Часть 2. Доступ разрешён

***

Хёндэ тормозит у массивных ворот двухэтажного особняка Чу. Юнги тяжело выдыхает: там ли он ищет? Причастен ли этот Сондже к убийству или эти звонки — случайное стечение обстоятельств? Возможно, священник был другом семьи. Или сам Сондже был глубоко верующим. Рой мыслей кружил в голове следователя, но делать было нечего. Он неторопливо вышел из машины, поставил машину на сигнализацию и нажал на звонок, висящий на воротах. Ответ последовал не сразу, но всё же шуршание по ту сторону послышалось. — Добрый день, особняк Чу. — Ответил женский голос. — Добрый. Меня зовут Мин Юнги, я старший следователь из Сеульского национального отдела. — Он показывает удостоверение в камеру. — Хотел бы задать пару вопросов, опрашиваю ваш район. Немного соврал, чтобы точно впустили. Секунда — и ворота отворились с характерным писком электронного замка. Двор особняка ухожен. Аккуратно подстриженные кусты, ровная дорожка из натурального камня, фонари по периметру — не похоже, что владельцы совсем пропащие. Но информация, полученная от Чонгука, заставляет сомневаться. Юнги вежливо вытирает обувь о коврик у входной двери и нажимает на звонок. Двери открывают сразу. На пороге стоит женщина: лицо морщинистое, уставшее, в тёмно-синем длинном платье с аккуратным воротом из белого кружева. В руках бокал, судя по цвету — с виски. — Здравствуйте ещё раз, я Чу Бокхи. Чем могу вам помочь? Чу Бокхи — дочь Сондже. Мысль сразу возникает в голове. — Хочу задать пару вопросов, это очень поможет следствию. Вы не против? — Была бы против — не впустила бы. Пройдёмте в гостиную. Юнги кивает и следует за женщиной. В доме слегка пахнет сыростью — такой запах бывает в старых особняках, где редко проветривают комнаты. Интерьер мрачноват: тяжёлые портьеры на окнах, тёмное дерево на стенах, старые масляные картины в массивных рамах. Создаётся ощущение, что он очутился в каком-то средневековом замке, где время остановилось лет сто пятьдесят назад. Коридор хорошо освещён, а на подходе к большой гостиной уже слышны мужские голоса. Он входит в комнату и в глаза сразу бросается массивный стол, за которым сидят два мужчины. Один явно не заинтересован в разговоре, листая что-то в телефоне с отсутствующим видом. Другой бубнит что-то под нос, агрессивно тыкая кнопки на пульте, направляя его к огромному телевизору на стене. На самом столе что-то похожее на закуску. Тарелка с сырами, какие-то рыбные кусочки, всё раскидано по тарелкам, а что-то прямо в упаковках. Рядом красуются пустые бутылки из-под пива разных марок и цветов, как будто здесь вчера была пьянка, которую никто не убирал. Из наблюдений мужчину вырывает голос Бокхи. — Простите, у нас немного не прибрано. — Женщина указывает на мужчину с бутылками. — Это мой брат Джувон, но все зовут его просто Джей. А это мой сынок Хёксу. Оба из семейства поднимают взгляд на Юнги. И у следователя неприятно щемит в груди. Атмосфера давит, как бетонная плита. Взгляды липкие, грязные, пьяные — будто он не в особняке наследников корпорации, а в каком-то притоне. Джей явно пил с самого утра: волосы сальные, лицо блестит, кожа жирная, на вороте белой майки засохли пролитые капли пива. Сын выглядит получше — видно, что молодой, но взгляд такой же мерзкий, как у дяди. Что-то в нём скользкое, неприятное. Он смотрит на Юнги так, будто оценивает: докуда можно дотянуться и что можно стащить. — Не извиняйтесь, я ведь без предупреждения. — Юнги старается держать голос ровным, хотя внутри всё сжимается. — Мне хотелось бы задать пару вопросов господину Сондже, касательно его знакомого. Все трое замерли. — Сондже… — Бокхи медленно ставит бокал на стол. — То есть папа… Скончался два дня назад. Юнги прошибло, словно током. Он не ожидал такого поворота. Тело на секунду деревенеет, а в голове щёлкает тревожная мысль: двое умерших за несколько дней. И священник, и глава семьи. — Скончался два дня назад? — переспрашивает он, собираясь с мыслями. — Примите мои соболезнования… Честно говоря, я опешил. — Тромб, — констатирует Бокхи спокойно, даже буднично. — Было очевидно, возраст уже не маленький. — Меньше надо было кувыркаться с сиделками, блять, — подаёт голос Джей, не отрываясь от телевизора. — Тупая сука свела отца в могилу. — Прекрати, Джей. Не выражайся при людях, — прерывает брата сестра, её голос полон строгости. О ком идёт речь? Сондже мёртв, значит, связь со священником два дня назад была ещё до смерти. Юнги мысленно ставит зарубку: проверить даты. — Я задам пару вопросов, — говорит он. — Не хочу вас задерживать. Он залезает в карман куртки, нащупывает маленький диктофон и незаметно нажимает на запись. Потом вешает его на воротник джемпера — выглядит как маленький микрофончик, обычно никто даже не обращает внимания. — Вам знаком человек по имени Юн Ильсан? В комнате воцаряется густая, тяжелая тишина. Брат с сестрой задумались, на их лицах нет испуга, только попытки вспомнить. Слышно даже, как где-то за стеной, кажется на кухне, упали тарелки. Звук резкий, неестественно громкий в этой тишине. — Юн Ильсан… — Бокхи медленно качает головой. — Нет, такого имени я не слышала. Даже среди соседей. — А ваш отец не упоминал об этом человеке? — Юнги