II. Записная книжка

Открыв глаза, снеговик резко втянул воздух и сел, будто его кто-то толкнул изнутри. Первый вдох был болезненным — холод так глубоко проник в тело, что даже движения причиняли лёгкую ломоту. Он поёжился, осторожно обхватив себя руками. На ладонях ощущался хрустящий снег, словно он лежал тут не минуту и не час, а целую вечность. Он потёр виски — осторожно, будто боялся разбить собственную голову, всё ещё слегка звонкую от боли. Моргание дало мало — мир был размытым, плывущим, словно отражение в талой воде. Он закрыл глаза на пару секунд, затем снова открыл — и картинка начала выравниваться. Белизна перестала смазываться, контуры проявлялись медленно, как рисунок на морозном стекле. Но слишком яркий, слишком пустой белый цвет будто резал глаза. Он снова прикрыл их ладонью и дождался, пока боль стихнет. Когда он окончательно открыл их, стало ясно — никого рядом не было. Ни следов на снегу, ни обрывков ткани, ни отпечатков ног. Ничего, что подтверждало бы, что он видел тех людей… или что он вообще не галлюцинировал. «Неужели… это всё было у меня в голове?» — подумал он, и от собственной мысли ему стало не по себе. Он поднял взгляд к небу. Солнце садилось. Оранжево-розовый свет резал горизонт мягкой линией, раскрашивая снег в золотые оттенки. Значит, он пролежал довольно долго. До вечера. Он медленно поднялся на ноги. И почти сразу понял: смертельный холод исчез. Он чувствовал прохладу, но уже не тот леденящий, замораживающий страх, который проникал в самую глубину его существа. Странно. Будто кто-то выключил мороз внутри него. Он посмотрел на закат — и его грудь сжалась. Причём резко. Боль была короткой, но острой, как будто внутри кто-то дернул за невидимую ниточку, связанную с прошлым. С тем, чего он помнить не мог. Он перевёл взгляд на чёрную постройку с гравировкой топора. Сердце снова неприятно кольнуло. Будто память пыталась что-то вырваться на поверхность… но не могла. Он отвернулся и решил идти прямо — навстречу уходящему солнцу. Хоть какое-то направление. Снег под ногами скрипел тихо, почти ласково. Небо постепенно становилось фиолетовым, и тени становились длиннее. Снеговик шёл и думал, что тишина здесь слишком полная. Даже ветер звучал так, будто боялся нарушить этот мир. И вдруг боковым зрением он уловил движение — едва заметное дрожание вдалеке. Он повернул голову вправо. Там возвышалась гора. На её вершине поднимался тонкий серый дым. «Вулкан?» — удивился он. Но земля была неподвижной, спокойной. Не было ни глухого гула, ни вибраций, которые обычно сопровождают извержения. Дым был ровным, узким — скорее похожим на дым костра, чем на лавовые испарения. «А вдруг там кто-то есть?..» — мысль успела согреть холод внутри него. Он решил проверить. Подниматься было сложно: снег местами был глубоким, а иногда, наоборот, твёрдым как камень. Он старался наступать осторожно, минимизируя контакт с поверхностью, чтобы не чувствовать лишнего холода. Ветер бил в лицо, но чем выше он поднимался, тем теплее становился воздух — едва-едва, но заметно. Добравшись до уступа, он увидел небольшое укрытие, словно кем-то когда-то сооружённое. Каменная ниша, прикрытая обломками дерева. Перед ней — костёр, почти потухший. Только красные угли ещё дышали жизнью под тонким слоем золы. Снеговик присел. «Интересно… у меня есть что-то, чтобы разжечь его?» Порывшись в карманах, он удивился: там лежали два маленьких бревна и один кусочек угля. Логично ли это? Нет. Понятно ли, откуда они — тоже нет. Но он решил не задавать вопросов. Оставив уголь на потом, он бросил одно из бревен в угасающий костёр. Огонь вспыхнул с новой силой, освещая его лицо мягким оранжевым светом. Тепло было непривычным — не жгучим, а каким-то уютным, будто давно забытым. Около стены стояли сундук и печь, слегка присыпанные сажей. Он подошёл к сундуку и открыл крышку. Внутри было три вещи: кожаные ботинки, небольшой флакон с чернилами и записная книжка с тиснёной обложкой. На коже были лёгкие царапины, будто её часто держали в руках. Слегка задержав дыхание, он раскрыл её. Страницы были исписаны спешащим, нервным почерком. Чернила местами растеклись, словно автор писал на морозе или в темноте. Снеговик моргнул — что-то в этом почерке казалось странно знакомым, но он не мог понять, почему. Он начал читать. --- Записная книжка Если я снова читаю это — значит, память опять подвела. Значит, я снова проснулся один. Снег укрыл всё так глубоко, что даже наши голоса не пробьются сквозь толщу льда. Поэтому я записываю то, что нельзя потерять. Дровосеки… Мы ведь были как семья, да? Я помню это не ясно, будто через стекло, но ощущение тепла рядом с ними до сих пор живёт где-то под рёбрами. Сейчас все они под снегом. Слишком глубоко, чтобы докричаться, слишком тихо, чтобы услышать ответ. Я иногда пытаюсь представить, что они просто спят. Так проще выдерживать тишину. Альцест. Моё рука не поднимается писать о нём много. Он был… чем-то вроде отца. Создателем? Наставником? Трудно описать, если память об этом рассыпается, как иней. Но чувство остаётся. Тяжёлое, спокойное, как его рука когда-то на моём плече. Он тоже где-то под снегом. И мысль об этом почему-то заставляет воздух вокруг казаться ещё холоднее. Джаст… самый близкий. Я до сих пор слышу его голос. Но это только эхо в голове — знаю. Его нет рядом. Никого нет рядом. Вся команда — подо мной, в слоях льда. Иногда мне кажется, что если бы я копал достаточно глубоко… Но я не копаю. Я боюсь увидеть их так, как они сейчас. Бояться — странно для того, кто сделан из снега, но всё же… это чувство никуда не девается. Оно живёт где-то внутри, под теми слоями, что я сам на себя наморозил. Ночами мне слышатся шаги — будто они бегут рядом, как раньше. Смеются, спорят, зовут меня. И на секунду я почти верю, что стоит только обернуться, и я увижу их формы, красную ткань, золотые вставки, топоры на ремнях… Но я поворачиваюсь — и там только снег. Я пишу это не для того, чтобы ранить себя снова. Я пишу, потому что память уходит слишком быстро. Если я перестану записывать — я исчезну вместе с ней. Если это читаю я — значит, я ещё жив. И значит, пока ещё можно помнить хотя бы тень того, кем я был. --- Тут запись обрывалась — прямо на полуслове, словно он хотел дописать мысль, но что-то отвлекло или заставило закрыть книгу слишком быстро. Снеговик замер, удерживая книгу обеими руками. Слова дрожали в его голове, будто отдалённые удары эхом возвращались к нему. Но он… Он не помнил ни Альцеста. Ни Джаста. Ни дровосеков. Ни того, кто писал эти строки. А почерк… Казался пугающе знакомым. В груди что-то дёрнулось, как будто сердце попыталось вспомнить быстрее, чем мозг. Снеговик выдохнул — и книга чуть дрогнула в его руках. И на этом моменте всё оборвалось.