Часть 2

      — Амина, — автоматически выдала она. И тут же закусила губу, будто пожалев, что назвалась.       Еще одна тягучая пауза повисла в морозном воздухе. Вахит наконец разжал пальцы, отпуская ее руку, но не отступая. Она потерла предплечье сквозь пальто, не отводя от него взгляда — изучающего, недоверчивого.       — Слушай, — начал он, снова засовывая руки в карманы и глядя куда-то мимо ее плеча. Говорить было невероятно неудобно, то ли из-за боли в теле, то ли из-за переживаний, накрывающих Зиму с головой. — Я вчеpа... Я не хотел тебя напугать. Hормальных людей я не трогаю.       «Нормальных», — слово повисло между ними, как обвинение. «Я — ненормальный. Ты — нормальная. Мы с разных планет», — в глубине души он и сам это понимал.       — Это они на меня напали первыми, — добавил он, словно оправдываясь, и тут же возненавидел себя за эту слабость. «Смотрящие» не оправдываются.       — Я видела, — тихо сказала Амина. Она все еще стояла насторожившись, но страх в ее глазах понемногу отступал, уступая место тому самому любопытству, которое Амина в себе ненавидела. — Спасибо, еще раз. Я... — повернув голову назад, девушка стушевалас — Мне правда надо идти.       Она сделала шаг в сторону, и на этот раз Вахит не стал ее хватать. Он лишь кивнул и, к своему собственному удивлению, пробормотал:       — Я пpовожу. До выхода из паpка. Чтобы... чтобы те двое, если вновь появятся, не напали, — пытался он придумать хоть какой-то предлог. Эта ситуация явно была выдуманной, так как Вахит прекрасно осознавал, что теперь эти гопники ни за что не тронут ее.       Амина хотела было отказаться, но взгляд ее скользнул вглубь темной аллеи. Она коротко и деловито кивнула. Гордость-гордостью, а страх за собственную жизнь — выше.       — Хорошо. Только... не рядом.       Они пошли. Не вместе. Он — на шаг сзади и слева, как тень, как охрана. Молча. Зима чувствовал каждое ее нервное движение, будто пальцами мог схватить эту натянутую атмосферу между ними, что висела в воздухе, как Дамоклов меч. Его мозг лихорадочно искал темы, но все они казались идиотскими. Спросить про учебу? Бред. Будто он над ней допрос собирается устраивать. Рассказать что-то о себе? О чем? О вчерашней мясорубке на Хади-Такташ? «Идеально».       Они миновали темный участок, вышли к освещенной дорожке, ведущей к выходу. И тут Амина, не оборачиваясь, спросила, сама того не ожидая:       — А тебе не больно ходить? Ты... ты весь синий.       Вопрос был настолько неожиданным и простым, что Вахит сбился и чуть не поскользнулся на льду, покрытым белым снегом.       — Hет, я... — соврал он, желая добавить хоть часть правды. Он поморщился. Пацаны так не делают. — Пустяки. Всего лишь кожу растянул, — усмехнулся он.       И снова эта чертова «р». Вахит застыл на месте, выжидая должной реакции, что обычно следовала от людей, которые отчетливо слышали его картавость. Будто те разы до этого были незначимыми — диалог вели, успевать уловить подбираемые слова было трудно. А сейчас между предложениями стояла пустота, в которой так легко было увидеть все, что пожелаешь. Сейчас он с удовольствием отрезал бы себе язык. Но Амина молчала. Она ничего не заметила или просто сделала вид.       — Ладно, — сказала девушка, когда ворота парка остались позади. На улице было светлее, людно. Она обернулась к нему, и в свете фонаря он увидел, как она его разглядывает — не как чудовище, а как интересную, сложную загадку. — Спасибо за... сопровождение.       — Hе за что, — тихо буркнул он.       Она постояла еще секунду, будто что-то обдумывая. Потом нерешительно ткнула подбородком в сторону.       — Я... Мне в ту сторону, — Амина потупила взгляд, пытаясь побыстрее слинять отсюда. — Ну... пока, Вахит, — с какой-то вопросительной интонацией сказала она, но после сама себе кинув, нервным шагом направилась домой       Зима продолжал стоять и смотреть, как ее фигура растворяется в вечернем потоке людей, и чувствовал странную смесь облегчения и досады. Она ушла. Но она сказала «пока». Не «прощай». Слабый аргумент для лелеяния надежды, но Зиме было все равно.       Пытать надежды — значит быть слабым. Значит верить в лучшее. Вахит не был слабаком. Когда ожидаешь худшего, то снисходительность всего грядящего не так уж и сильно бьет под дых.