делает шаг ближе к столу. Он чувствует себя неуютно, будто здесь слишком тесное пространство для троих малознакомых людей, слишком кислый запах перегара, слишком тяжёлые взгляды. Он не боится, нет. Но внутри разрастается липкое, противное чувство, будто он влез в чужую грязную постель. — Возможно, Ильсан был другом. Ваш отец был верующим? Посещал церковь? Бокхи усмехается. — Отец? Верующим? — она берёт бокал со стола и делает глоток. — Нет, следователь. Мой отец верил только в деньги и в свою строительную компанию. Церковь его никогда не интересовала. — А в последние годы? — не сдаётся Юнги. — Болезнь, возраст… иногда люди приходят к вере на склоне лет. Джей поднимает голову. Смотрит на Юнги с каким-то пьяным любопытством, будто тот забавная зверушка. — Слышь, а твой Ильсан — это тот, которого убили? По телеку сказали, священника какого-то грохнули, — голос у Джея очень хриплый. — Думаешь, наш старик причастен? Так он уже того, — он проводит пальцем по горлу. — Сдох. Даже если причастен — не допросишь. — Джей, заткнись, — Бокхи бросает на брата холодный взгляд, но тот только отмахивается. — Чего? Человек работает. Думает. А старик наш действительно последние годы никуда не выходил. Взаперти сидел в своей комнате. Сиделка эта… — он кривится, как от зубной боли. — Ю Раим. Она за ним ухаживала. Та еще стерва, между прочим. Отца к рукам прибрала. — Сиделка? — Юнги цепляется за новую информацию. — Вы сказали, она свела отца в могилу. — А разве нет? — вдруг подаёт голос Хёксу. Молодой парень смотрит исподлобья, и в его взгляде что-то пугающее, не такая пьяная тупость, как у дяди, а злоба. — Дед был еще крепким мужиком. А как эта появилась — через полгода уже на ногах стоять не мог. Таблетки какие-то подмешивала, небось. — Господин Хёксу, я не за этим пришёл, — Юнги старается быть аккуратным. Семейка напоминает осиное гнездо: тронь одно, разозлятся все. — Просто выясняю обстоятельства. Ваш отец, господин Сондже, он совсем не выходил из дома в последнее время? Мог он, например, посещать церковь или встречаться с кем-то из религиозных деятелей? — Нет, — Бокхи отрезает коротко. — Он почти не вставал с постели последние полгода. Только сиделка, я и брат. И сын иногда заходил. — Она кивает на Хёксу. — Никаких церквей. — А телефонные звонки принимал? — Юнги аккуратно подбирается к главному. — Батя плохо слышал в последнее время, — Джей пожимает плечами. — Мы почти не звонили ему. Если нужно было что-то, ходили в его комнату сами. Если он не закрывался там с этой блядью. Ещё и гляди его к убийству припишут. — Джей! — Бокхи вскрикивает. — А что? — Джей вдруг оживляется и садится ровнее. Глаза у него мутные, но голос становится громче. — Может, этот следователь прав? Может, у нашего папаши действительно были дела с какими-то попáми? Только мы не знали? — Прекрати, — голос Бокхи становится жёстче. — А ты не командуй! — Джей встаёт из-за стола, шатаясь. — Ты, сестричка, всегда думала, что ты самая умная. А папа тебя даже в совет директоров не пустил! Как и меня, между прочим! — Дядя, сбавь обороты, — подаёт голос Хёксу, но в его тоне нет желания успокоить родственника, он как будто смотрит не очень интересное кино. — А ты молчи! — Джей оборачивается к нему. — Ты вообще ничего не получишь, понял? Ни-че-го! — А кто получит? — вдруг усмехается Хёксу. — Ты? Ты себя в зеркало видел, дядя? Ты ж проснуться не можешь без банки пива. Ты бы всё просадил за месяц, болван. — Заткнитесь оба! — Бокхи повышает голос, и в нём звенит что-то неприятное, истеричное. В гостиной становится неуютно. Юнги чувствует, как по спине ползёт холодок. Атмосфера в комнате накаляется, будто вот-вот что-то взорвётся. — Суд всё решит! Суд, понятно? Там разберутся, кого этот старый дурак хотел облагодетельствовать и кто его охмурил! — О, заговорила! — Джей тычет в неё пальцем. — А кто говорил, что мы не будем выносить сор из избы? — Я и не выношу, — Бокхи уже не скрывает злости. — Но факт остаётся фактом. Эта… — она замолкает, переводит взгляд на Юнги, будто вспоминает, что он здесь. — Извините, следователь. Семейное. — Мы, кажется, сорвали дяде поминки, — тихо, издевательски говорит Хёксу. — Дед был бы в восторге. — Да сколько можно?! — Бокхи ударяет ладонью по столу. Бутылки звягают, одна падает и с глухим стуком катится по полу. Тишина накрывает комнату с новой силой. Юнги понимает: пора уходить. Он не выяснил ничего, кроме того, что семья Чу ненавидит друг друга и кого-то ещё — какую-то женщину, которая «охмурила» старика. Возможно, речь о сиделке. Возможно, о ком-то другом. Спрашивать сейчас — значит раздуть огонь, который и без того уже вышел из-под контроля. — Благодарю за уделенное время, — говорит Юнги ровно, делая шаг к выходу. — Соболезнования вашей семье. Позволите откланяться? Бокхи кивает, не глядя на него. Она смотрит в стену, сцепив пальцы в замок. Джей стоит посреди комнаты, тяжело дыша. Хёксу снова уткнулся в телефон, но краем глаза наблюдает за следователем. Юнги выходит из гостиной. Спиной чувствует три пары глаз, которые провожают его до двери. В коридоре он выдыхает — воздух здесь свежее, не такой спёртый и пропитанный злостью. Сумасшедший дом. Не иначе.

