Глава 1

____________________________________ Well some say life will beat you down Break your heart, steal your crown So I've started out, for God knows where I guess I'll know when I get there

Learning to fly | Tom Petty & The Heartbreakers

____________________________________

Сентябрь 1987 года. Соединённые Штаты Америки. Индиана.

Асфальт под колёсами гудел однообразно, будто специально убаюкивал, загоняя в полудрёму. В окне тянулась серо-зелёная лента деревьев, с редкими просветами, в которых мелькали вывески заправок и облупленные остановки. Я прижала лоб к холодному стеклу. Из едва приоткрытого окна потянуло запахом дождя и старой резины. Сырость липла к коже, и на миг захотелось просто вылезти из машины, вдохнуть воздух, в котором не чувствуется бензина и мокрой листвы. — Ну? — мамин голос звучал резко на фоне монотонного шипения радио. — Тебе понравится, Вайолет. Здесь спокойно. Без всей этой… — она осеклась и бросила взгляд на Джеффа, — суеты. Суеты. Так она называла Флориду? Я покосилась на отчима. Джефф сидел, как всегда, с каменным лицом, будто его это всё вообще не касалось. Идеальная короткая стрижка, выглаженная рубашка, застегнутая на все пуговицы, не выдавали в нем ни капли живого. Даже руки, лежащие на руле, казались механическими. Этот человек мог ехать сквозь бурю, пожар, цунами и при этом не изменить выражения лица. От этого спокойствия внутри всё сжималось. — Спокойно? — я пробормотала, не отрывая взгляда от мокрого стекла. — Выглядит как «глухо и скучно». За окном мелькали одинаковые домики с похожими фасадами, провисшие провода, редкие вывески в стиле шестидесятых и магазины, будто замороженные во времени. Люди кутались в куртки и двигались так медленно, как будто день у них тянулся дольше, чем у всех остальных. Даже деревья, начинающие терять листву, казались уставшими. Я провела пальцем по стеклу, оставив тонкую полосу на запотевшей поверхности. Снаружи всё было блеклым и тусклым, словно кто-то убавил яркость. В груди неприятно кольнуло осознание: я действительно здесь. Не во Флориде, не у океана, не среди шума, солнца и волн. Здесь, в Индиане. Застряла. Вздохнув, я сунула наушники от кассетного плеера в уши. Пальцы привычно нащупали кнопку «play», и ударил первый громкий и хриплый гитарный рифф. Аккорды переплелись с голосом Эксла Роуза. На какое-то время стало легче. Музыка спасала. Она заглушала шум мыслей, которых за последние недели стало слишком много. Стоило закрыть глаза, и передо мной снова вставали солнечные улицы, вывески баров, песок под ногами, запах соли в волосах. Там всё звучало громче, живее. А здесь… Я была против переезда. Кричала, спорила, хлопала дверьми. Но кому вообще интересно, что думает семнадцатилетняя девчонка? Мать рассказывала что у Джеффа начались проблемы на работе. Бухгалтерия, отчёты, какие-то долги. Я не вникала, да и со мной, если честно, никто не собирался делиться. Потом она упомянула, будто между делом, что у Джеффа есть знакомый — бывший однокурсник, который держит мастерскую в каком-то «уютном городке» и может предложить место бухгалтера. Уютный, как же. Самая крупная мастерская в Флермонте, сказала она, с таким видом, будто это звучит гордо. Хотя, судя по окружению, теперь я думаю, она и единственная. Машина подпрыгнула на ухабе. Я едва не ударилась лбом о стекло и выдохнула сквозь зубы. За окном промелькнула облезлая доска с криво выведенной надписью Welcome to Flairmont. Краска стёрлась, буквы потускнели, а внизу висела наклейка с улыбающимся солнцем, наполовину сорванная дождём. Я подумала, что тучка смотрелась бы уместнее. Добро пожаловать, ага. Мама, сидевшая спереди, старалась держать лицо. То и дело поднимала глаза к зеркалу заднего вида и натягивала улыбку неестественно широко, с натугой, будто надеялась, что если будет улыбаться дольше, я поверю, что всё это не ошибка, что это правда «новый старт» для нашей семьи. Я отвернулась. С каждым километром этот «новый старт» всё