Глава одиннадцатая, в которой дьявол платит по счетам

Спальня Зильфы. Глубокая ночь. Свечи в серебряных канделябрах сильно коптили, их пламя подрагивало на невидимом сквозняке. Зильфа стояла на коленях на персидском ковре, ее поза была неестественно прямой, позвоночник — как древко знамени; ее спутанные черные волосы струились по плечам, как знамя. Руки за спиной были связаны не простой веревкой, а узким шелковым шнуром, врезавшимся в белоснежную кожу запястий. Батист ее ночной сорочки был разорван у плеча — аккуратно, почти эротично, обнажая гладкий, холодный мрамор плеча и ключицы. Уильям стоял за ней. Он снял сюртук, снял атласный жилет и закатал рукава рубахи. Его лицо, освещенное снизу колеблющимся светом, было лишено всякой теплоты, на нем горели лишь глаза — неестественным, желтым звериным огнем; он прекрасно видел это в венецианском зеркале, висевшем над камином. Он чувствовал, как с каждым ее прерывистым вдохом его собственная плоть наливается жаром, твердостью, желанием. Он поднял плеть, сплетенную из дюжины тонких, отполированных до мягкого блеска кожаных шнуров. Первый удар опустился на ее спину со свистом, который закончился смачным шлепком. Зильфа приподнялась на пятки, выгнулась дугой, но вместо крика из ее горла вырвался сдавленный, хриплый стон, в котором было больше наслаждения, чем агонии. От второго удара ногти впились в ее собственные ладони, но на ее лице застыла не боль, а лихорадочная, почти экстатическая гримаса. Она тонула в этом ощущении, ее сознание сузилось до точек контакта кожи с шелком, до звука его дыхания за спиной, до предвкушения боли. — Довольно, — он хотел бы звучать с надменностью истинного господина, но голос прозвучал хрипло: возбуждение сдавило ему горло. Он грубо взял ее под мышки и посадил к себе на колени, спиной к своей груди. Ее связанные руки оказались зажаты между их тел, ее обнаженная спина прижалась к его влажной от пота рубашке. Он разорвал ее сорочку, бросил ее на пол, это досадное препятствие, и расстегнул панталоны, предлагая ей почувствовать свое возбуждение. — Теперь обслужи меня, — выдохнул он ей в ухо, его губы непроизвольно коснулись ее ушной раковины. Она откинула голову ему на плечо, ее губы, влажные и приоткрытые, были всего лишь в дюйме от его лица. — Прикажи мне, — прошептала она, и ее голос дрожал от нетерпения. — Ты — моя, — он впился зубами в ее обнаженное плечо, не до крови, но с достаточной силой, чтобы причинить боль. — Я использую тебя, как хочу. Я войду в тебя и буду трахать до тех пор, пока ты не забудешь, как тебя зовут. Она застонала, трепеща, и он поднял ее, с силой опуская на себя. Не дожидаясь его команды, она начала двигать бедрами, находя ритм, алые полосы на ее ягодицах сияли, как россыпи рубинов на бледной коже. Он держал ее за бедра, его пальцы впивались в плоть, направляя, принуждая наклониться вперед, так что она балансировала на кончиках пальцев. Горячая, такая горячая внутри и такая холодная снаружи. Она заставляла его видеть, слышать, насколько глубоко она хочет этого, и Уильям больше не пытался скрыть, как этого хочет он. Они достигли пика почти одновременно, содрогаясь в мучительных конвульсиях, с криками, со стонами, с мольбами, обращенными не друг к другу, а куда-то извне. Это было не удовлетворение, а уничтожение, тайфун, сносящий все, кроме дрожи в мышцах и огня в крови. Уильям обессиленно рухнул в кресло, уперевшись подбородком себе в грудь. Она лежала на нем, безвольная и разомлелая; их дыхание медленно выравнивалось в унисон. Когда он наконец развязал шелковый шнур на ее запястьях, кожа под ним была лишь слегка покрасневшей. Он наклонил ее и провел ладонью по ее спине: алые полосы уже бледнели, растворялись, не оставляя ни крови, ни синяков, ни шрамов. — Надеюсь, что теперь ты доволен и сможешь найти в себе силы вести себя, как приличествует твоему возрасту и положению, — сказала Зильфа, повернувшись, чтобы посмотреть на него через плечо. В улыбке ее зубы блестели, как маленькие жемчужины. — Почти, — он коснулся губами ее плеча, взяв ее под живот, усаживая ее у себя на коленях удобнее. — Но не совсем.