***

Вечер Юнги проводил уже дома. Оставаться в душном отделе не было никакого желания — воздух там к вечеру становится таким густым, что можно ножом резать, и даже кофемашина, кажется, вздыхает с облегчением, когда он уходит. Да и вообще — у него был законный выходной, который исчез куда-то по вине… да чёрт его знает, по чьей именно. Звонок Намджуна, труп священника, поездка в этот мрачный особняк, семейка с горящими глазами — всё слилось в один бесконечный комок нервов. Сейчас он сидел за кухонным столом, наблюдая, как Су колдует у плиты. Шипение масла на сковороде, аромат чеснока и сладкого перца, совсем рядом доченька носилась по комнате с куклами — одна зажата под мышкой, вторая болтается в руке, третья на полу. Живой, нормальный, тёплый вечер. Без трупов. Без семейных тайн, от которых пахнет сыростью и перегаром. — Ну и что в итоге? — спросила Су, помешивая овощи в глубокой сковородке. Она не оборачивалась — научилась разговаривать с ним спиной, чувствуя каждое изменение в голосе. — В итоге, — Юнги потёр переносицу, — мы имеем старика-священника, убитого по неизвестной причине. И старика-богача из совершенно безумной семейки, который тоже помер, но естественной смертью. Что их связывало — неизвестно. Предполагаю, что ничего. — Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Созванивались они, ну и ладно. По лицам родни было понятно, что они не в курсе. — А что по уликам в доме священника? — Су ловко перевернула овощи лопаткой, и сковорода снова зашипела. — Да пусто. Душили в перчатках, судя по экспертизе — вязаных. По оставшимся частичкам ниток поняли, что чёрного цвета, но это ничего не меняет. Ни марки, ни размера, ни где купили. Мотива не проясняет. — Юнги помолчал, глядя в стол. — Полный пиздец, за который получу по шапке я и Намджун. Су вздохнула тем самым вздохом, который означал «я не могу это исправить, но мне жаль тебя». — Может, Чонгук что-то нароет? Он же умеет. — Он уже нарыл… — следователь тяжело вздыхает, вспоминая двадцать страниц плотного досье, которое прислал хакер. И вдруг замирает. — Хотя… стой. Юнги подрывается с места так резко, что стул скрипит по полу. Он хватает телефон, до этого валявшийся на краю стола среди крошек от печенья. Мысль, которую он вертел в голове по дороге из особняка, а потом благополучно забыл вдруг выстреливает с новой силой. Сиделка. Суд. Охмурила. Слова возникали в голове одно за другим, складываясь в единую картинку, как кусочки пазла, которые наконец-то нашли свои места. В книжке контактов Юнги находит нужный номер — Чон Сан, судья районного суда, старый знакомый, который иногда подкидывает информацию в обмен на услуги. Юнги нервно подходит к окну, ожидая ответа. За стеклом темнеет весенний вечер, фонари ещё не зажглись. — Мин, — раздаётся в трубке спокойный, чуть насмешливый голос. — Ты как всегда внезапно. — Сан, — Юнги не улыбается. — Ты как всегда очень нужный. Мужчина на том конце провода посмеивается. Слышно, как он шуршит бумагами — громко, уверенно, будто хочет, чтобы Юнги услышал, что он работает сверхурочно. — Спрашивай. Тебе несказанно повезло, что я торчу на работе до поздна. Жена уже час пишет, когда я буду, а я всё никак. — Мне нужно узнать, какие судебные заседания состоятся в ближайшее время у семьи Чу. Тех, что владеют строительной компанией. — Чу? — Сан задумывается. — Наслышан. Дело ведёт мой подчинённый. Судятся за наследство. — Между собой? — Юнги хмурится. — Разве им не в равных долях достанется? Или кто-то хочет оторвать кусок побольше? В трубке повисает пауза. Сан, кажется, что-то перелистывает — слышен шелест страниц. — Хуже, друг, — наконец говорит он. — Судятся с сиделкой Сондже. Он вписал её в завещание. Обделив и дочь, и сына, и внука. Всё состояние — ей. — Ахуеть, — выдыхает Юнги, прислоняясь лбом к холодному стеклу. — На сиделку? Значит, все эти слова об охмурении… — Да. Они считают, что завещание подделано или написано под давлением. Что девушка воспользовалась состоянием мужчины, его возрастом, слабостью, беспомощностью, чтобы втереться в доверие и подсунуть бумаги на подпись. Типичная история, знаешь. Только суммы там… — Сан присвистывает. — Не шуточные. — Я понял, — Юнги сжимает телефон крепче. — А суть судебного спора? Кто что оспаривает? — Само завещание. Они хотят признать его недействительным. Брат и сестра на одной стороне, сиделка — на другой. Но есть нюанс, — Сан понижает голос, будто даже по телефону боится, что кто-то услышит. — Он не успел заверить его нотариально. Подписал собственноручно, но у нотариуса не был. Если бы успел — проблем было бы меньше. А так — судебная экспертиза, почерковедение, всё такое. — Он умер до визита к нотариусу, — утвердительно говорит Юнги. — Это многое объясняет. Завещание существует, но оно — как пистолет без курка. Вроде есть, а выстрелить не может. — Именно. Кто-то умный сказал бы, что это совпадение, — Сан замолкает на секунду. — Но я не умный. Я судья. Я ничего не говорю. — Понял. — Юнги кивает, хотя Сан его не видит. — Есть какие-то данные этой сиделки? Имя, возраст, откуда? — Ай-яй-яй, Мин, — в голосе судьи слышится притворное возмущение. — Я же не имею права разглашать персональные данные. Это нарушение нескольких статей. Если узнают, меня уволят, посадят, ещё и жену уведомят. — С меня соджу и мясо, — Юнги говорит без шуток. — Вечер. Барбекю. Не отказывайся. В трубке слышен тяжелый вздох, почти театральный. Спустя несколько секунд тишины судья продолжает: — Ю Раим. 25 лет. Сиделка с медицинским образованием. Нанята семь месяцев назад через агентство. До этого работала в частном пансионате для пожилых. Ни судимостей, ни долгов, ничего. Чиста, как слеза младенца. Вышлю почтой полное досье, что есть. — Договорились. — Юнги уже возвращается к столу, на ходу записывая имя на салфетке. — Хорошего вечера. — И тебе. Не работай слишком много. Сан сбрасывает звонок, и Юнги, не откладывая телефон в сторону, сразу набирает Чонгука. Тот берёт трубку не сразу — на седьмом гудке, когда Юнги уже начинает мысленно материться. — Чонгук, есть дело, — говорит он сразу, как только гудки заканчиваются. Ни «привет», ни «как дела», ни «извини, что поздно». — Что? — лениво отвечает Чон. На фоне слышен хруст, кажется, это чипсы. Юнги не берётся угадывать. — Священник оказался культистом, который заманивал женщин в секс-рабство в подвале своего дома? — Да. — Юнги закатывает глаза, хотя Чонгук его не видит. — Угадал. Не хочешь пойти следователем? — Не-а. — Слава богу. Мне нужны твои айти-способности, а не больная фантазия. — Юнги откашливается, прикрывая трубку рукой. — Короче, скину данные на девчонку. Нужно всё, что есть на неё, Чонгук. Дело набирает обороты. — Завалила старика? — в голосе Чонгука появляется лёгкий интерес. — Возможно. Но не Ильсана. Сондже. На том конце провода повисает тишина. На секунду, на две. А потом слышен скрип кресла — Чонгук привстал, выпрямился. Заинтересовался по-настоящему. — Да ну нахуй, — голос у него теперь совсем другой, без следа сонной лени. — Сондже тоже убили? — Официально он умер сам, — Юнги понижает голос почти до шёпота, хотя в кухне никого, кроме Су, которая делает вид, что не подслушивает. — Но вот всё своё богатство переписал на свою молоденькую сиделку. Улавливаешь? — Ахуеть. — Чонгук выдыхает так, будто только что пробежал стометровку. — То есть старик помер, но перед этим успел отдать всё левой девке, а семья осталась с носом и теперь судится? — В точку. И, судя по их перебранке, они её на дух не переносят. «Охмурила», «стерва», «сука». — Юнги смотрит на салфетку с именем, которая до сих пор лежит перед ним. — Я сейчас скину тебе данные, что есть. Имя, возраст, всё, что смог раздобыть. — Так, — Чонгук на том конце уже, кажется, уже открыл почту в ожидании письма. — Скидывай. Я гляну. — Спасибо. — Спасибо в карман не положишь, — Чонгук говорит это привычно, как старую шутку, которую они гоняют туда-сюда уже лет пять. — Иди нахер. У меня аванс только двадцать девятого. И то под вопросом. Намджун сказал, что у нас низкая раскрываемость, так что премию, скорее всего, порежут. — Я потерплю. Юнги слышит, как Чонгук усмехается и вдруг сам почти улыбается, несмотря на усталость и ворох нерешённых вопросов. — Засранец, — говорит он и сбрасывает звонок. Телефон летит на стол, к остывающему ужину. Су смотрит на него выжидающе. — Поможет? — спрашивает она. — Уже начал, — отвечает Юнги и берёт палочки. Юнги улыбнулся: знал, что Чонгук не возьмёт у него денег, даже если работа действительно тяжелая. А вот карману Намджуна придётся стать потоньше на пару миллиметров.