больше казался похоронами для старой меня. — Тут тихо, — подметила она, глядя на Джеффа. — Нам всем пойдёт на пользу. Я закатила глаза. Тихо — значит, никаких вечеринок на пляже, никаких походов на выходных, никаких людей, с кем можно просто быть собой. Только маленький город, где чужаков видно сразу. Стоит появиться и все уже знают, где ты живёшь, что носишь, кто твоя мать и что ты ел на завтрак. Асфальт закончился, под колёсами заскрежетал гравий. Камни гулко ударялись о днище, будто машина сама сопротивлялась дальнейшей поездке. Джефф кивнул куда-то вперёд, не сводя глаз с дороги: — Вот и дом. Сквозь мокрое лобовое стекло показались одинаковые постройки. Выкрашенные в белый фасады с ржавыми почтовыми ящиками, некоторые с покосившимися заборами, у обочин стояли дешёвые машины, многие без колпаков. На запущенных газонах доживали свой век пластиковые фламинго, побелевшие от времени. Мне показалось, что этот город создан специально, чтобы загонять людей в одинаковые клетки, где даже воздух циркулирует по расписанию. Я щелкнула кнопкой и голос Эксла оборвался. Вместо музыки уши наполнила густая, вязкая тишина. Она ощущалась почти физически и от этого хотелось закричать. Машина встала у подъезда к светло-бежевому дому с тёмной крышей, будто сошедшего с буклета «американская провинция». На первый взгляд мило. Но стоило приглядеться: забор покосился, краска облезла, а на ступеньках крыльца валялась пустая банка из-под пива. Великолепно. Я толкнула дверцу и выскользнула наружу. Воздух обдал холодом и сыростью, от которых в носу неприятно защекотало. Джефф громко хлопнул передней дверью и где-то за углом загавкала собака. Звук лая долго катился по пустой улице, отражаясь от однообразных домов. Всё вокруг казалось чужим. Не враждебным, но настороженным, будто сам город не хотел, чтобы мы здесь оставались. Мама, старалась держаться бодро, словно верила, что энтузиазмом можно скрасить реальность. — Ну что, неплохо же? — произнесла она, с натянутой улыбкой. — Просторно. Сад, гараж… У тебя будет своя комната. Я посмотрела на «сад». Пара тощих деревьев, чахлые кусты вдоль забора и трава, которая, похоже, решила стать джунглями. Где-то валялась старая садовая лейка, перевёрнутая и проржавевшая. Гараж выглядел ещё лучше: небольшой ангар с дверью, перекошенной набок, и тёмным пятном на стене, словно когда-то там что-то горело. — Супер, — фыркнула я, закидывая рюкзак на плечо. — Прям как мечтала. Джефф хлопнул багажником, вытянув из него коробку с вещами и зажал её под мышкой, будто демонстративно показывая, что «мужчина в доме» уже взялся за дело. Ни раздражения, ни сомнения. Просто делает, что должен. — Давайте, помогайте, — сказал он, даже не взглянув на меня. — А потом займёмся обустройством. Я молча шагнула следом. Обустройство. Это слово застряло в голове, как липкая жвачка. Обустроиться здесь, где всё пахнет чужим, где даже тишина звучит неправильно. В груди неприятно сжалось. Мне хотелось обратно к морю, к гулу прибоя, к солнцу, к знакомым улицам, по которым можно было просто идти и не думать о плохом. Но меня ждал только Флермонт. Городок, который спит даже днём. Я подхватила одну из коробок, протянутую Джеффом. Картон был влажный по краям, и пальцы сразу прилипли к нему. Основную часть вещей уже перевезли заранее — мебель, посуду, всё, что мама называла “нужным”. Осталась только мелочь. Или, как она выразилась, “всё это барахло”. Ну да, конечно. “Барахло” — это старые снимки, открытки с пляжа, коробка ракушек, собранных с берега. Всё, что хоть как-то напоминало, что когда-то у нас была другая жизнь. Иногда мне казалось, что если бы мама могла, она бы и меня выставила на гаражную распродажу, аккуратно подписав рядом с ценником: “почти не использовалась, немного бунтарская, но исправная”. — Моя комната?.. — спросила я, больше чтобы нарушить тишину, чем из любопытства. — Наверху, в конце коридора, Вай, — отозвался Джефф из-за машины. — Пойду посмотрю, — буркнула