Глава первая, в которой Уильям Тавингтон встречает Дьявола

I'm a hussar, I'm a Hun, I'm a wretched Englishman Routing Bonaparte at Waterloo I'm a dragoon on a dun, I'm a Cossack on the run I'm a horse soldier, timeless, through and through Ливерпуль. Ноябрь 1785 года. Комнатка пахла сыростью, прогорклым джином и отчаянием. Уильям Тавингтон сидел у потухающего камина, кутаясь в поношенный шерстяной халат, и смотрел на дождь, который безжалостно хлестал в замызганное стекло единственного окна. Боль, тупая и знакомая, грызла его бок — вечное напоминание о штыке «Призрака» Мартина. Он выжил. Чудом. Но выжил лишь для того, чтобы получить позорную отставку из драгун. Ему намекнули, что ему повезло, ибо дело могло окончиться военным трибуналом и петлей на шее после всех его «усердий». А что он, собственно, сделал? Он сжал челюсти и сморщился от боли в воспаленной десне. Трех зубов по правой стороне уже не хватало. Возвращение в Британию, правящую морями, стало для него смертным приговором вернее виселицы; казалось, сам воздух Севера был для него ядом. Зубы крошились; осенний кашель не отступал; боли в суставах и старых ранах донимали нестерпимо. Он медленно гнил в этом покрытом черном плесенью лимбе, в ожидании, когда нищета, чахотка или долги сведут его в настоящую могилу. Скрип двери заставил его вздрогнуть. Он не слышал шагов на лестнице и не ждал визитеров. Он бы схватился за палаш, но кому могла быть нужна жизнь опозоренного офицера? Даже Мартин не стал бы тратить сил, чтобы добить то, что от него осталось. Впрочем, Тавингтон не верил во вторые шансы, а за палаш не схватился лишь потому, что клинок был давно заложен и пылился в ломбарде. В ножнах он носил деревянную болванку с посеребренной рукоятью — символ его новой, опостылевшей жизни. Наконец, Уильям обернулся чтобы посмотреть на пришельца. В каком-то смысле он надеялся, что это Мартин, или кто-то из его сыновей. По крайней мере, избавление было бы быстрым и, в некотором роде, достойным офицера; уж всяко более достойным, чем чахотка или холера. Он бы и наложил на себя руки, но Уильям не хотел до времени портить отношения с Господом; если Всевышний и был где-то там, на небесах, вопросов к решениям подполковника Тавингтона у Него накопилось достаточно. А Тавингтон не портил отношений с начальством, если не был уверен, что ему это сойдет ему с рук. В дверях стоял не Мартин, не его щенки и даже не ангел Господень с пылающим мечом и книгой раскрытой. На пороге комнаты Тавингтона стояла Тень. Он бы и принял ее за ангела смерти, и испугался бы, но бояться он отучился очень рано. Это была, конечно, не смерть, а женщина. Высокая, одетая вся в черное, от черного крепа на капотине до подола платья из тяжелого гренадина, зашнурованного так туго, будто тот, кто его шнуровал, хотел сломать ей ребра. За ней, в темноте коридора, виднелась массивная фигура чернокожего слуги с выпуклыми шрамами, покрывающими лицо, как чешуя. Воздух вдруг наполнился ароматом голландского табака, морозного воздуха и благовоний, и Тавингтон вдохнул поглубже, наслаждаясь безошибочным запахом богатства. — Полковник Тавингтон, — прозвучал ее голос. Немного скрипучий, не по-женски низкий, с властными нотками человека, привыкшего подавлять несогласных. Темная вуаль скрывала ее лицо, но даже в полумраке своей конуры Уильям угадывал черты под кружевной дымкой. Какие черные брови, мелькнуло у него, словно она намазанные сажей или сурьмой. Но одета она была дороже любой куртизанки, а держалась высокомернее примадонны Друри-Лейн, а значит, пользоваться косметикой ей было не по статусу. Глаза, что он смутно различал, были такими же черными, а скулы — острыми, словно выточенными из моржовой кости. Что-то темнело у нее на висках, под глазами — синие отметины, то ли оспины, то ли татуировки. Это заставило его отбросить мысль о проститутке и заставило задуматься о цирковой диковинке, но ясно было и то, что она не держалась так, будто собиралась что-либо продавать, тем более, себя. Уильям принял решение, что женщина непонятного статуса скорее всего была богата и, возможно, влиятельна, поэтому поднялся из кресла. Потребовалось двойное усилие — боль в плече и в боку не давала ему выпрямиться с прежней легкостью; но при этом он не дал бы ей удовольствия видеть его страдание. Он бы никому такого удовольствия не доставил. — Подполковник, — поправил он холодно, его осипший голос скрипел, как ржавые петли. — Но и это в прошлом. У меня нет ничего, что могло бы заинтересовать даму в трауре. — Ошибаетесь, — она скользнула в комнату без приглашения, окидывая взглядом жалкую обстановку с неясным рассеянным выражением