***

Следующий день не принёс никаких новых зацепок. Чонгук не отвечал со вчерашнего вечера — то ли уснул за клавиатурой, то ли ушёл в такой глубокий поиск, что забыл про существование внешнего мира. А в отделе на удивление много людей. Оперативники — трое молодых парней, которых Юнги видел мельком и все никак не мог запомнить по именам — стояли у кофемашины, мучая старушку и умоляя налить им хотя бы по чашке горячего напитка. Кофемашина, урча, как рассерженный кот, выпускала струю чёрной жидкости, но парням, кажется, было мало. Юнги окинул взглядом помещение. Тишина. Рабочая, только стук клавиш и редкие перешёптывания. И только он открыл рот, собираясь что-то сказать, как из кабинета Намджуна донёсся крик. Короткий, резкий, с явным матерным оттенком — таким тоном начальник обычно разговаривал с особо провинившимися или сам с собой, после пиздюлей от вышестоящих. Оперативники слегка сжались, будто ожидая, что сейчас дверь распахнётся и прилетит именно им. Плечи вжали, головы наклонили — картина жалкая и смешная одновременно. Дверь кабинета приоткрылась, и Намджун вышел. Тихо. Плавно. Остановился посреди коридора, осмотрелся, посмотрел каждому в глаза тяжёлым взглядом, как в какой-то мелодраме перед тем, как герой объявляет, что он смертельно болен. — Ну чё молчишь-то, блять? — разрывает тишину Юнги. Голос у него громкий, резкий. Он сразу кивает на оперов. — У них вон уже булки от страха поджались. Парни слегка удивились. Не привыкли, что кто-то может так общаться с самим Ким Намджуном. Обычно его боятся. Судорожно кивают, открывают рты, закрывают — в общем, ведут себя как нашкодившие щенки. Намджун переводит взгляд на Юнги. Не злится. Устал, кажется, до костей. — Юнги, бери одного из них и дуй на выезд, — говорит он ровно, на выдохе. — У нас труп. Чу Джувон. Найден в доме. Юнги замирает. Чу Джувон. Только вчера перед ним сидел этот пьяный, злой, неопрятный мужик в заляпанной майке. Живенький-здоровенький. Рыгал, матерился, тыкал пальцем в сторону сестры. А теперь… — Понял, — голос у Юнги не дрожит, но внутри всё сжимается в тугой узел. — Минхёк, за мной. — Он кивает парню, единственному, чьё имя вспомнил. — Остальные за работу. Нехуй штаны просиживать. Юнги быстрым шагом направляется к выходу. На парковке его старенький «Хёндэ» стоит на привычном месте, чуть криво, зато рядом с выходом. Мысли в голове крутятся с бешеной скоростью. Что если родня грохнула, чтобы не делить с ним наследство в случае победы на суде? Или эта Ю Раим решила упростить себе жизнь и убрать ненужного наследника? Или это просто несчастный случай? Он садится в машину, следом за ним плюхается Минхёк, пытаясь не отставать и не выглядеть идиотом. У него это получается с переменным успехом. — Эй, дверью так не хлопай, не холодильник закрываешь, — рявкает Юнги, даже не глядя в его сторону. — Простите, майор Мин. Я случайно, — бормочет Минхёк, и в его голосе такое искреннее сожаление, что Юнги почти становится стыдно. — Хрен с ним. Пристегнись. Минхёк торопливо щёлкает ремнём. Юнги заводит машину и резко выезжает с парковки, даже не дав двигателю прогреться. Рука тянется к телефону — набирает Чонгука. — Ало… — голос сонный, тягучий. — Я сплю… — Узнал что-то про девчонку? — Юнги без предисловий, перекрикивая шум мотора. — Ничего больше, чем ты мне прислал, — Чонгук зевает так, что трещит динамик. — Только то, что она сирота. Выросла в приюте где-то на краю Пусана. И всё. Чистая, как стёклышко. Ни судимостей, ни долгов, ни связей. — Блять… — Юнги сжимает руль. — Хуёво. — Чтобы знать больше, мне нужен её мобильник, — Чонгук говорит это таким тоном, будто предлагает выпить чаю. Буднично, спокойно. — Мобильник? — Юнги усмехается, хотя смешного ничего нет. — Это провал. Я же не смогу забрать у неё телефон. У нас нет ордера, нет подозрений, ничего. — Ну можно и не забирать, — голос Чонгука становится чуть живее, почти деловой. — Заболтай её. И скинь ссылку. Нуууу… типа «пройдите, пожалуйста, пару вопросов по ссылке, это необходимо для следствия и все дела…» — Какой ссылке? — Юнги перестраивается в правый ряд, пропуская машину. — Хён… — Чонгук вздыхает, как учитель, который в сотый раз объясняет таблицу умножения. — Присылаешь ей ссылку. Она по ней переходит. Случайно нажимает незаметную кнопочку, подтверждает, даже не читая. Я получаю доступ. Дальше объяснять? — Нет, я понял. — Юнги трёт лицо свободной рукой. — Я попробую. Ссылку скинешь? — Конечно нет. — Чонгук. — Голос Юнги становится низким, почти угрожающим. — Мм? — Скинь. — Нет. Юнги вздыхает. Так тяжело, что Минхёк на пассажирском косится на него с опаской. — Пожалуйста, — выдавливает следователь. Это слово даётся ему с трудом, будто он зуб вырывает. На том конце провода тишина. Чонгук думает. Или делает вид, что думает. — Да, хён. — голос становится мягче. — Скину в течении часа. Пока. — Пока. Юнги сбрасывает звонок и поворачивается к Минхёку, который смотрит на него круглыми глазами. — Ну чего вылупился? — рявкает Юнги. — Лучше скажи, как там наш покойничек. Тёплый ещё? Или уже остыл? Минхёк сглатывает и тянется к планшету с предварительной сводкой, полученной от медиков. — Тело обнаружили утром, около восьми. Упал с лестницы в собственном доме, скорее всего, поздней ночью. Скорая приехала и констатировала смерть на месте, — он листает, нахмурившись. — Пока всё. — С лестницы, значит, — бормочет Юнги, выезжая на шоссе. — Как удобно. Вчера живой, сегодня с лестницы. Минхёк молчит. Он ещё не знает, когда надо поддакивать, а когда лучше просто слушать. Юнги жмёт на газ. Особняк Чу встречает их также мрачно, как и в первый раз встретит Юнги. Небо над ним нависает тёмное, будто вот-вот пойдёт дождь. На парковке уже привычно стоят две машины: судмедэксперт и медики. Юнги глушит