я, подхватив коробку повыше, будто щит. Внутри пахло пылью, старым деревом и чем-то сладковато-затхлым, как в заброшенных домах на окраине. Лестница начиналась прямо напротив входа — узкая, со скрипучими ступенями, каждая из которых отзывалась под ногами протяжным стоном. На стене висели старые обои в мелкий узор, оторванные в углу и наспех приклеенные скотчем. Комната встретила тишиной. Она была самой обычной. Невзрачные обои, пустой шкаф со слегка облезшей фурнитурой, письменный стол, кровать, слишком огромная для меня одной... Недалеко от кровати на стене располагалось большое окно, затянутое шторами с дурацким психоделическим узором. Не хуже моей комнаты во Флориде, может, даже чуть просторнее, но всё равно ощущалось неуютно, как если бы воздух здесь принадлежал кому-то другому. Чужое пространство, не моё. Я поставила коробку на пол и опустилась рядом на кровать, дёрнула шнур плеера, включила кассету. Первая нота “Sweet Child O’ Mine” прорезала воздух, но даже она звучала блекло, как будто здесь сама музыка уставала. Я легла на матрас, закинув руки за голову, и вслушалась в знакомые ноты. Потолок был в трещинах, и одна из них, похожая на линию судьбы, тянулась точно над моей головой. Она шла длинной, кривой дорожкой и уходила куда-то темноту. Снизу раздался голос мамы: — Летти, ужин через двадцать минут! Ненавижу когда она меня так называет. Отвечать я не стала, только развернулась и уткнулась лицом в подушку. Ткань пахла складом и пылью. Из груди вырвался отчаянный, бессильный крик , потонувший в слое перьев, не оставив следа. Никакого эха. Даже стены не ответили. Я резко села, вытерла глаза ладонью и потянулась к коробке. Наверху лежал тот самый “хлам”, от которого мама велела избавиться. «Выкинь это, Вайолет, хватит держаться за старые воспоминания». Ну да. Старые. Всё, что хоть как-то имело значение. Кассеты, сложенные трубочкой плакаты, любимые книги. Я принялась разворачивать куски прежней жизни один за другим. Плакат с Guns N’ Roses повесила прямо над кроватью. Рядом — Metallica, с чуть надорванным углом. Я пригладила бумагу ладонью, пригвождая её к стене кнопкой. Комната сразу будто немного ожила. В ней появилась краска, движение, звук. Пусть даже только в моей голове. Внизу коробки лежала стопка исписанных тетрадей, в которых я упорно фиксировала события своей не слишком-то интересной подростковой жизни, и мои вещи. Немногочисленные и не по вкусу родителей. Тёмные рубашки, джинсы, пара браслетов,. На фоне девчонок из Флориды, с их кислотными лосинами, свитерами и идеально уложенными челками, я, наверное, выглядела мрачным пятном. Но мне было всё равно. Я всегда предпочитала графику живописи. Любила линии, контраст, штрихи, а не разноцветную мешанину из мазков поверх всего. Я усмехнулась своим мыслям. В голове мелькнула идея: найти художественный и купить материалы. Хоть что-то, что даст ощущение, что я существую, а не просто заполняю пространство. В коробке больше ничего не осталось. Вернее, почти ничего. На самом дне лежала фотография. Та самая, единственная. Папина. А ещё его старая потертая футболка, с облупленным логотипом любимой группы и металлическая зажигалка. Я взяла фотографию. На меня смотрел мужчина с тёмными волосами, в очках-авиаторах, с татуировкой на руке — той, что всегда выглядывала из-под рукава, когда он садился за руль. Он улыбался. Через эту фотографию будто можно было почувствовать всё, чего мне так не хватало — солнце, шум прибоя и нагретую кожу салона. Я улыбнулась в ответ. — Привет, пап, — прошептала я так, будто он мог услышать. Потом аккуратно вернула фото обратно, закрыла коробку и затолкала её глубже под кровать. Пусть лежит. Пусть будет рядом, но не на виду. Снизу донёсся приглушённый звон посуды и голос мамы, что-то весело говорившей Джеффу. Я вздохнула, провела рукой по волосам и, наконец, спустилась вниз. На кухне пахло жареным мясом и специями. Этот запах тянулся по всему дому, будто заставляя его казаться