***

Бал у лорда Хэтфилда. Лондон. Уильям стоял у подножия мраморной лестницы, ощущая на себе взгляды зала. Но он не смотрел на толпу. Его взгляд был прикован к вершине лестницы. Она опаздывала, потому что хотела, чтобы он ждал, но его это больше не трогало. Он тоже мог заставить ее ждать. Он собирался заставить ее ждать, но позже. Ждать, пока он удовлетворит с ней свои желания прежде, чем она получит удовлетворение своих. И вот она появилась. Платье цвета полночного неба было сшито из китайского шелка, корсаж облегал ее стан, как вторая кожа. В темных волосах, уложенных в высокую прическу, мерцали сапфиры, холодные, как ее глаза; сапфиры обрамляли синие страусовые перья, которые колыхались при каждом движении. Ее руки были до локтей упакованы в бальные перчатки, скрывавшие татуировки, но не изящную форму ее кистей. Она была явлением. Холодной, потусторонней галлюцинацией. Фантомом, мстительным призраком из глубин ада. Самой красивой женщиной в мире, обладание которой Уильям Тавингтон сегодня демонстрировал Лондону. Она дошла до него и вложила свою руку в его. Шелк перчаток был гладким и непривычно теплым. Ее пальцы сжали его с такой силой, что он почувствовал боль, и он сжал их в ответ, чувствуя каждую косточку в фалангах. Мои, — удовлетворенно подумал он. Они спустились в зал. Уильяму не нужно было искать зеркало, чтобы знать, насколько они неотразимы и ужасны вместе. Волки в шелковых шкурах, хищники с алмазными зубами. Когда они закружились в вальсе, он любовался ею, но в его взгляде не было нежности. Он показывал ее своим друзьям — смотрите, какое у меня сокровище. Своим врагам — смотрите, какое у меня оружие. Своим любовницам — смотрите, перед кем вы все — бледные тени. Он обожал ее, и он знал, что никогда не перестанет пытаться ее сломать. Она была лучшим противником, который у него когда-либо был. Уильям был заносчив, но он не был глупцом: он отдавал себе отчет, что у него не выйдет. Она была крепче стали, холоднее арктического льда. Но это не имело значения. Важно было снова и снова вонзать клыки в ее нежную шею, чувствуя, как ее собственные когти раздирают его изнутри. Он притянул ее ближе, нарушая приличия, и прошептал ей на ухо, щекоча дыханием розовую изнанку уха. — Так это ад, который ты собиралась мне показать? Зильфа улыбнулась в сторону и промолчала. Впрочем, Уильям Тавингтон уже знал ответ на свой вопрос.

***

Зимний лес. Окраины города. Снег падал густыми, тяжелыми хлопьями, поглощая звуки, но темноты не было: сугробы сияли, как россыпи бразильских бриллиантов. Они стояли на краю леса, два черных силуэта на фоне белого безмолвия. Она прижалась губами к его уху и прошептала строчки, что он когда-то бормотал в лихорадке и в отчаянии. Я гусар, я гунн, я проклятый англичанин, я – конный солдат, насквозь, на века Норковый мех его воротника касался ее ледяной щеки. Он рассмеялся — низко, счастливо, почти по-юношески. Он не чувствовал ни ненависти, ни жажды власти, а странную, искаженную радость от того, что она помнит, что она знает его до дна. Он наклонился и поцеловал ее. Поцелуй был горячим и соленым, со вкусом табака и джина. В этот момент луна вынырнула из-за туч, и ее серебро хлынуло в ночной лес. Уильяму показалось, будто глаза Зильфы вспыхнули голубым пламенем, залившим и черноту, и белки; они светились, как северное сияние, сдерживаемое лишь костями ее черепа. Он услышал резкий, сухой звук — треск рвущейся ткани. Ее ослепительное синее платье лопнуло по швам. Но не только платье рвалось; он чувствовал, как под пальцами трещит и шевелится ее кожа, покидающая тело. Его собственная плоть горела и плавилась, как раскаленный металл. Они не раздевались, они сдирали с себя все — шелк, бархат, кожу, но это было не больно. Это было освобождение, свобода от тесных, душных человеческих оболочек. Когда их истинные формы выпрямились во весь рост, они встретились взглядами. В ее глазах все еще горел тот голубой огонь, теперь отраженный в его собственных. Он зарычал. Запрокинув голову, она завыла на луну, и он вторил ей.