двигатель, вылезает из машины. Минхёк выскакивает следом, старается не отставать, но держится чуть позади — почтительный, настороженный, как щенок, который не до конца понимает, зачем его взяли на взрослую охоту. У крыльца стоит Пак, сегодня доктор выглядит ещё более уставшим, чем обычно: очки съехали на кончик носа, в руке зажат планшет, а на лице застыло выражение человека, который видел слишком много смертей для одного утра. — О, снова ты, — кивает Пак, даже не поднимая головы от экрана. — Доброе утро. Не позавидуешь тебе. — Доброе, Доктор Пак, — Юнги подходит ближе, — что по делу? — Мужчина, сорок пять лет. Упал с лестницы, сломана шея. Предварительно — несчастный случай. — Несчастный случай, — бормочет Юнги, кидая взгляд на входную дверь. — Вчера он был жив. Сегодня — несчастный случай. Как-то много их стало. Эксперт пожимает плечами — мол, моя работа констатировать, твоя — искать причины. Внутри особняка воздух кажется гуще, чем на улице. Прохладный, спертый, с тем самым оттенком сырости, который Юнги запомнил ещё с прошлого визита. Только теперь к нему примешивается другой запах — металлический, резкий. Запах крови. Главная лестница особняка массивная, с широкими ступенями из тёмного дерева и тяжёлыми коваными перилами. Выглядит внушительно, даже торжественно. Но сейчас, с телом, накрытым простынёй у подножия, и с криминалистами, которые ходят по ступеням в синих бахилах, она напоминает декорацию к фильму ужасов. Юнги медленно поднимается по лестнице, переступая через ступеньку, через одну — туда, где уже работает второй криминалист, рассыпающий что-то на перила, чтобы снять отпечатки. И на третьей ступени сверху он почти поскальзывается, но ловит равновесие. В груди слегка замирает, как замирает обычно, когда ощущаешь, что вот-вот упадёшь. К счастью, Юнги удержался, а не полетел вслед за мистером Чу. Юнги опускается на корточки, присматриваясь к месту на котором оступился. Цвет дерева на этой ступени чуть ярче, как будто сама ступень ярче или на ней что-то намазано. Какая-то субстанция, невидимая глазу с расстояния, но угадываемая по блеску вблизи. Он проводит пальцем по краю ступени, ближе к перилам. Подушечка щипает — что-то липкое, тягучее, не до конца высохшее. Он трёт пальцы между собой и подносит к носу. Пахнет нейтрально. Не химия, не масло. Что-то… восковое. Юнги припоминает запах восковых свечей, которые Су зажигает дома для атмосферы. — Мистер эксперт, — шутливо зовёт он, не оборачиваясь. Мужчина поднимается по лестнице, аккуратно ступая. — Ты осматривал сами ступени? — спрашивает Юнги, показывая пальцы. — Тут что-то типа воска. Только эта ступень натёрта, остальные — нет. Эксперт наклоняется, достаёт лупу, проводит по краю пальцем в перчатке, нюхает, щурится. — Похоже на обычный воск для мебели, — говорит он после паузы. — Такие продаются в любом хозяйственном магазине. Недорого, без характерного запаха, быстро сохнет. Но зачем кому-то натирать только одну ступеньку посреди лестницы? — Затем, чтобы кто-то поскользнулся, а потом было проще убрать улики. С одной ступени отмыть проще, чем со всей лестницы. — тихо отвечает Юнги. — Осмотри здесь всё, и с центра ступени и с краёв возьми соскобы. Мужчина смотрит на него поверх очков. Ничего не говорит. Внизу, в гостиной, слышны приглушённые всхлипывания. Юнги оборачивается и видит Чу Бокхи. Она сидит на диване, сжавшись в комок, рядом с ней — сын. Хёксу стоит у окна, скрестив руки на груди, лицо у него бледное, никаких эмоций, даже печали. Сегодня он выглядит не таким наглым, как в прошлый раз. Юнги спускается вниз, подходит к Бокхи. — Бокхи-щи, — говорит он мягко, насколько способен. — Мне очень жаль. Я понимаю, как это тяжело. Вы не против ответить на пару вопросов? Бокхи поднимает на него красные, опухшие глаза. — Спрашивайте, — голос у неё дрожит, но держится она достойно. — Мы уже сказали всё медикам, что приехали до того, как вы пришли. — Медики спросили для себя, а я — для следствия. Итак, вы нашли его? — Юнги садится на край кресла напротив, стараясь не давить, но и не терять нить. — Я, — Бокхи кивает, комкая платок в пальцах. — Спустилась утром, в восьмом часу, хотела кофе сделать. А он… лежал. Внизу. На полу. В луже крови. — Она закрывает глаза на секунду, будто отгоняет картинку. — Глаза открыты. Я сразу поняла, что… что он уже не дышит. — Вы видели что-нибудь подозрительное на лестнице? — Юнги старается задавать вопросы буднично, чтобы не спровоцировать новую волну слёз. — Какие-то предметы, пятна, жидкость? Бокхи качает головой. — Нет. Ничего. Только он. И кровь. — Как вы думаете, он мог упасть сам? — Юнги смотрит на неё в упор. — Вчера, когда я был здесь, ваш брат выглядел… не очень трезвым. Бокхи кривится — горько, устало. — Джей? Он всегда был пьяным. Каждый вечер. Каждую ночь. Папа пытался с ним бороться, потом махнул рукой. — Она сглатывает, теребя край платка. — Скорее всего, так и было. Шатался, споткнулся, упал. Лестница крутая. Одному богу известно, сколько раз я его предупреждала. — А вчера он был особенно пьян? — Проще спросить: а когда он был не пьян, — Бокхи горько усмехается. — Он был пьян всегда, следователь. Утром, днём, вечером. Разница была только в градусе. Так что да, скорее всего, он упал сам. Юнги кивает, делает вид, что записывает что-то в блокнот. Но на самом деле листает в памяти фразы из вчерашнего разговора: «Тупая сука, свела отца в могилу». Кроме сестры убийство Джея было выгодно и сиделке. — А где сейчас сиделка вашего отца? — спрашивает он как бы между прочим. — Ю Раим? Бокхи замирает на долю секунды. Пальцы, сжимающие платок, белеют. — В своей комнате, она приехала вчера. — Мне нужно будет с ней поговорить. — Конечно, — Бокхи отводит взгляд. — Второй этаж, вторая дверь налево. Юнги поднимается с