уютным. Столешницу накрывала скатерть в цветы, явно вытащенная мамой «для особого случая», чтобы хоть немного скрасить обстановку. Старый стол под ней выдавал себя по углам. Дерево было шершавым, то тут, то там виднелись потертости и следы от кружек. За столом уже сидели мама и Джефф с таким видом, будто они здесь жили целую жизнь, а не пару часов. — Садись, — сказала мама. Глаза у неё блестели, но не от радости, скорее от усталости, спрятанной под натянутым энтузиазмом. — Сегодня первый ужин в нашем доме. Начало новой главы, да? Я кивнула и опустилась на стул. Тарелка передо мной была аккуратно сервирована: кусок мяса, картошка, немного зелени. Всё выглядело прилично, но казалось таким же чужим, как стены, обои и воздух. Я ткнула вилкой в гарнир, чувствуя, как внутри нарастает упрямое раздражение. Джефф наливал воду в высокий стакан, медленными, почти демонстративными движениями. Он будто старался показать, что всё под контролем, говорил, как человек, уверенный, что знает, как устроена жизнь. — Здесь неплохо, — сказал он, не поднимая глаз. — Город маленький, но надёжный. Люди знают друг друга, помогают. Работа стабильная. Мама закивала, словно боялась, что если не поддержит, слова повиснут в воздухе. — И школа хорошая, — добавила она, ободряюще глядя на меня. — Летти, тебе понравится. Я слышала, там сильная программа и кружков много. Художественный, музыкальный... всё, что ты любишь. Познакомишься с ребятами. Я едва удержалась, чтобы не рассмеяться. — Ага, в школах обычно просто обожают новеньких, — и выдохнула, уткнувшись в тарелку. Мама нахмурилась, но промолчала. Только плечи чуть напряглись. Джефф сделал вид, что не услышал, и сосредоточенно отрезал очередной кусок мяса. Казалось, будто весь дом сжался, задержав дыхание. Слышно было только тиканье часов на стене. В этом ритме время будто тянулось в два раза дольше. Я жевала не чувствуя вкуса. Мысли бродили где-то далеко в завтрашнем дне, в новой школе, где никто не знает моего имени, где чужие лица будут оценивающе оборачиваться. Всё начнётся заново, но без тех, кто когда-то наполнял мой день смыслом. Когда ужин подошёл к концу, я на автомате собрала тарелки и отнесла их к раковине. Вода текла из крана тонкой струйкой по посуде. Мама повернулась ко мне, хотела что-то сказать, но я опередила её: — Я проедусь в город, ладно? — произнесла я, стараясь звучать спокойно. — Просто прогуляюсь. Хотела ещё заглянуть в художественную лавку. Мама кивнула, но в её взгляде мелькнуло беспокойство. — Только недолго, хорошо? Тут темнеет быстро. Я пожала плечами, вытерла руки о джинсы и вернулась к столу. — Джефф, я возьму ключи от машины? Он отрвал взгляд от тарелки, медленно, как будто я только что попросила у него занять мне тысячу баксов, а не ключи. Потом всё же потянулся к карману достал связку ключей с потёртым брелоком. — Только аккуратнее, — пробормотал он. — Сцепление тугое. Я кивнула, хотя внутри уже всё кипело. Его «аккуратнее» всегда звучало одинаково, будто я вечно всё ломаю, как ребёнок, которому нельзя доверить даже вилку. На улице было холодно. Воздух тянулся густой влагой, асфальт блестел от прошедшего дождя. Я обошла старый Додж в сером кузове, с небольшой вмятиной на двери. Когда-то он, наверное, выглядел прилично, но теперь напоминал ржавый ящик на колёсах. Дверь со скрипом поддалась, и я плюхнулась на водительское сиденье. На панели валялись старая карта, коробка спичек и какие-то чеки. Ключ вошёл в замок, двигатель завёлся с первого раза. Руль дрожал, словно вторил отчиму с его «аккуратнее». Фары осветили подъездную дорожку, и я тронулась. Педали отзывались туго, сцепление и правда было как камень, но я справилась и приоткрыла окно, чтобы впустить воздух. Хотела включить радио, но оно только треснуло коротким сигналом, из динамиков послышалось тихое, раздражающее шипение. — Отлично, — процедила я. Дорога к центру Флермонта оказалась почти пустой. С обеих сторон тянулись поля, редкие домики и вывески