лица, как будто ничего здесь не было ей на самом деле интересно. — У вас есть кое-что. Ваше имя. И то, что за ним стоит. Вам сложно в это поверить, но я ищу человека ваших талантов. Тавингтон начал пониать, кто она, еще до того, как она представилась. В старой доброй Англии была лишь одна женщина, достаточно богатая и влиятельная, чтобы судьи и банковские клерки в едином порыве не замечали ее диковинных отметин и вороньих повадок. — Зильфа Дилейни. Владелица «Дилейни Шиппинг», — произнесли они почти одновременно. Тавингтон усмехнулся, обнажив пожелтевшие зубы. — Поздравляю. Что нужно судовладелице от списанного солдата с испорченной репутацией? Он слышал о ней. Все слышали о Дьяволице Дилейни. Говорили, мать ее была из дикарей с острова Нутка; говорили, она ведьма; или безумна; или и то, и другое. Замуж ее отдали, якобы, насильно — за старого торговца рабами и алмазами; поговаривали, отец получил за брак пару быстрых шхун. Зильфа Дилейни провела с мужем годы в Африке и вернулась оттуда одна, но с умопомрачительным состоянием. Шептались, что она принесла его в жертву и продала душу, но, судя по всему, после той сделки остался внакладе. Пока Уильям размышлял, Зильфа подняла вуаль и подоткнула ее под поля шляпки с тем же уверенным жестом, с каким фабричные девки подбирали юбки, переходя грязную улицу. От холода кожа казалась еще бледнее, еще безжизненнее, и Уильям понял кое-что еще: вуаль не мешала разглядеть ее глаза – она прятала их, как прячут оружие. Тавингтон тешил себя мыслью, что изучил человеческую натуру. Он заглядывал в самые разные глаза — напуганные, жестокие, похотливые, решительные. Но таких глаз он не видел никогда. Они были вовсе не черные, нет, они цвета зимнего шторма, серые и бездонные, лишенные всякой теплоты. В них не было ни сострадания, ни гнева, ни любопытства. Лишь абсолютная, леденящая пустота, словно она смотрела на мир сквозь толщу арктического льда. — Я предлагаю сделку, — сказала она, не сводя с него взгляда, под которым он мерз в своей продуваемой всеми ветрами конуре еще сильнее. — Брак. Он было фыркнул, но смех застрял у него в горле. Ее лицо не дрогнуло; казалось, она была выше его жалких попыток сохранить подобие превосходства. — Вы получите все, что отняла у вас судьба. Богатство, положение, женщин, — она повернулась, равнодушно разглядывая пожелтевшие газеты на его каминной полке, по-мужски сцепив костистые руки в лайковых перчатках за спиной. — Не все ваши прихоти, но многие из них будут исполнены. И мне будет совершенно все равно, в чьей постели вы проводите ночи, до тех пор, пока мы поддерживаем внешний декорум. — А что получу я? — ядовито спросил он, чувствуя, как в нем просыпается старый инстинкт — инстинкт охоты, игры. — Честь называться супругом Дьяволицы Дилейни? Знающая усмешка тронула уголки ее губ, тонких и бледных. — Я получу доступ в гостиные, куда мне закрыт путь. И собственного мясника. Молчание стало густым и тяжелым, как застывший деготь. Тавингтон соображал быстро. Черт подери, он уже несколько лет не думал с такой скоростью. — Вы станете рукой, которая держит палаш, — продолжала она, глядя ему в глаза; на этот раз она слегка наклонила голову, словно от скуки; словно каждый день покупала души отставных офицеров. — Вы будете делать то, о чем я попрошу. Без вопросов, без колебаний и без сожалений. Что бы это ни было. — Вы предлагаете мне стать палачом, — констатировал Тавингтон. — Я предлагаю вам снова стать тем, кем вы родились, — Зильфа пожала плечами. — Хищником. Вы же хищник, Уильям. Вы любите смерть, кровь, власть. Я могу дать вам первое и немного второго. Он знал. Он знал с самого начала, что это сделка с дьяволом. Но дьявол являлся ему не в образе рогатого чудища, а в личине этой ледяной сирены с глазами мертвой звезды. И дьявол, как оказалось, знал его слишком хорошо. Конечно, ему следовало бы поторговаться, покривить душой, лишь бы не казаться отчаявшимся, но имело ли это смысл? Тавингтон отчаялся. И если для того, чтобы снова оказаться в седле, с палашом в руке, с огнем за спиной и врагом перед лицом, снова ощутить власть над жизнью и смертью… О, он был готов на многое. Черт возьми, он был готов на все. Уильям перевел взгляд с посеребренной рукояти муляжа на Зильфу. Медленно, тяжело. — Я всегда предпочитал прямые указания, — сказал он, и в его голосе впервые за долгие месяцы прозвучали стальные нотки. — Вам не придется повторять дважды. Зильфа Дилейни не улыбнулась. Лишь что-то дрогнуло в бездне ее глаз. — Отлично. Тогда начнем. А вам, — ее взгляд скользнул по его рту, — стоит для начала вставить зубы. Когда вы улыбаетесь, это выглядит непрезентабельно.