III. Это передается по наследству?

Подняв глаза от страниц записной книжки, снеговик почувствовал, как мир вокруг медленно начинает крениться. Сначала заметно лишь чуть-чуть — будто земля под ним плавно сдвинулась на пару сантиметров. Но затем всё закружилось сильнее, боль вспыхнула в висках и ударила в затылок, как будто кто-то невидимый сжал его голову ледяной рукой. Он выронил дыхание, присел, почти упал на холодный камень, и едва соображая, отодвинул книгу в сторону, чтобы не уронить её в снег. Ладони сами поднялись к голове. Пальцы впились в виски, но облегчения не было. Мир темнел, словно кто-то немного прикрутил свет вокруг него. Появился тонкий, свистящий писк, заполняющий уши, заставляя зубы неприятно сводить. Он зажмурился — крепко, до боли в веках. Но ничего не проходило. Не было вспышки воспоминаний, как в книгах. Не было озарения, как в фильмах. Не было подъёма, вдохновения, радости. Была только боль. Глухая, тупая, настойчивая. Та, что не отпускает, а терпеливо грызёт, выгрызая изнутри что-то важное. Снеговик не знал, сколько так просидел. Может, минуту. Может, час. Но в какой-то момент писк стих. Боль растаяла, оставив тянущую пустоту. И он с осторожностью открыл глаза. Мир был другим. Темнее. Тишина стала глубже, будто ночь сама оказалась живой и наблюдала за ним. Потухшее небо было абсолютно чёрным, лишь тонкая полоска тусклых звёзд слегка серебрила горизонт. Костёр почти угас — маленькие остатки углей пульсировали тусклым оранжевым светом, словно последний вздох умирающего зверя. Снеговик дрожащими руками достал вторую деревянную дощечку и бросил её в центре костра. Пламя медленно, нехотя охватило дерево, разгораясь чуть ярче. От тепла к нему вернулась хоть какая-то жизнь. И всё равно, даже стоя у самого огня, он ощущал холод — прожигающий, пробирающийся сквозь торс, руки, ноги, будто внутри него было больше льда, чем плотности. Холод здесь не просто существовал. Он наблюдал. Подползал. Настигал. Пока огонь горел — он не мог подступить. Но стоило пламени ослабнуть, и холод снова тянул свои тонкие ледяные пальцы. Снеговик пододвинулся ближе, почти касаясь огня. Переплетя пальцы между коленями, он стал думать — чтобы не дать мыслям расползтись в темноте. Кто был автором дневника? Почему слова в нём отзывались знакомо? И эти имена… Джаст. Альцест. Дровосеки. Они вызывали внутри странные толчки — смесь тоски, боли и чего-то похожего на… вину? Или утрату? Как будто сердце пыталось что-то вспомнить, но натыкалось на ледяную стену. Он вздрогнул от очередной волны неприятного ощущения в затылке. Подумал: «А были ли у меня другие друзья?» И в ту же секунду грудь сжалась так сильно, будто он попытался вдохнуть в пустоту. Снеговик отвёл взгляд на костёр, стараясь дышать ровнее. Пламя завораживало. Языки огня медленно поднимались вверх, лаская новое полено, окрашивая его в глубокий оранжевый. Дерево трещало, превращалось в уголь, тончайшую сажу, пепел. Разгорается. Горит. Исчезает. Как будто весь мир вокруг жил по одному одному циклу. Как будто память — тоже. Он снова посмотрел на записную книжку. Пару секунд сомневался, как будто боялся повторить чужой почерк. Но потом решился — схватил её и стал торопливо писать, не давая мыслям убежать. ———— **«привет!! Эммм… я не знаю какое сейчас число, год или вообще что-то подобное, но очевидно — тут зима. И, кажется, очень долгая зима. Эта книга лежала в каком-то укрытии вверху. Было бы неплохо остаться там, оно хоть чуть защищает от холода… но я хочу найти кого-нибудь разумного. Любого. Просто кого-нибудь. Я ещё не дочитал эту книжку, если честно. Там очень-очень много текста. Слишком много для одного вечера. Из неё я узнал, что были какие-то Джаст, Альцест и какие-то Дровосеки. Кто это? Почему эти имена делают так больно? Почему в груди будто что-то проваливается, когда я пытаюсь вспомнить? И ещё — почему почерк такой знакомый?? Он похож на мой. Странно. Может все снеговики пишут похожим почерком? Ха… я кажется отвлёкся. Я здесь второй день. Кажется, кто-то пробегал недалеко — люди в какой-то форме и человек с крыльями. Но когда я увидел их… мне стало плохо. Очень плохо. Они что-то говорили, но я уже не помню. Сейчас теплее — я сижу у костра. Вокруг холодно и много снега. Он пропитан этим холодом так, будто сам холод тут живой. Скоро будет рассвет, судя по небу. И я очень устал. Столько всего. Слишком много. Я пошёл. Пока?»** ———— Снеговик захлопнул книжку, аккуратно положил её рядом — ближе к себе, как будто боялся потерять. Потом лёг на каменный пол, подложив руки под голову, чтобы не слышать биение собственного сердца, и уставился в тёмное небо. Огонь потрескивал. Ночь густела. И где-то между этими двумя звуками — холодом и теплом — он незаметно уснул на рассвете.