошёл к ней и обнял — не резко, не крепко, а так, как обнимают того, кто держится из последних сил. Его руки были тёплыми, уверенными, и в этом прикосновении не было ни упрёка, ни попытки переубедить — только понимание. Каталия уткнулась лбом ему в плечо и обхватила его в ответ. Голос прозвучал глухо и устало: — Нам же придётся прикрывать его жопу, да? Вон выдохнул, склонился и поцеловал её в макушку — коротко, почти по-домашнему. — Боюсь, что да, — тихо ответил он. И в этой простой фразе было всё: решение, тревога и понимание того, что назад дороги нет. *** Мост жил своей мёртвой, сквозной тишиной. Ветер тянул вдоль металлических пролётов, шуршал обрывками мусора, звенел в оголённых тросах так, будто сам город затаил дыхание и ждал. Каталия, Вон и Лар залегли с левой стороны — глубже, где бетон уходил в тень, а кусты, проросшие сквозь трещины, давали хоть какую-то маскировку. Они почти не двигались. Даже дыхание стало осторожным, экономным. Каталия лежала на боку, прижавшись плечом к холодному камню, и смотрела сквозь прицел, отмечая каждую мелочь: отражение света на металле, ритм шагов, пустые промежутки между балками. Квинлан был отдельно. Ближе к мосту. Почти на прямой линии. Слишком близко, по мнению Каталии. Он стоял неподвижно, будто часть конструкции, тень среди теней, и только она одна знала, насколько он напряжён. Первым появился Гудвезер. Он вышел со своей стороны моста неуверенно, но прямо, будто каждое движение давалось ему с усилием. В руках была книга. Тяжёлая даже на расстоянии, с серебряным отблеском, который невозможно было спутать ни с чем. Он держал её так, как держат не оружие и не ценность, а приговор — двумя руками, прижав к груди, словно боялся, что она исчезнет, если он ослабит хватку. Каталия сжала зубы. — Идиот… — выдохнула она едва слышно. С другой стороны моста появилась фигура Хозяина. Он шёл спокойно. Не торопясь. Так ходят те, кто знает: время работает на них. Рядом с ним — Эйхгорст, безупречно собранный, с той самой аккуратной уверенностью, за которой всегда пряталась жестокость. Чуть в стороне — женщина. Темноволосая, внешне спокойная, даже слишком спокойная для происходящего. Рядом с ней шёл подросток. Худой, с мешком на голове, руки свободны, шаги неровные. У Каталии внутри всё сжалось. — Это не он… — прошептал Лар. — У пацана рваные движения, как у обращенного. Женщина и подросток отделились от Хозяина и пошли навстречу Гудвезеру. Хозяин и Эйхгорст остались на месте, наблюдая, как смотрят спектакль, исход которого уже известен. Гудвезер остановился, когда между ними осталось несколько метров. — Сними мешок, — сказал он хрипло. — Сначала я должен увидеть сына. Женщина наклонила голову, будто раздумывала. Затем медленно, демонстративно, потянулась к узлу. Мешок упал на асфальт. И в этот момент всё рухнуло. Глаза мальчика были пустыми. Чёрными и не живыми. Он поднял голову слишком резко, не по-человечески, и из его горла вырвался сиплый, влажный звук — не крик и не голос. Червь дёрнулся под кожей шеи. — Нет… — выдохнул Гудвезер, и это слово было не возражением, а последней надеждой, которая рассыпалась в пыль. Женщина улыбнулась. Каталия почувствовала, как по позвоночнику проходит холод. — Здесь всё спланировано до мелочей, — сказала она Вону, хотя он и так это знал. Гудвезер понял всё сразу, когда он увидел глаза мальчика. Пустые. Чёрные. Чужие. Не его сына. Он сделал шаг назад, судорожно втянул воздух, будто надеялся, что это просто кошмар, который можно выдохнуть обратно. — Нет… — вырвалось у него снова. Книга выскользнула из его рук и с глухим, тяжёлым звоном ударилась о мостовое покрытие. Серебро отозвалось эхом, как колокол. И в этот же миг Келли рванулась. Её движение было резким, неестественным — человеческая оболочка больше не имела значения. Она ударила первой, почти ласково, провела когтями по плечу Гудвезера, разворачивая его корпус, сбивая равновесие. Мальчик-стригой взвился следом, быстрый, лёгкий, слишком сильный для своего возраста. Он прыгнул, целясь в горло. Гудвезер закричал — коротко, надрывно, по-животному. Но не от ужаса, а от ярости. Он рухнул назад, выставляя руку, и удар пришёлся не в шею, а в плечо. Жало царапнуло куртку, оставив склизкую линию, но не вошло. Гудвезер тут же вцепился в мальчишку, не думая, не анализируя — просто действуя. Колено врезалось в худое тело, локоть — в висок. Не идеально, но отчаянно