Глава вторая, в которой Уильям Тавингтон женится на дьяволе и идет ва-банк

Лондон. Февраль 1786 года. Собор был набит под завязку: сливки лондонского общества быстро нашли в себе силы забыть о позоре подполковника Тавингтона и сомнительно нажитом состоянии «Дьяволицы» Дилейни, как только поняли, каким дорогим и щедрым на ценные знакомства обещает стать их брак. Шелк, бриллианты, шепот аристократии — все это было шелестом волн у берегов Роскоши. Это было самое пышное венчание сезона, и, хотя его участники придавали церемонии оттенок скандала, все было продумано до мелочей. Зильфой, конечно же. Все спланировала она. Уильям не сомневался, что у нее был на примете не один кандидат на роль «супруга»; более того, он подозревал, что был не первым, к кому она обратилась, но почти наверняка — одним из самых отчаявшихся. Но это не имело значения. Ничего не значило, кроме возможности снова вставить ногу в стремя Удачи. Уильям Тавингтон стоял у алтаря в безупречном костюме жениха, сшитом на заказ, его недавно вставленные железные зубы поблескивали в его сведенном застывшей улыбкой рту — жениху ведь полагалось выражать некое подобие удовлетворенности в день своей свадьбы, не так ли? Он, разумеется, пытался взять под контроль церемонию — предложить своего пастора, изменить порядок процессии, оспорить рассадку гостей, — но Зильфа в ответ лишь подняла руку в черной перчатке, останавливая его. — Вам не о чем беспокоиться, Уильям, — сказала Зильфа, не глядя на него. В ее голосе не было ни тепла, ни упрека. — Все устроено. И он вспомнил первое условие: не задавать вопросов. Он кивнул, стиснув челюсти, чтобы не выдать обиды и унижения, и позволил отослать себя в джентльменский клуб «Брукс», где провел полночи, празднуя помолвку с товарищами по академии, некоторые из которых — о, какое внезапное и удобное возрождение дружбы! — решили возобновить с ним знакомство накануне женитьбы на даме с изрядным приданым. Уильям ненавидел глотать гордость, но делал это мастерски: иначе юноше с мелким титулом и отцовскими долгами за плечами карьеры не сделать, а он взлетел когда-то словно комета… до того инцидента в колониях. Пока Зильфа не стала его женой официально, его довольство зависело от ее милости, а деньги были нужны ему отчаянно. Первые недели после их соглашения в ливерпульской конуре он жадно сгребал золото, которое она снисходительно подкидывала. Вырвать гниющие зубы и вставить новые; заказать костюмы у портного на Сэвил-Роу; выписать пару кровных скакунов с конного завода, разумеется, самых лучших, — хотя бы ради наслаждения снова влезть в седло. Женщины, конечно. Женщины были самым простым и доступным удовольствием: Тавингтон направился к дорогим куртизанкам с Сент-Джеймс. После портовых девок разница была невероятной. Его кредит не был безграничным. Зильфа перевезла его в Лондон и сразу начала дрессировку. Однажды утром Уильям обнаружил, что его личные счета в банке «Джонс & К°» заморожены, а арабский скакун, на котором он собирался промчаться по Роттен-Роу, дабы ознаменовать триумфальное возвращение, был заперт в стойле. Ни слова упрека, ни сцен, Зильфа даже не сочла нужным встретиться и объяснить новые правила. Но Уильям все понял и так. Есть его аппетиты, а есть ее воля, ее бюджет и ее планы. И второе всегда главенствует над первым. Впрочем, если у Уильяма и теплились надежды прибрать к рукам богатства Зильфы после брака, когда по закону ее имущество перешло бы под его опеку, он быстро начал сомневаться в успехе своего маленького переворота: все входы и выходы в поместье на Гросвенор-сквер были заперты, при Зильфе неотлучно находился ее слуга Мбега — но теперь Уильям заодно и сомневался, что Мбега был просто слугой. Судя по тому, как они совещались над картой, утыканной оловянными флажками, в ее кабинете, Мбега был ее то ли управляющим, то ли доверенным лицом. А еще Мбега носил странный тяжелый нож-мачете, которым явно можно было не только резать сахарный тростник, но и раскалывать черепа. Иногда, проходя мимо ее покоев глубокой ночью — он завел привычку «прогуливаться», хотя на деле изучал обстановку — он видел тонкую струйку дыма, выползающую из-под тяжелой дубовой двери, и чувствовал тот же дурманящий запах, что сопровождал ее появление в его съемных комнатах. Тени вырывались из-под двери, длинные, извивающиеся, похожие на змей, на волков и оленей. Преодолевая отвращение к змеям, которых он ненавидел, Уильям прижался ухом к полированной поверхности двери и услышал тихий, но отчетливый шепот, будто бы она говорила с кем-то в темноте. И, судя по паузам, кто-то ей отвечал. Он ошибался тогда, в Ливерпуле, думая, что у нее мертвые глаза. Смерть — это отсутствие жизни, тишина, пустота, не так ли? Ее же глаза были иными: они были как Арктика, полные собственной, нечеловеческой жизни. В них что-то происходило, словно бесы скакали за зрачками, строили планы, играли в кости, решали его судьбу там, за застывшими серыми зрачками. Его разведывательные мероприятия не ускользнули от внимания Зильфы. Однажды ночью он проснулся от того, что Зильфа сидела на краю его кровати, освещенная лунным светом, выхватывавшим контуры ее тела под батистовой сорочкой. Она курила свою длинную трубку, вольно поставив босую ногу на перину и опершись локтем о колено. Уильям дернулся, чтобы сесть, но понял, что не может двинуть ни рукой, ни ногой; не может даже сглотнуть скопившуюся во рту слюну. Зильфа раздумчиво втянула дым и выдохнула ему в лицо. — У вас начали появляться интересные идеи, будущий супруг, — сказала она, по-вороньи наклонив голову набок. Лунный свет так играл в ее серых глазах, что, казалось, они светятся изнутри. — Я рекомендую вам оставить их, если вам дорога жизнь. Она наклонилась к нему, словно для поцелуя, и улыбнулась. В темноте Уильям увидел, как ее губы бесконечно раздвигаются, превращая ее рот в дьявольскую пасть, обнажая ряды белых, неестественно острых зубов. Неописуемое зловоние коснулось его ноздрей — так пахнет бойня в жаркий день, так пахнут пасти гончих псов, затравливающих оленя; так, должно быть, воняют глотки демонов, опьяненных кровью. Уильям стоял в сиянии собора, глядя на женщину, что приближалась к нему по под торжественные аккорды органа. Белый шелк ей не шел; в этом цвете она походила на выходца из могилы, мстительного алгонкинского призрака, пришедшего взять обещанную дань. Белая фата скрывала ее лицо, но под ней все тем же ледяным огнем горели ее арктические глаза. В тот же миг Уильямом овладел не страх, нет, — он испытал жгучий, всепоглощающий интерес. К нему под венец шел самый ядовитый паук в мире, и он был полностью поглощен им, жаждой вырвать его ядовитые жвальцы, сломать тонкие, властные лапки и завладеть всей его паучьей империей. В конце концов, Уильям Тавингтон никогда не играл по мелочи. Он предпочитал ходить ва-банк.