Глава десятая, в которой Уильям Тавингтон начинает новую жизнь

Зимний сад особняка Дилейни. Утро. В воздухе витал тяжелый, сладковатый аромат тропических цветов — ночного жасмина и гелиотропа. В оранжерее, отапливаемой чугунными печами, было тепло и влажно, а за запотевшими свинцовыми стеклами окон снова пошел снег. Иней уже успел схватиться на стеклах; вдалеке, за чугунной решеткой сада, Уильям видел огни рождественских ярмарок. Он отхлебнул кофе и поставил фарфоровую чашку на блюдце со звоном. Он сверлил взглядом Зильфу, давая ей почувствовать его настроение. Она, как обычно, листала свежий номер «The Times», делая вид, что не замечает, каким колючим стал его взгляд. Настало время для утренней дуэли. — Почему ты до сих пор не ввела меня в курс финансовых операций «Дилейни Шиппинг»? — спросил он жестко. — Я достаточно показал себя в действии. Я имею право знать, что за игру ты ведешь. Зильфа посмотрела на дно своей чашки, в которой закончился кофе, перевернула ее и поставила на блюдце. Перелистнула газету. — У мужчин нет врожденной способности к математике и выдержке для подобных операций, — сказала она спокойно, даже немного устало. — Тебе это ни к чему. Уильям замер. Он ожидал насмешки, холодного отказа, даже угрозы. Но не этого — откровенно абсурдного заявления, так похожего на то, что он сам говорил о женщинах и во что верил до… до всего этого. Но это были они, а это был… он! Ее ответ был настолько нелеп, что на мгновение он лишился дара речи. И тогда Зильфа начала смеяться. Это не был ее обычный тихий, сухой смешок. Она хохотала, откинув голову с такой силой, что из ее высокой прически, уложенной по французской моде, посыпались шпильки, а смех резонировал под стеклянной крышей оранжереи. Ее плечи тряслись, а на глазах выступили слезы, которые она вытирала татуированными пальцами, кусая губу, будто не в силах сдержать новый приступ хохота. От ярости у Уильяма зазвенело в ушах. Он встал, отодвинув стул с таким скрежетом, что звук визжащих медных ножек, царапающих каменные плиты пола, заглушил ее хохот. У него в голове вспыхнула яркая, четкая картина: его руки, сжимающие ее бледную шею, ощущение ее хрупких позвонков под пальцами. Зильфа, все еще смеясь, взяла со стола плитку горького испанского шоколада и отломила кусочек. — Но если ты хочешь снова почувствовать кровь на зубах и погоню, — сказала она, все еще посмеиваясь, — то у меня есть поручение. Достойное великого мясника. — Ты предлагаешь мне работу, чтобы заполнить пустоту твоего чрева и нашего брака? — взорвался он первым оскорблением, которое пришло в голову. Это была ложь, и Уильям знал это, но Зильфа могла этого и не знать. Она могла и не знать, что даже если бы он узнал наверняка, что она никогда не родит ему наследника, не склонит головы, его желание к ней горело бы с той же силой, что и в первый день. Он ненавидел ее за эту власть над ним и искал способ причинить ей боль, как слепой, наносящий удары в темноте. Зильфа подперла подбородок рукой, продолжая жевать шоколад. — Любовь моя, муж мой, — сказала она с насмешкой, — с твоим количеством бастардов, разбросанных по всем колониям, вопрос наследников тебя волновать должен мало. К тому же, — она сделала небольшую паузу, давая словам просочиться, как яду, — я слишком ценна, чтобы тратить свое время на вынашивание твоего потомства. Ее пальцы, холодные и легкие, коснулись его руки. Он почувствовал резкое, почти физическое отвращение — и тут же, как нож в сердце, острое наслаждение. Ее ласка была похожа на прикосновение льда к обожженной коже, и он на мгновение закрыл глаза, борясь с ощущением этого абсолютного блаженства. — Ты должен будешь прибыть в Ливерпуль как раз в полнолуние, — прошептала она, наклоняясь и касаясь губами его ладони. Ее поцелуй был быстрым, как укус змеи. Затем она прижалась щекой к его руке, потираясь о нее с почти животной чувственностью, в которой сквозила абсолютная уверенность в своей власти. — И ты сам все увидишь.