и с полной отдачей. — Убирайся от меня! — хрипло рявкнул он, и в голосе была не просьба, а приказ. Мальчик зашипел, извиваясь, пытаясь вырваться. Келли рванулась снова, уже без притворства, с перекошенным лицом, в котором не осталось ничего человеческого. Она ударила в грудь, отбросив Гудвезера на несколько шагов, но он устоял. Поскользнулся, зацепился ботинком за бордюр, но не упал. Он поднял взгляд — и впервые за всё время посмотрел на неё не как на прошлую жизнь, не как на женщину, которую когда-то любил. А как на врага. — Ты не получишь его, — прохрипел он, выпрямляясь. — Ни его. Ни меня. Он вытащил нож — маленький, складной, врачебный, тот самый, который носил годами, почти машинально. Лезвие блеснуло в свете фонарей. Келли усмехнулась — криво и хищно. — Ты всегда был таким упрямым, Эф. Она бросилась снова. Гудвезер встретил её шагом вперёд. В тот же момент Квинлан сорвался с места. Он вышел из укрытия на полной скорости — не скрываясь, не маневрируя, словно весь мир сузился до одной-единственной фигуры впереди. Каталия резко вскинула голову. — Нет… — прошептала она, понимая, что будет дальше, ещё до того, как это случилось. Из тени по обе стороны моста поднялись стригои. Военные. Люди в остатках формы, с оружием в руках и пустотой в глазах. Их движения были дёргаными, но выучка никуда не делась. Пальцы знали спусковые крючки. Хозяин не сделал ни одного жеста. Он просто смотрел. Автоматные очереди разорвали воздух. Пули хлестнули по асфальту, высекли искры из металла. Одна, вторая — вошли в Квинлана. Он дёрнулся, но не упал. Третья пробила плечо, четвёртая — бок. Кровь расплескалась по пальто, но он продолжал идти, будто боль была для него лишь помехой. — Квинлан! — закричала Каталия. Она уже бежала. — Лар! — рявкнула она, не оборачиваясь. — Книга! Если можешь — забери её. Если будет шанс — вытащи Гудвезера. Если нет… — она на долю секунды замолчала, — оставь его. Слова резанули даже её саму. Это был первый раз, когда она произнесла такое вслух. Первый раз, когда позволила себе не помочь. Лар посмотрел на неё — коротко, тяжело — и кивнул. Затем рванул к упавшей книге, скользя между тенями и вспышками выстрелов. Каталия и Вон уже бежали к Квинлану. Вон шёл чуть впереди, принимая огонь на себя, работая чётко, выверенно, отстреливая тех, кто выходил слишком близко. Каталия стреляла на ходу, почти не целясь — инстинкт вёл её точнее любого прицела. — Стой! — крикнула она Квинлану. — Чёрт тебя дери, остановись! Он не обернулся. Ещё одна пуля вошла в бедро. Он споткнулся, на мгновение замедлившись — и этого хватило, чтобы Каталия догнала его и врезалась плечом сбоку, поддерживая, не давая упасть. — Ты что, действительно решил умереть?! — прошипела она. Он усмехнулся — кроваво и хищно. — Я решил закончить, — ответил он глухо. Хозяин стоял уже близко. Эйхгорст шагнул вперёд, но Вон перехватил его — жёстко, врезаясь в него всей массой тела. Они сцепились, исчезая за одной из опор моста. Каталия и Квинлан остались напротив Хозяина. — Ты думаешь, это что-то изменит, мальчишка? — голос Хозяина был тихим, почти усталым. — Меня пытались убивать тысячи раз. И я всё ещё здесь. Квинлан шагнул вперёд, стиснув зубы. — Значит, — выдохнул он, — ты плохо запоминаешь. Каталия прикрывала его, стреляя по последним стрелкам, пока те ещё держались на ногах. Мир сузился до рывков, боли, запаха крови и пороха. Хозяин отступил — впервые. Всего на шаг. И этого шага оказалось достаточно. Квинлан сорвался с места, словно сама земля вытолкнула его вперёд. Расстояние между ними исчезло в один вдох. Он налетел на Хозяина всем телом, сбивая с ног, врезаясь в него с такой силой, что воздух выбило из лёгких у обоих. Они рухнули на асфальт, тяжело, глухо, с хрустом костей и металла, и на миг мир сузился до скользкого от крови камня, рева в ушах и ярости, которая больше не помещалась внутри. Хозяин был силён — не по-человечески, не по-земному. Его движения были резкими, выверенными, как у существа, которое слишком долго не знало сопротивления. Он вцепился в Квинлана, пытаясь отбросить, сломать, раздавить, и на секунду это почти удалось: хватка сжалась, давление стало невыносимым, перед глазами вспыхнули тёмные пятна. Но Квинлан не отступил. В нём не осталось осторожности, не осталось расчёта. Только ярость, доведённая до предела, и долг, от которого нельзя было отвернуться. Он вцепился в Хозяина, словно