кресла, смотрит на лестницу. Теперь со стороны ступень видно чётче. Кто-то тёр её. Кто-то, кто знал, что Джувон спустится по лестнице поздно ночью. Кто-то, кто хотел, чтобы он упал. И этот кто-то убрал воск уже после падения, только вот по краям не очень качественно, скорее всего сильно спешил. Вопрос — кому из них это более выгодно. — Минхёк, — зовёт Юнги, не оборачиваясь. — Да, майор? — Оформляй все, собирай подробные показания с племянника и сестры: кто и когда вышел, слышали ли что-то ночью, и весь список тех, кто был в особняке со вчерашнего вечера. Потом помогай криминалистам. — Есть. — резво отвечает Минхёк. Юнги кивает, а после поднимается на второй этаж, перешагивая злосчастную ступеньку, и сразу осматривается. Здесь та же гнетущая атмосфера, что и внизу, только ещё более тяжёлая. Даже без трупов, без криминалистов, без суеты здесь жутко и сыро. Стены будто дышат какой-то древней, застарелой тоской, а ковровая дорожка на полу приглушает шаги так, что собственное дыхание кажется слишком громким. Тусклый свет из окон отбрасывает длинные тени, и Юнги на секунду ловит себя на мысли, что в таком доме он не хотел бы провести и ночи. Дверь одной из комнат открывается плавно и оттуда показывается женская фигура. Юнги смотрит внимательно. Тёмные вьющиеся волосы падают на плечи мягкими волнами — небрежно, но в этой небрежности чувствуется что-то нарочное, будто она знает, как хорошо это выглядит со стороны. Привлекательная внешность: глаза тёмные, с огоньком, губы пухлые, румянец на щеках свежий, здоровый. И то, что не может не броситься в глаза, даже при всём желании быть профессионально беспристрастным: достаточно пышные формы, которые обтягивает простой, но облегающий свитер. Старик клюнул на это? Или всё сложнее? — Здравствуйте, — Юнги коротко кивает, стараясь не задерживать взгляд там, где не надо. — Вы Ю Раим? — Да, я, — голос у девушки приятный и спокойный. — Здравствуйте. — Я следователь Мин, — он показывает удостоверение, держа его ровно перед её глазами ровно столько, чтобы она успела прочесть. — Задам вам пару вопросов. Сами понимаете почему. — Понимаю, — Раим улыбается. И в этой улыбке нет ни капли испуга, ни нервозности, ни даже вежливой тревоги. Наоборот, выглядит она так, будто только что проснулась после хорошего сна и мир вокруг неё прекрасен и никакого мертвяка внизу нет. — Задавайте. Юнги мысленно ставит галочку: Не боится. Или очень хорошо притворяется. — Где вы были вчера вечером и чем занимались до сегодняшнего дня? — Вечером… — Раим склоняет голову набок, и прядь волос падает на лицо. Она не убирает её. — Часов в девять я приехала сюда, чтобы забрать свои вещи. Мне позвонила подруга, возможно в десятом часу, и мы болтали. Я решила остаться здесь на ночь. Проснулась от криков Бокхи. Дальше, наверное, сами догадываетесь. — Вы жили в этом доме на постоянной основе? — Нет, — она качает головой, и волосы послушно падают на другое плечо. — Иногда ночевала, когда господин Сондже просил. — Просил вас остаться? С какой целью? — Иногда плохо себя чувствовал и просил посидеть, на тот случай, если прихватит ночью, — Раим пожимает плечами лениво и кокетливо. — Иногда требовал перечитать ему какой-то старый роман… Скучал, наверное. Старческие прихоти. — И вы были близки, раз он доверял вам своё здоровье, а не родне. Юнги произносит это ровно, без намёка. Но Раим всё понимает или делает вид, что понимает. Глаза её чуть сужаются, на губах появляется хитрая, заметная улыбка. — Намекаете на особую близость? — спрашивает она, и кончик языка на секунду показывается между губами. — Следователь Мин, какой вы… любопытный. — Смею предположить, исходя из вашего имени в его наследстве. — Ммм… — девушка тянет этот звук долго, почти мурлычит. — Как скучно. Я уже наслушалась про это. Семья Чу, полиция, теперь вы. Думаете, я легла под старика ради его деньжат? Она улыбается так, что сомнений будто не остаётся. Неужели она не стесняется таких слухов в свою сторону? А может это правда? Слишком много вопросов. — Меня не касается его воля передать вам свои деньги, — Юнги не меняет тона. — Главное, чтобы это было по закону. Без принуждения. — Я люблю с принуждением, — её голос становится ниже, и она делает маленький шаг вперёд. — Но старик был просто чокнутым. Так что мне плевать, верите вы мне или нет. Юнги пропускает это мимо ушей. В его профессии провокация — не повод краснеть, а всего лишь информация к размышлению. — Тогда скажите, какие у вас были отношения с господином Джувоном? — Никакие, — Раим резко меняет тон, становится почти безразличной. — Для него я шлюха, для меня он конченый алкаш. Мы редко пересекались. — А вчера вы видели его? — Видела. Он был пьян в стельку, как обычно. Мы не разговаривали. — Он что-то говорил о вас? Угрожал? Раим посмеивается. — Все они мне угрожали. И братец, и сестрица, и этот мелкий Хёксу. «Ты ничего не получишь», «мы тебя уничтожим», «суд всё отнимет» — стандартный набор. Я уже не слушаю. Раим говорит это с такой лёгкостью, будто перечисляет пункты из магазинного списка. На её милом личике крайне сложно уловить конкретную эмоцию. Юнги отмечает точно: страха в ней нет, он видел его сразу, чувствовал с первых слов. Но Раим говорила абсолютно спокойно, абсолютно безразлично. Только уголки губ чуть дрожат, но Юнги не уверен — то ли от сдерживаемой злости, то ли от желания рассмеяться. Он замечает, как она поправляет волосы, её пальцы скользят по прядям плавно, без дрожи, какая бывает у лжецов, она будто позирует для кадра. От неё пахнет цветами — чем-то сладким, совсем не подходящим этому мрачному дому с его сыростью и запахом старого дерева. Юнги порывается задать следующий вопрос, но звук смс разрезает тишину. Он смотрит в телефон. Сообщение от Чонгука. Ссылка. Он быстро открывает