***

Ливерпуль. Доки. Полнолуние. Небо над городом, ненавидимым Уильямом Тавингтоном, не было черным. Оно было залито густой, багровой мутью, будто гигантская рана разверзлась над миром, грозясь вот-вот пролиться кровью и гноем. Лунный свет, просачиваясь сквозь эту пелену, был не серебряным, а медным, ядовитым; он отбрасывал багровые тени, которые извивались на стенах складов, как змеи. Уильям стоял в доке №7, полном ящиков с сахарным тростником и тюков с хлопком-сырцом с такими узнаваемыми печатями. Воздух вибрировал от тишины, слишком густой, чтобы быть естественной. Он чувствовал, как что-то шевелится под его кожей, пытаясь вырваться наружу. Это было невыносимо — зуд, жар, ломота в костях. Все началось, когда на город опустились сумерки, и теперь, под светом полной луны, стало невыносимым — Мбеге пришлось силой тащить его сюда, а Уильям был слишком слаб и одолеваем чесоткой и спазмами, чтобы сопротивляться. Он сбросил с себя сюртук, затем рубашку, не в силах переносить прикосновение ткани к воспаленной коже, от которой на холодном воздухе валил пар. Он принялся отчаянно чесать грудь и предплечья и вскоре с ужасом почувствовал, как кожа на нем трескается. Не метафорически. С сухим, шелестящим звуком, похожим на рвущийся пергамент, старая кожа стала слезать с него лоскутами, обнажая то, что скрывалось под ней. Не кровь и мышцы, а новую плоть — темную, прочную, покрытую грубой черно-серебряной шерстью. Луна, эта медная дьяволица, освещала склад, обжигая лицо, с которого Уильям с рычанием сдирал ошметки кожи. Его кости хрустели, перестраиваясь, челюсть выдвигалась вперед — он упал на колени, не в силах больше поддерживать вертикальное положение. Он не кричал — он рычал, и голос его был полон такой древней ярости, по сравнению с которой его садистические порывы в зеленых драгунах казались детскими шалостями. Это была жажда. Жажда крови, плоти, разрушения. Эта жажда всегда жила в нем, но он был вынужден бороться с ней, подавлять, облекать в человеческие формы — в приказы, в казни, в сожженные фермы, все осторожно, все с оглядкой на свидетелей, начальство, закон. Теперь ей не нужны были оправдания. Она была чистой, неразбавленной, ураганом инстинкта, и — о, блаженство! — он наконец-то мог ее утолить. Его новые глаза, сверкающие в темноте, уставились на дверь склада. Оттуда доносились шаги и голоса сторожей, нанятых компанией. Они пахли страхом, потом и дешевым джином. Уильям присел на корточки, мышцы задних лап напряглись, как пружины. Слюна капала из пасти на грязный каменный пол, он хрустнул шеей, повел плечами, пробуя, как работают новые мышцы, и — ринулся вперед, навстречу своей первой, настоящей охоте.

***

Лондон. Кабинет Зильфы. Рассвет. Уильям ворвался в ее кабинет, чувствуя вонь, которая все еще исходила от его одежды, несмотря на то что он яростно оттирал себя в медном тазу в гостинице и злобно растирал шею и лицо надушенным платком в экипаже. Утром он едва смог застегнуть камзол и натянуть шелковые чулки, пальцы его не слушались — Мбеге пришлось одевать его, как ребенка, и этот дьявол совсем не церемонился; его, кажется, развлекала слабость Уильяма. Зильфа по своему обыкновению стояла у карты на стене, подколотой булавками, сложив руки за спиной, и разглядывала цепочку из красных оловянных флажков, которая в этот раз шла через Португалию. Он пересек комнату в три шага и схватил ее за горло, прижав к дубовым книжным шкафам. Его руки все еще дрожали, пальцы толком не сгибались, но его сил все равно хватило, чтобы прижать ее трахею. — Что ты со мной сделала? — проскрипел он; должно быть, так звучали прокаженные в приключенческих книжках, которые он читал в детстве. Из зеркала в позолоченной раме на него смотрел человек, но он знал, что это не так: он не был человеком. Зильфа не сопротивлялась. Она запрокинула голову, обнажив горло, и ее пальцы мягко, почти ласково, обвили его сжимающую руку. Ее кожа была прохладной под его горячими пальцами, и он снова спросил себя — а жива ли она вообще? А может ли живой человек все время иметь такую кожу, прохладную, похожую на кожу рептилии? Он оскалился, показывая ей зубы, из которых ему так и не удалось выковырять все мясные ошметки. — Что это за проклятие? — прошипел он, прижимаясь лицом к ее лицу. Зильфа смотрела на него без страха. Ее взгляд был полон темного понимания. — У меня не получается хорошо объяснять, — сказала она тихо, ее губы почти касались его. — Но у меня получилось показать. Ее свободная рука поднялась и коснулась его подбородка, провела по линии скулы, сжала челюсть, будто ища следы его ночных изменений. — Ты сам знаешь. Зачем спрашиваешь? Она замолчала, давая тишине впитаться в него, в каждый его мускул, в самое душу. Она наклонила голову и спросила — сдавленно, ведь его пальцы все еще сжимали ее трахею. — Если ты хочешь соврать, скажи мне, что ты несчастен. Я подарила тебе лучшую ночь в твоей жизни. В отместку он встряхнул ее, заставил захрипеть, напрягая бицепс, заставил ее оторваться от пола — носки ее атласных туфель беспомощно заскребли по полированному паркету. — Ты подаришь мне ночь еще лучше, — прорычал он ей на ухо. — Сегодня же. Она была, конечно, права. Но у ее правоты была своя цена.