в саму причину всего этого кошмара, и рванул — вложив в движение всё, что у него было: боль прожитых лет, память о тех, кого он не смог спасти, ненависть, выточенную временем, и холодную, упрямую решимость довести начатое до конца. Хозяин зашипел — звук был нечеловеческим, рваным, как скрежет металла о камень. Он попытался вывернуться, ударил, и удар пришёлся точно, ломая и выбивая дыхание. Квинлан почувствовал, как что-то треснуло в боку, но не отпустил. Он держался, зубами, руками, всем существом, будто если разожмёт хватку хоть на миг — мир снова рухнет. Каталия подскочила сбоку, двигаясь быстро и жёстко, без колебаний. Клинок вошёл точно — не смертельно, но достаточно глубоко, чтобы отвлечь, сбить ритм, разорвать концентрацию. Хозяин дёрнулся, внимание на долю секунды сместилось, хватка ослабла. — Сейчас! — крикнула она. Квинлан рванул. Серебряное лезвие описало короткую дугу и голова Хозяина покатилась по мосту, стукнулась о бордюр и замерла. Тишина накрыла всё разом — как ударная волна. Стригои вокруг замерли. Некоторые рухнули. Другие задергались, лишённые воли, как куклы с оборванными нитями. Квинлан стоял на коленях, тяжело дыша, кровь капала на асфальт. Каталия подбежала к нему и схватила за плечи. — Ты жив? — спросила она хрипло, почти не узнавая собственный голос. Квинлан поднял на неё взгляд. В нём ещё теплилось сознание — упрямое, цепкое, словно он держался за него из принципа, а не из силы. — Пока да, — выдохнул он. И в следующую секунду его взгляд потускнел. Тело обмякло, вес сразу стал другим — тяжёлым, без сопротивления. Квинлан повалился на землю, как падают те, кто сделал всё, что мог, и им больше не за что держится. — Чёрт… — вырвалось у Каталии. Она опустилась рядом, быстро, автоматически. Пальцы нашли шею, прижались к коже. Пульс был. Неровный, сбивчивый, словно сердце спотыкалось, но всё ещё билось. Жив. Она выдохнула — резко, сдавленно, даже не осознав, что всё это время почти не дышала. Каталия подняла голову и быстро осмотрелась. Слева Лар, хрипло ругаясь и тяжело дыша, вытаскивал Гудвезера из металлической конструкции — того самого искорёженного массива, куда его впечатала Келли. Гудвезер был в крови, шёл почти без опоры, но был жив. Лар держал его жёстко, без сантиментов, но так, как держат тех, кого всё-таки решили не бросать. Чуть дальше Вон. Он стоял напряжённый, собранный, с оружием в руке, готовый нанести последний удар. Перед ним — пустота. Эйхгорст исчез. Испарился в последний момент, как и всегда, оставив после себя только ощущение незавершённости и злости. Вон медленно опустил руку, сжал челюсть, но не стал преследовать. Он уже видел Квинлана на земле. Каталия снова посмотрела туда, где лежало тело Хозяина. Вернее — то, что от него осталось. И именно тогда её взгляд зацепился за движение. Сначала — за знакомое, почти привычное. Белые, вязкие черви, такие же, как у обычных стригоев, выползали из тела, извивались на холодном асфальте, беспорядочно копошились, словно потеряв не только хозяина, но и саму логику существования. Они дёргались, сталкивались друг с другом, расползались в разные стороны, лишённые воли и направления, будто впервые оказались без приказа, без центра и без смысла. Но рядом с ними было что-то ещё. Каталия напряглась, медленно поднялась на ноги, не выпуская Квинлана из поля зрения, и сделала шаг ближе. Это было нечто иное. Длинный. Толстый. Красный. Не бледный и слепой, как остальные, а насыщенно тёмный, почти мясной, с плотным, уверенным движением. Он не метался. Не бился в панике. Он знал, куда ползёт. Каталия замерла. Червь скользил по асфальту, оставляя за собой тонкий влажный след, и целенаправленно двигался к краю моста — туда, где начинался дождевой сток. Он исчезал не спеша, словно был уверен, что ему не помешают. — Нет… — прошептала она, но было слишком поздно. Красный червь скрылся в тёмной пасти стока, и бетон снова стал неподвижным и мёртвым, будто ничего не произошло. Каталия стояла, чувствуя, как внутри медленно поднимается холод. Она обернулась, когда подошли остальные. Шум боя остался позади, но тишина, пришедшая ему на смену, была не спокойной — вязкой, настороженной, как перед новой бедой. Она присела рядом с Квинланом, удерживая его плечо, словно одним этим могла не дать ему окончательно провалиться во тьму. Первым подошёл Лар. Он отпустил Гудвезера — почти резко, будто больше не хотел к нему прикасаться. Врач пошатнулся, но устоял. Его взгляд был пустым, застрявшим где-то между тем, что он потерял, и тем, что только что увидел. Вон подошел парой минут позже. Он остановился рядом с Каталией, скользнул взглядом по Квинлану, по телу Хозяина, по тёмному провалу стока, и только потом посмотрел на Гудвезера. Каталия поднялась медленно. Выпрямилась, будто собирая себя по частям, и посмотрела на Эфраима прямо, без злости — холодно и окончательно. — Кажется, нам дальше не по пути, — сказала она ровно. В этих словах не было угрозы. Только факт. Лар шумно выдохнул, сжав челюсти. — Ты привёл сюда смерть, — бросил он глухо.  — И назвал это сделкой. Вон ничего не сказал. Но его молчание было тяжелее любых слов — в нём читалось осуждение человека, который понимает мотивы, но не принимает цену. Каталия не отвела взгляда. — Ты сделал свой выбор, доктор. Теперь живи с ним, но подальше от нас. Квинлан не двигался, но даже в полубессознательном состоянии его тело будто напряглось, словно подтверждая сказанное без слов. Гудвезер кивнул. Медленно и пусто. Так кивают люди, у которых больше нет аргументов и почти нет надежды. Он не стал оправдываться, не попытался спорить, не задал ни одного вопроса. Просто развернулся — и пошёл прочь, растворяясь в ночи, которая уже не казалась ему выходом, а лишь продолжением наказания. Каталия смотрела ему вслед всего секунду. Потом Вон наклонился и аккуратно подхватил Квинлана на руки. Тот был тяжёлым, холодным, но живым — и этого сейчас было достаточно. — Пошли, — тихо сказал Вон. Лар двинулся рядом, оглядываясь по сторонам, всё ещё настороже. Каталия шла следом, сжимая оружие в руке, чувствуя, как адреналин медленно отпускает, оставляя после себя усталость и глухое, тревожное понимание: они не выиграли. Они лишь выжили. Они пошли в сторону штаба — прочь от моста, прочь от тела Хозяина, прочь от иллюзии, что всё закончено. *** София работала молча. Комната была залита жёстким, белым светом лампы, от которого всё казалось резче и беспощаднее, чем было на самом деле. Квинлана уложили на стол, наспех освобождённый от карт и книг. Его дыхание было неровным, тяжёлым, грудь поднималась с усилием, словно каждое движение давалось телу через сопротивление. Каталия стояла рядом, не вмешиваясь, но и не отходя ни на шаг. Вон — чуть в стороне, напряжённый, сжавший кулаки так, будто держал себя за счёт одной лишь воли. София срезала пропитанную кровью одежду быстрыми, отточенными движениями. Никакой паники — только сосредоточенность человека, который слишком хорошо знает, что цена ошибки здесь слишком высока. — Две входные, — сказала она спокойно, больше для себя. — Одна навылет, вторая застряла. Она надела перчатки, промыла раны от грязи. Квинлан дёрнулся, тихо выдохнул сквозь зубы, но в сознание так и не пришёл. Каталия невольно подалась вперёд. — Он…? — Все чувствует, — коротко ответила София. — Даже без сознания. Она аккуратно прощупала ранение, затем взяла щипцы. Пуля показалась не сразу — пришлось расширить рану, убрать осколки из ткани, прочистить канал. Кровь выступала белесой, густой массой, но не такой, как если бы в ранение было серебро. София выдохнула с облегчением. — Это обычный свинец. Эти слова прозвучали почти как молитва. Она извлекла пулю и положила её на металлический лоток. Звякнуло тихо, почти буднично — звук, который означал, что ещё одна грань смерти сегодня отступила. — Повезло, — добавила она, перевязывая рану. — Если бы было серебро, мы бы сейчас говорили о совсем другом исходе. Она работала долго: промывала, накладывала швы, фиксировала повязки, следила за дыханием и пульсом. Иногда останавливалась, прислушивалась, будто проверяя не только тело, но и саму судьбу. Квинлан постепенно начал приходить в себя. Его пальцы дёрнулись, дыхание стало чуть ровнее, хотя лицо оставалось бледным, почти серым. София отступила на шаг, сняла перчатки. — Он будет жить, — сказала она наконец. — Но ему нужен покой.  Каталия медленно выдохнула, только сейчас позволив себе расслабить плечи. Она посмотрела на Квинлана — живого, упрямого — и впервые за эту ночь почувствовала не только усталость, но и тихую, выстраданную благодарность. Вон подошёл ближе, положил руку на край стола, глядя на него так, будто всё ещё не до конца верил, что это конец. А София уже убирала инструменты, готовясь к следующей битве — не с врагом, а с последствиями.