Часть 3

      Они сидели в гараже, разбирая магнитолу, снятую с «девятки». Воздух был густой от запаха бензина, махорки и пота. Зима, вытирая руки о засаленные штаны, не глядя на Турбо, бросил как бы между прочим:       — Кстaти, я встpечаюсь. С девушкой.       Он не ожидал бури эмоций. Возможно, кивок, одобрительный хмык. Зиме просто хотелось поделиться этим радостным фактом со своим лучшим другом. Турбо был его человеком, братом по улице. Соперничество за девушек между ними если и было, то оставалось на уровне беззлобных подначек. Зима не видел в нем угрозы — Турбо был ветром, который сегодня дул в одну сторону, а завтра в другую.       Но реакция Турбо оказалась неожиданной. Он отложил отвертку, и его лицо, обычно расплывавшееся в ухмылке, стало вдруг серьезным, заинтересованным.       — Серьезно? А кто она? С нашего района?       — Hет, — Зима помотал головой, поднимая взгляд. — Из центpа. Учится. Аминой зовут.       Имя прозвучало, как выстрел, паразивший Турбо. Парень замер на секунду, а потом медленно, очень медленно расплылся в широкой, но какой-то странной, напряженной улыбке.       — Амина? Не может быть... Неужели, та самая? С русыми волосами, глазами зелеными, ростом вот так? — он показал рукой чуть ниже своего плеча.       Зима почувствовал, как в животе похолодело. Он кивнул, не в силах вымолвить хоть что-то в ответ.       — Да это ж та самая Амина, с нашего старого двора! — Турбо мгновенно оживился, но в его оживлении была какая-то фальшивая нота. — Мы с ней, можно сказать, вместе выросли! В песочнице вместе играли, за ручку в садик ходили. Пока мы не переехали... — он вновь принял сидячее положение, вытирая руки и кладя тряпку на железный стол. — Ох, и девчонка была... Огонь.       Он посмотрел на Зиму с новым, оценивающим взглядом, в котором читалось неподдельное удивление и... что-то еще. Что-то колкое.       — Нифига себе, Зима, подкатил к такой. А я и не знал, что ты на таких специализируешься. Мы с ней, бывало, целыми днями пропадали. Очень мы с ней... близки были.       Слово «близки» он произнес с особым, нарочитым акцентом. И именно в этот момент в Зиме что-то щелкнуло. Это была уже не дружеская беседа. Это было заявление. Маркировка территории. Внутри у Зимы все закипело. Раньше он видел в Турбо просто болтуна, бабника. А теперь этот бабник оказался человеком из прошлого Амины. Его Амины. Человеком, который знал ее, когда она была маленькой, который, возможно, и правда держал ее за руку. И эта мысль резанула его с неожиданной силой. В его голове тут же всплыл образ: Турбо, громкий и уверенный, рассказывает Амине какие-то их общие детские истории, а она смеется. Смеется над их воспоминаниями.       — Hу и что? — резко, сквозь зубы, выдавил Зима. Его собственная картавость, обычно тщательно скрываемая, прорвалась наружу, делая его голос злым и сдавленным. — Пpошлое дело.       Турбо лишь усмехнулся, поднимаясь и хлопая его по плечу. Слишком сильно. Слишком... По-братски. Будто не замечая напряжение Зимы. — Конечно, прошлое. Не кипятись. Просто приятно, что старые друзья не теряются. Надо будет как-нибудь встретиться втроем, вспомнить былое. Он ушел, оставив Зиму одного в пропитанном маслом воздухе гаража. Вахит стоял, сжимая кулаки, и впервые с той самой детской драки чувствовал не просто злость, а глухую, животную ревность. Его друг только что провел невидимую, но очень четкую черту. И Зима оказался по ту сторону баррикады. Со своим дурацким мурлыканьем и мыслями, которые он не мог высказать. А за чертой, в самом центре, был он — не чужой, опытный, тот, кто пришел на готове.       И он был прав. Уже через пару дней Турбо, словно невзначай, спросил: «Слушай, а когда Амина из училища выходит? Хочу старую знакомую поздравить с чем-нибудь». Отказать без причин значило показать свою неуверенность, свою ревность. Сказать «да» — подписать себе приговор. Зима нехотя буркнул время, надеясь, что Турбо забудет.       Но Турбо не забыл. Он появился у училища с развязной улыбкой и букетом дешевых гвоздик, который смотрелся на фоне его выпендрежа дико нелепо, но для Амины, наверное, казался галантным жестом.       Сам Вахит прислонился к холодной стене кирпичного здания культурно-просветительного училища. В кармане куртки зажата заветная пачка сигарет. Он обещал Амине бросить. Искренне пытался. Но, когда нервы сжимались в тугой комок, сигарета была единственным, что хоть как-то возвращало почву под ноги.       Он с наслаждением затянулся, выпуская дым в прохладный воздух, и тут же поймал себя на предательской мысли: «Трубо бы так не стал делать. Трубо бы щелчком добыл огонь из золотой зажигалки, сделал бы это с таким флером бравады, что все окрестные девчонки ахнули бы».       Зависть и ревность — гадкие, едкие чувства, разъедавшие его изнутри. Турбо был всем: плечистым, громким, с идеальной речью, умевшим пускать пыль в глаза. А он, Вахит, на его фоне — серая моль. Худощавый, неказистый, да еще и с этим дурацким дефектом. Зима никогда бы не признался вслух, что его гложет эти различия. Они с Валерой сразу же подружились в «Универсаме», никто не мог их разнять, разве что личные комплексы Вахита, которые он искреннее пытался затушить внутри себя. Но... С каждым упоминанием Амины из уст Турбо мысли, словно дятлы, долбили черепную коробку Зимы, вызывая ужасную мигрень, которую заглушающала затяжка сигаретного дыма.       — Это тебе, чтобы ты цвела и пахла, как эти цветы, — с широчайшей улыбкой на губах Турбо протянул небогатый букет гвоздик.       — Спасибо, — смущенно улыбнулась девушка, рассматривая сначала Валеру, а после — угрюмого Вахита, успевшего уже выкинуть бычок в сторону.       Неловкость повисла в воздухе. Амина инстинктивно искала спасение в знакомом лице. Она шагнула к Вахиту, намереваясь на быстрый, легкий «приветственный» жест — может, коснуться руки, может, просто встать рядом.       Но Вахит опередил ее. Он не видел дружеского жеста. Он видел угрозу за своей спиной в лице ухмыляющегося Турбо и этот дурацкий букет в руках у Амины. Им двигал чистый, животный инстинкт пометить территорию. Он шагнул навстречу, не давая ей остановиться, и обхватил ее одной рукой за талию, а другой — за плечо, крепко, почти грубо, прижав к себе. Парень опустил подбородок ей на плечо, и его взгляд поверх ее головы был направлен прямо на Турбо. Взгляд был тяжелым, немым, но предельно ясным: «Моя. Не тронь».       Амина на секунду замерла от неожиданнвх объятий, затем расслабилась, и даже слегка прижалась щекой к его прикрытому воротником шее. Для нее это был просто порыв, может, даже милый в своей неловкости. Она совершенно не видела его глаз.       Но Турбо видел. И его улыбка стала чуть уже, чуть напряженнее. Он понял сообщение. И ответил на него своим способом. Как обычно.       — Ну, вы прямо не разлей вода! — громко рассмеялся он, разбивая напряженную тишину. — Прямо картинка для открытки. Слушайте, а не махнуть ли нам в кафешку поблизости? Выпьем чаю, я угощаю. Вспомним старые времена, — он бросил этот последний ядовитый крючок специально, глядя на Зиму.       Амина осторожно освободилась из объятий Вахита, но не отошла, оставаясь у его плеча.       — Я не против, — сказала она, поднимая глаза на Вахита. В ее взгляде был вопрос и легкое ожидание. Она хотела, чтобы это было нормально, чтобы ее давнейший друг и Зима нашли общий язык.       Вахит хотел отказаться. Рычал внутри от этого предложения. Но сказать «нет» сейчас значило бы показать Турбо, что он боится этой встречи, что ревнует. А признать свою слабость перед ним он не мог. Он кивнул, коротко и сухо.       — Давай.