старых магазинчиков. Где-то вдали мелькнуло стадо коров за оградой, и я в очередной раз подумала, что этот город, кажется, живёт вне времени. Ни одной машины навстречу, ни одного человека. Только шум шин и гул двигателя, который постепенно стал чем-то вроде фона. Я прибавила скорость. Просто чтобы почувствовать хоть крошечное ощущение свободы, движение, ветер в волосах... Машина грохотала на кочках, протестуя, но я не сбавляла. Резкий дальний свет фар ослепил меня в зеркале. Я едва моргнула, как из темноты, сбоку, вылетел черный Шевроле Камаро. Он шёл на бешеной скорости, пронёсся почти вплотную, подрезал так близко, что Додж качнуло, когда я крутанула руль, а сердце заколотилось где-то в горле. — Вот урод! — вырвалось у меня, громко, почти с криком. Я вцепилась в руль, удерживая машину, пока задние колёса не нашли сцепление с дорогой. Камаро не сбавил хода. Его мотор ревел, раздирая тишину. На миг я успела разглядеть задние фонари — два красных следа, исчезающих вдали. Больше ничего. Ни лица за рулём, ни номеров, только шум, от которого ещё долго звенело в ушах. Сердце билось так, будто я пробежала километр. Пальцы побелели от напряжения, а на висках пульсировала злость. Я выдохнула, ударила ладонью по рулю. — Придурок. Двигатель урчал ровно, автомобиль снова вошёл в ритм дороги. Но внутри всё кипело. Казалось, этот город сразу показал мне зубы. Словно хотел сказать: “Добро пожаловать, посмотрим, сколько ты продержишься.” Я сжала руль крепче, прищурилась в сторону тусклого горизонта и нажала на газ. Через минут пять показался центр Флермонта. Я даже не сразу поняла, что это и есть центр — просто дорога вдруг перестала петлять между полями и вывела на улицы с низкими кирпичными зданиями. Вывески, будто сошедшие с фильмов двадцатилетней давности: потускневшие буквы, неон. Аптека с фасадом, требующим обновить краску, кафе с названием “Mel’s Diner”, чуть дальше — музыкальный магазинчик, из окна которого доносились глухие аккорды гитары. Рядом книжный, с горой пыльных книг на витрине. Всё это выглядело так, словно город замер в каком-то забытом времени и решил, что так ему и лучше. Я заехала на общественную парковку и заглушила машину. Двигатель затих, но гул в ушах всё ещё стоял, гоняя в крови остатки адреналина. Секунду я просто сидела, глядя сквозь лобовое стекло на пустую улицу. Внутри всё бурлило. Хотелось догнать того придурка на Камаро и… Я задумалась. А для чего? Может, просто увидеть лицо, чтобы знать, кого ненавидеть. Вместо этого я выдохнула и открыла дверь. Здесь пахло чуть иначе, чем у дома: кофе, свежей выпечкой, и чем-то неуловимо-приятным. Кто-то за углом смеялся, из открытой двери кафе доносился глухой рок-н-ролл. Фонари отбрасывали жёлтый свет, мягкий и немного уставший. Город был маленьким, но в нём хоть что-то шевелилось. Не жизнь, скорее её отголосок. Я шла вдоль витрин, рассматривая отражения в стёклах. На улице почти никого, только редкие прохожие. Мимо промелькнула витрина музыкального: гитары, винилы, пара кассетных плееров. Я притормозила, машинально глянув на обложку Scorpions — ту самую, что когда-то слушала с отцом в машине, — и снова пошла дальше. Через пару шагов взгляд зацепился за вывеску с кистями и тюбиками красок. “Flairmont Art Supplies”. Просто и без фантазии. Я толкнула дверь. Колокольчик над входом тонко, практически по-домашнему, звякнул, и запах краски, бумаги и древесины накрыл с головой. Пространство было крошечным: несколько стеллажей, деревянный прилавок, полки с баночками гуаши, углём, пачками альбомов. Всё аккуратно, но в лёгком беспорядке. Я провела пальцами по ряду кистей — мягких, с ровным ворсом, — потом взяла альбом, перелистала чистые страницы. Они приятно зашелестели, как будто ждали, когда на них появится хоть что-то живое. Впервые за весь день мне стало спокойно. Здесь, среди запаха бумаги и краски, я чувствовала, что могу дышать. Я выбрала блокнот с плотной бумагой в твердом переплете. Пока рассматривала