***

      Вахит стоял у педагогического училища, нервно переступая с ноги на ногу. Прошло уже несколько дней с их последней встречи, а Зима уже ощущает острую необходимость увидеть ее. Хоть мельком, краем глаза. Это было какое-то ужасное наваждение, которое никак не хотело уходить из головы. Он ловил себя на том, что в самый неподходящий момент — во время разговора со «скорлупой», во время дележа денег — в разуме всплывало ее лицо: испуганное, потом изучающее, и эти губы, выдавшее его имя. Парень злился на себя. Это была слабость. Трещина в его недавно только крепкой броне.       Закуривая очередную сигарету, Вахит уставился на горизонт. Скоро отсюда должна выйти Амина, в своей студенческой форме. Парень ни за что не признается, что все это время следил за ней. Узнал ее маршрут, расписание. Да он чувствовал себя одержимым! Все это было унизительно для его статуса. Он был как голодный пес у чужой помойки, и от этой мысли становилось еще противнее. Подумать только — уважающий себя «смотрящий». Не последний пацан по званию на районе. А занимается такой несуразной ересью.       Двери училища распахнулись, и наружу хлынул поток. Вахит напрягся, отбросил окурок и замер, стараясь выглядеть как можно более невинно и случайно. Его сердце колотилось с дурацкой силой.       И вот она. Не одна. Рядом с ней шла подруга, и они о чем-то живо спорили. Амина жестикулировала, улыбалась, и этот смех долетел до него сквозь уличный шум. Зима почувствовал укол в груди. В этот момент он осознал, что Амина жила своей жизнью, — обыденной, светлой — и он был здесь посторонним, темным пятном на фоне, которое может запятнать ее «нормальность». Но отступать Зима не планировал. Он всегда добивался всего, чего хотел.       — Опять спешишь? — произнес он, когда она с подругой прошли мимо поодаль, и его голос прозвучал хрипло от выкуренных сигарет.       Амина вздрогнула, подняла голову, поворачиваясь. Увидев его, она не отпрянула, как в прошлый раз. На ее лице мелькнуло сложное выражение: удивление, досада, а потом — что-то вроде усталого понимания.       —Ты... ты что, дежуришь тут теперь? — спросила она без предисловий. Прямо. Как он и подозревал, она была не из робких. Прямолинейная. Не боится зубы скалить о других и десна показывать, если понадобится. Лишь бы правосудие восторжествовало. Такая Амина ему еще больше начинала нравится.       — Амин, все хорошо? — трогая за плечо, встряла в их диалог подруга — Катя, с подозрением разглядывая Зиму с ног до головы. Ее взгляд скользнул по его синякам на лице, по стойке, по рукам, засунутым в карманы. Этот взгляд был как щуп, пытающийся определить степень опасности.       — Да, все в порядке, — быстро сказала Амина, стряхиваясь от прикосновения подруги, но ее голос прозвучал неестественно высоко.       — Ты не лезь не в свое дело, — грубо произнес Вахит, даже не глядя на Катю, его взгляд был прикован к Амине. Он сказал это не для того, чтобы унизить подругу, а просто чтобы избавиться от помехи. В его мире так и решались вопросы — прямо и без церемоний.       Катя вспыхнула, пальцы сжала в кулаки и разжала, но Амина перехватила ее правую кисть, сдерживая безрассудный, необдуманный порыв.       — Кать, все нормально. Это... знакомый. Погуляй без меня, ладно? — ее тон был мягким, но в нем звучала просьба, граничащая с приказом.       Подруга недовольно надула губы, еще раз бросила колючий взгляд на Вахита, и, тряхнув плечами, будто скидывая всю злость, ушла, периодически оборачиваясь, переживая за подругу.       Когда Катя скрылась за углом, Амина резко повернулась к Вахиту. В ее глазах уже не было сопереживания — в нем горело неприкрытое раздражение.       — Ты вообще понимаешь, как разговариваешь с людьми? — выпалила она. — Это моя подруга, а не твоя «скорлупа»!       Слово «скорлупа», вылетевшее из ее уст, прозвучало странно и неуместно, будто она намеренно использовала его жаргон, чтобы донести свою точку зрения. Вахит поморщился. Ей не подходит это слово. И, резко словив себя на мысли, что он не хотел бы никогда больше слышать подобного от нее, он легко кашлянул, пытаясь загнать эту чушь куда поглубже в подсознание.       — Она сует нос, куда не надо, — пробормотал он, отводя взгляд. Его собственная грубость теперь казалась ему неуклюжей и глупой.       — А ты суешься в мою жизнь без приглашения! — парировала Амина, повышая голос. Несколько прохожих обернулись. — Ты стоишь тут, как столб, следишь за мной! Это жутко, Вахит!       Ее слова ударили точно в цель. «Жутко». «Следишь»... Каждое выражение было словно нож. Зима стоял, сжавшись внутри, чувствуя, как по щекам разливается жгучий стыд, который всегда бесил его. Она выставила его на свет, обнажила все его уродливые, навязчивые методы. И была абсолютно права.       Вахит молчал. Не мог найти слов для оправдания, потому что оправдываться было нечем. Он просто хотел ее видеть. И этот простой, животный порыл обернулся для нее кошмаром.       Какая же глупость. Каким же глупым был он.       Амина, видя его молчание и внезапную подавленность, стушевалась. Гнев стал спадать, уступая место привычной для нее в его присутствии смеси жалости и досады.       — Слушай, — сказала она уже тише, почти устало, все еще держа дистанцию. — Я не... Я не хочу, чтобы ты меня пугал. Или моих друзей...       — Я не хотел пугать, — перебил он, и голос его, всегда такой твердый и серьезный, прозвучал сдавленно. Он смотрел на тротуар под ногами, на свои потертые ботинки. — Я... Я лишь... — и все дельные слова вдруг затерялись.       Он замолчал. Не мог сказать «соскучился». Не мог сказать «не могу не приходить». Это прозвучало бы как признание в слабости, в одержимости. А он уже и так чувствовал себя униженным, как никогда.       — Ты...? — приподняла она бровь, ожидая продолжения.       — Я хотел тебя увидеть, — вырвалось у него наконец.       Он поднял на нее взгляд, готовый к самому худшему — к брезгливой усмешке, к ледяному «отстань», к тому, что она развернется и уйдет навсегда, подтвердив все его страхи о том, какой он уродливый и ненормальный.       Амина не засмеялась. Она замерла, и в ее глазах что-то изменилось. Гнев окончательно погас, уступив место чему-то более сложному. Она смотрела на него так, словно видела впервые — не грозного парня с синяками, а... испуганного мальчишку, который не умеет просить по-другому.       — И что, — спросила она, и ее голос потерял всякую колючесть, став просто усталым, — теперь ты будешь каждый день тут маячить? Как пугало огородное?       Это не было насмешкой. Это был вопрос. Прагматичный и спокойный.       Вахит лишь пожал плечами, снова глядя в сторону, не решаясь взглянуть на Амину.       — Если скажешь, что не надо... то не буду, — четко дал он выбор.       Хотелось себя прибить на месте. За эту халантность. За то, что вновь дал себе возможность поверить в лучшее. Конечно, она скажет «не надо». Кто в здравом уме захочет такого, как он, рядом? Да и тем более, он явно ее не послушает.       Амина вздохнула. Тот самый, уже знакомый ему, тяжелый вздох человека, который устал бороться с неизбежным.       — Ладно, — сказала она. Слово прозвучало как капитуляция, но не перед ним — перед абсурдом всей ситуации. — Но если уж приперся... проводи. Только на этот раз не сзади. И... и извинишься перед Катей, когда увидишь. Четко и ясно. Понял?       Это был не компромисс. Это был белый флаг, поднятый на ее условиях. Но для Вахита это прозвучало как помилование. Он кивнул, слишком быстро, почти по-детски наивно.       — Понял, — сдержал он рвущуюся наружу улыбку.       И ситуация повторилась — они снова пошли. Но на этот раз рядом. Шаг в шаг. Молчание между ними было уже не враждебным, а каким-то общим, усталым, будто они оба прошли через небольшую, но изматывающую битву.       Именно в этот момент, когда напряжение наконец спало, а Вахит, окрыленный тем, что его не прогнали, на секунду забылся, это и случилось. Амина, глядя прямо перед собой, вдруг сказала что-то смешное про своего невыносимого преподавателя педагогики, который вечно путал имена. И Зима, не удержавшись, хрипло фыркнул в ответ:       — Да уж, пpямо хоpошо пpидумал... С таким и детей пугать можно.       Он произнес это и тут же заткнулся, будто ему в рот насыпали песка. «Прямо», «хорошо», «придумал». Целый набор. Его лицо исказила гримаса чистейшего ужаса. Вахит смотрел на Амину, ожидая увидеть в ее глазах ту самую насмешку, брезгливость, хоть каплю того отвращения, которое он всегда чувствовал к себе в такие моменты.       Амина остановилась. Повернулась к нему. И в ее глазах не было ничего из того, чего он боялся. Там было живое, яркое, почти научное любопытство. Она прищурилась, как будто пытаясь лучше рассмотреть или расслышать что-то.       — Подожди-ка, — сказала она тихо, почти про себя. — Господи, ну точно! Как же раньше этого не заметила... — ее лицо осветила улыбка — искренняя, неподельная.       Вахит впал в ступор. Он просто стоял, парализованный, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Вот оно. Приговор. Она все поняла. И видит сейчас его перед собой — настоящего, ущербного. Не подбирающего каждого слова наперед.       — Боже.       Усмешка прозвучала почти оглушительно, заставляя поднять глаза. В считанные секунды земля во второй раз ушла из под ног. На чужом лице не виднелось ни намека на отвращение и злобу. Оно было чистым, а реакция Амины, смесь улыбки и детского восторга в глазах, заставили и вовсе еще сильнее свести брови к переносице.       — Вахит, да это же... — она все еще не могла поверить в происходящее, еще больше веселясь от реакции Зимы. — Это же мило. Прямо как... как будто ты мурлычешь. Ты слышал, как котята мурлычут?       Он смотрел на нее, не в силах вымолвить хоть что-нибудь. Его мир, вся его система координат, где картавость была клеймом и позором, в этот момент перевернулась с ног на голову. Его позор стал в ее глазах... особенностью. Нежностью. Их маленькой тайной.       И Вахит понял, что проиграл. Окончательно и бесповоротно. Не ей. Самому себе. Потому что теперь этот звук, который он ненавидел, навсегда будет связан с ее улыбкой. И от этого внутри что-то сжалось и разом распустилось.