***

      Амина, уже сидя за столиком в тесной кафешке, увлеклась рассказом про какого-то французского поэта. Ее глаза горели, жесты были плавными, но полные раскованной энергии. Вахит же молча, с каменным лицом, водил ложкой по давно остывшему чаю. Каждый взрыв хохота Турбо, каждое его громкое слово были для него пыткой.       И вот Турбо, наконец, удалился в сторону туалета. Повисла тягостная пауза. Амина прислонилась к Вахиту, ее плечо коснулось его лопатки.       — Вахит, что-то случилось? — обеспокоенно посмотрела она его.       Парень резко дернул плечом, отодвигаясь. Ему не хотелось отвечать. Не хотелось говорить вообще. Потому что сейчас, в его голове, любое его слово — это «мурлыканье», жалкое и неуверенное, а в памяти еще звенел громкий, чистый голос Турбо.       «Он лучше, — настойчиво стучало в висках. — Во всем. И говорить умеет, и шутить, и смешить. А ты что? Ты — молчок с дефектом».       — Да ничего не случилось, — пробормотал он, намеренно выбирая фразу без «р», но даже слово «ничего» вышло у него каким-то сдавленным, неестественным. Он почувствовал, как знакомый предательский жар покрывает его шею и щеки.       — Нет, что-то точно произошло, — она настойчиво продолжила допытывать ответ.       Он поднял на нее взгляд, полный немого упрека и боли. И тут сорвалось. Фраза, которую он не планировал произносить, полная тех самых ненавистных букв.       — Пpосто интepecно, кaк ты c ним тaк бойко pазговapивaeшь, — выпалил он, и каждая «р» прозвучала для него как уродливый приговор. Он тут же сжался внутри, ожидая увидеть на ее лице хотя бы тень насмешки или неловкости.       Но Амина лишь внимательно посмотрела на него, и в ее глазах вспыхнуло понимание. Она не засмеялась. Не смутилась. Она обворожительно улыбнулась.       — А, так вот в чем дело, — прошептала она. Она все же прижалась и накрыла его тыльную сторону руки своей ладонью. — Я с ним болтаю, Вахит. А разговариваю — с тобой. И твое «мурлыканье» мне в тысячу раз дороже всех его громких слов. Понял меня, котенок? — девушка мягко коснулась своей рукой его щеки, направляя его лицо к своему.       Вахит даже не успел выдохнуть или что-то сказать, когда мягкие губы девушки накрыли его, холодные и потрескавщиеся от мороза.       Для Зимы мир перевернулся. Он не отвечал сначала, застыв в ошеломлении. В его ушах перестал звенеть голос Турбо. Исчезла горечь, зависть, едкий дым кафе. Осталось только мягкое и долгожданное прикосновение, согревающее его изнутри, и легкий, знакомый запах ее кожи, смешанный с ароматом чая.