упаковку, где-то в голове вспыхнуло воспоминание: черный Камаро, рев мотора, резкий свет фар в зеркало. Этот звук, этот рёв…Он будто остался где-то в груди, не давал покоя. В Флермонте, оказывается, тоже есть те, кто любит нарушать тишину. Взяла пару карандашей, несколько маркеров и тот блокнот с плотными страницами. Продавщица, женщина лет пятидесяти с мягкими формами, пробила чек и улыбнулась так приветливо, что я подумала, что должно быть, за целый день никто к ней не заходил. Я поблагодарила её и вышла обратно на улицу. Небо темнело быстрее, чем я рассчитывала. Все вокруг уже наполнилось той особой вечерней атмосферой, когда кажется, что город выдыхает после долгого дня. Я шла мимо витрин, перекладывая пакет из руки в руку, и прокручивала в голове очередную заевшую песню. Ритм шагов совпадал с битом в памяти, и это немного успокаивало. Пока не увидела его. На обочине, возле музыкального магазина, стоял черный Шевроле Камаро. Криво припаркованный, одним колесом на тротуаре, будто специально, наперекор всем. Машина сияла даже при слабом свете: кузов отполирован, хром блестит и двигатель, я готова была поклясться, ещё хранил в себе тепло. Я остановилась, уставившись на него. Какая вероятность, что в этом сонном болоте ещё кто-то ездит на такой же? Нулевая. Моё сердце сделало странный скачок, где-то между злостью и восторгом. Я фыркнула, губы растянулись в кривую улыбку. — Ну здравствуй, красавец. Я опустила взгляд в пакет, порывшись среди покупок. Блокнот, карандаши... И — вот он. Маркер. Чёрный, перманентный, с толстым кончиком. То, что нужно. — Прекрасно, — прошептала я. Впервые за день настроение поднялось выше отметки «грёбаное адское уныние» куда-то на уровень «дерьмово, но жить можно». Раздался звонкий “чпок” — колпачок маркера отлетел, и этот звук показался самым удовлетворяющим за весь день. Я огляделась. Улица почти пуста. Только старик, что-то таскающий из багажника через дорогу, и пара подростков, сидящих на скамейке у кафе. Никто не смотрит в мою сторону. В два быстрых шага я оказалась у водительской двери. Сердце колотилось, ладони вспотели. Маркер дрожал в пальцах, но я всё равно приложила руку к стеклу. Одно резкое движение, второе… ещё пара. Чернила ложились густо и чётко, не растекаясь. Надо будет потом прикупить ещё парочку таких же. Через минуту на окне красовалась жирная, чёрная надпись на всё стекло: “Учись водить и парковаться, мудила.” Я отступила на шаг, полюбовалась результатом и кивнула. Отлично. Ровно по центру. Почерк немного дрожал, но в этом даже было что-то красивое. Как подпись под произведением искусства. Колпачок снова щёлкнул, возвращаясь на место. Я сунула маркер обратно в пакет, прижала тот к груди и поспешила вниз по улице, быстрым шагом свернув за угол, щеки горели от адреналина и прохладного ветра. Смех где-то позади, хлопнувшая дверь магазина, каркнувшая ворона… Всё вокруг звучало как саундтрек к моей маленькой шалости, и мне стало даже весело: я — подросток, сбежавший с места преступления, и это меня полностью устраивало. Дорога к парковке была короткой, но я шла медленнее, будто хотела растянуть момент. В носу ещё стоял запах маркера и я представляла, как кто-нибудь подойдёт к Камаро, увидит надпись и его день станет таким же дерьмовым как мой. От такого акта мелкого вандализма внутри поднялось легкое тепло, будто я вернула себе какую-то часть эмоций, потерянных в коробках и переездах. Это было такое маленькое, гнусное подтверждение того, что я всё ещё существую. Я плюхнулась за руль Доджа, вспотевшая от волнения кожа на ладонях прилипла к холодному кожзаму. Ключ скрипнул, мотор заурчал. Я плавно выжала сцепление и прикусила губу, взглянув на себя в отражении зеркала. Позади оставался центр Флермонта с его сонными витринами, редкими прохожими и мерцающими фонарями. Где-то там, возле музыкального, стояла чья-то бесценная игрушка с моей «подписью» на стекле. А я впервые за весь день улыбаюсь по-настоящему.