её, краем глаза следя за Раим. На экране появляется какой-то сайт. «Якобы» следственного отдела — всё выполнено аккуратно, с логотипом, печатями, гербом. Чонгук постарался на славу. В центре страницы форма для заполнения данных: имя, фамилия, номер телефона, адрес и прочее. Всё выглядит солидно. Обычный человек ни за что не отличит. Что же ей сказать? Юнги поднимает голову и делает глубокий вдох. — Что ж, не буду вас задерживать, но есть ещё маленькая просьба. Одну минутку. Раим приподнимает бровь, но молчит. Ждёт. — Сейчас мы тестируем… новую платформу, — Юнги старается говорить уверенно, будто это обычная рабочая рутина. — Чтобы не писать всё вручную. Заносим данные в базу электронно. Не могли бы вы указать свои данные в форме? Я направлю вам по смс. Раим смотрит на него несколько секунд. Взгляд скользит по лицу изучает, оценивает. Юнги чувствует себя школьником, который сдаёт экзамен учительнице, которую невозможно обмануть. — Окей, — наконец говорит она. — И я могу идти? — Да, — Юнги почти выдыхает с облегчением, но сохраняет невозмутимое лицо. Он уже держит телефон, готовый записывать номер. — Так как вы свидетель и подозреваемая, как и все в этом доме, прошу вас не покидать город до выяснения обстоятельств. Я свяжусь с вами в случае необходимости или появлении новых обстоятельств в деле. — Да не покину, — Раим усмехается. — Куда уж мне. Она диктует номер и Юнги оперативно отправляет ей ссылку, проверяет, что сообщение ушло, и прячет телефон в карман. — Прошу вас заполнить форму как можно скорее, — говорит он официальным тоном. — Начальство будет недовольно. Надеюсь на ваше понимание. — Заполню, когда сяду в такси, — Раим кивает и уже поворачивается к двери, но вдруг замирает. Оборачивается. В её глазах появляется что-то новое — не кокетство, не провокация. — Кстати… капитан Мин, вы женаты? Юнги поднимает брови от удивления. Ну и вопрос. После всего, что было — труп, подозрения, допрос, она спрашивает про его семейное положение? Он на секунду застывает, не зная, что смешнее — её наглость или её тактическая слепота. — Я майор, — поправляет он, делая ударение на звании. — И, — медленно поднимает левую руку, показывая кольцо, — я женат. Обручальное кольцо тускло блестит в свете коридора. Раим смотрит на кольцо. Потом на его лицо. Потом снова на кольцо. Её губы складываются в обиженный бантик — такой наигранный, что кажется, будто она сейчас топнет ножкой. — Жаль, — протягивает она, качая головой. — Все лакомые кусочки, как всегда, заняты. Она подмигивает с яркой, дерзкой улыбкой и идёт к лестнице. — Всего доброго, майор Мин. В ответ — тишина и сладкий цветочный запах, который всё ещё витает в воздухе. Юнги трёт лицо ладонью, идёт к лестнице следом и останавливается, глядя на то, как девушка спускается. Он успевает заметить, что Раим идёт уверенно и ту самую ступеньку не пропускает. Конечно, это не показатель, многие переступают при спуске и по две ступени за шаг. Такое себе наблюдение, но в голове зафиксировано. Что ж, пора вернуться к опросу родни Джувона и надеятся, что Чонгук получит доступ к телефону Раим.

***

Ariana Grande — Dangerous Woman

Мерцающие строки кода бежали перед глазами, отбрасывая блики на его сосредоточенное лицо. На чёрном фоне терминала они мелькали гипнотически быстро, сливаясь в сплошной поток символов. Затем движение резко остановилось, сменившись небольшой, победной надписью: «Взлом успешен». Чонгук тихо усмехнулся. Перед ним, словно сокровищница, распахнулся архив. Всё содержимое чужого телефона было разложено по аккуратным цифровым папкам: музыка, видео, фото, данные приложений, мессенджеры, связки паролей. Идеальная, чистая работа. Идеальный доступ. По давно устоявшейся привычке он начал с галереи. Обычно это была самая бесполезная часть — бесконечные селфи, фотографии еды, закаты, скриншоты с непонятными цитатами. Цифровой хлам, не несущий ничего, кроме лёгкой нотки чужой повседневности. Он лениво щёлкнул по папке «Photo». Прокручивая бесконечную вереницу улыбающихся лиц, снимков «городской эстетики» и прочей женской рутины, он почти отключился, действуя на автомате. Пальцы механически скроллили вниз, взгляд скользил, не задерживаясь. Допивая последний глоток энергетика из холодной банки, он уже собирался закрыть папку, как вдруг его взгляд наткнулся на нечто, от чего он чуть не поперхнулся. Горло резко сжалось, заставив его сглотнуть с жадным, хриплым звуком. Она. Голая. Снимок был сделан в полумраке, мягкие тени ложились на изгибы её тела, лежащего, казалось, на кровати. Свет падал избирательно, выхватывая из темноты круглую, упругую грудь с бордовыми, набухшими сосками и пухлые губы, плотно сжатые кокетливым бантиком. Твою мать... Он смотрел порно, конечно же, смотрел. Но это было совершенно иное. Это не была постановочная сцена с идеальным светом. Здесь была та самая интимность, будто он подглядывал в замочную скважину. В штанах резко и неприлично напряглось, а во рту пересохло так, будто он неделю не пил. Пальцы, будто против его воли, нажали на стрелку вправо. Следующий кадр, другая поза — и Чонгук совсем перестал понимать, что происходит. Чёрт возьми, её киска... Влажная, с сочными, чуть приоткрытыми половыми губами, такая аккуратная и блять... Пора прекращать. Просто нажми на чёртов крестик. Он сглотнул комок, застрявший в горле, и его рука, тяжёлая и будто чужая, сама потянулась к ширинке, повинуясь нарастающему давлению внизу живота. Мысли путались, смешиваясь с возбуждением. В следующем кадре на пухлых губках красовался чупа-чупс — леденец, который она держала с той же ленивой, дразнящей ухмылкой. Её губы обхватывали белую трубочку, щёки слегка впали. У Чонгука свело живот. Он перешёл к следующему снимку, не успев выдохнуть. На нём она прижимала тот же леденец к своему влажному, приоткрытому нутру. Ярко-красный шарик касался самого чувствительного места, оставляя на нём липкий, сладкий след. Губы её были разомкнуты в полустоне, а взгляд — тяжёлый, томный, будто она знала, что за ней наблюдают. Чонгук выдохнул, чувствуя, как вся кровь отхлынула от головы. Ширинка трещала по швам, в горле пересохло окончательно, а ладонь, сжимавшая мышку, предательски дрожала. Он не мог отвести глаз от этих фотографий, от этой порочной, запретной близости, которая вдруг стала только его. Пальцы замерли над клавиатурой, разум застилало горячее желание — настолько сильное, что мир за пределами экрана перестал существовать. Через силу он свернул окна, опустив взгляд в стол. И для кого, мать твою, она такое сфоткала? Чонгук искренне не понимал, почему снимки женского тела произвели на него такое впечатление. Почему член ныл в мольбе коснуться его, а дыхание участилось, как после бега. Это же просто чужие нюдсы, просто пошлые фотографии... Неужели факт того, что это не актриса фильма для взрослых, а обычная девушка, настолько сбивает с толку? Он сидел, смотрел в пустой стол, пытаясь отогнать навязчивые образы. Но перед глазами всё ещё стояли эти снимки: её грудь, её губы, её влажная плоть. Становилось только хуже. Каждое воспоминание о фотографии разжигало внутри пожар, который невозможно было потушить простым «перестань». — Это просто работа, — прошептал он пересохшими губами. — Просто работа, просто данные, просто... Он не верил себе ни на секунду. Парень сделал глубокий вдох и снова потянулся мышкой. Теперь к папке «Скрытое» в галерее. Мысленно он уже жалел об этом. Потому что в таких папках ничего хорошего обычно не хранят. «Скрытое» — это всегда самое сокровенное, то, что не предназначено для чужих глаз, и редко это бывают сканы паспорта или копии чеков. И боже правый, он оказывается чертовски прав. Перед ним открылся просто кладезь обнажённых фотографий этой Ю Раим. Разные позы, разное бельё — от скромного хлопка до почти невесомого кружева. В каждой фотографии чувствовалось что-то своё: на одних она кокетливая, почти невинная, только голая, на других — откровенно пошлая, с вызовом. Кадры сменяли друг друга, и у Чонгука темнело в глазах от переизбытка информации. И в самом конце... Видео. Иконка с треугольником на тёмном фоне. Превью не было — только технический значок, без намёка на содержание. Не открывай, пожалуйста. Пульс бешено колотился в висках. Всё внутри кричало, что это перебор, что это уже границы, которые он не должен переступать. Фотографии — одно, видео — совсем другое. Но руки уже действовали сами, независимо от мозгов, которые в этот момент, кажется, окончательно отключились. И, конечно, он открыл его. Плеер развернулся на весь экран. Первые секунды — чернота и шуршание. Тишина, только лёгкий треск простыни или это одеяло? Чонгук вцепился в мышку, подавшись всем телом вперёд, будто так он мог увидеть больше, быстрее, раньше, чем кадр проявится. И когда она появилась в кадре, он задержал дыхание. Мягкий свет падал откуда-то сбоку, подсвечивая её фигуру так, что тени ложились на изгибы тела особенно выигрышно. Она лежала на кровати. Волосы разметались по подушке, глаза смотрели прямо в объектив с томной, далеко не невинной улыбкой. У неё во рту был тот самый чупа-чупс. Чонгук узнал его — красный, с белой трубочкой, как на фотографиях, которые он уже видел. Только сейчас это двигалось. Её губы медленно обхватывали леденец, втягивали его, выпускали обратно — с влажным, неприличным звуком, от которого у Чонгука свело низ живота. Она играла с ним языком, облизывала, посасывала, не отводя взгляда от камеры. Это она для кого-то снимала, — мелькнуло где-то на задворках сознания. — Для какого-то парня. Или для всех. Он не успел додумать. На видео Раим медленно вытащила чупа-чупс изо рта с влажным щелчком провела леденцом по губам, по подбородку, спустилась ниже. По шее. По ключицам. Замерла на вершине груди, очерчивая леденцом круги вокруг соска, пока тот не стал твёрдым. Она выгнулась на кровати, прикрыла глаза, и из её горла вырвался первый стон. Чонгук замер. Он не дышал. Он вообще забыл, как это делается. Дальше она отбросила чупа-чупс куда-то в сторону. В кадре больше не было ничего, кроме её рук и её тела. Руки скользили вниз по животу, задержались на внутренней стороне бедра, провели по нему — медленно, дразняще, едва касаясь. Она развела ноги, и Чонгук увидел всё. Влажную, блестящую плоть, приоткрытые половые губы, клитор, который она начала поглаживать кончиками пальцев — лениво, без спешки, смакуя каждое движение. Она не скрывалась. Смотрела прямо в камеру — иногда, когда открывала глаза. И в её взгляде было что-то вызывающее, будто она бросала вызов: ну и что ты сделаешь? Стон повторился — громче, протяжнее. На этот раз она даже не пыталась его сдерживать. Жар прокатился по телу Чонгука волной. Дыхание сбилось, стало рваным, грудь тяжело вздымалась. Ладонь покрылась потом, но мышку он так и не выпустил — боялся, что если отпустит, то рухнет в пропасть, из которой нет возврата. Штаны стали невыносимо тесными. Член пульсировал в такт её стонам, требовал прикосновения, умолял о разрядке. Он уже расстегнул ширинку. Пальцы сами нашарили молнию, спустили её, освобождая ноющую плоть. Головка была влажной, член напряжён. На видео Раим ускорилась. Пальцы внутри неё двигались быстрее, жёстче, она выгибалась, кусала губу, и стоны уже не были сдавленными — они заполняли всю комнату Чонгука, и казалось, что стены вот-вот рухнут от этого звука. Он смотрел, не отрываясь, и вёл рукой по члену вверх-вниз, вверх-вниз, синхронно с её движениями. Он чувствовал, как приближается оргазм. Спина напряглась, всё тело застыло в ожидании последнего толчка. Ещё секунда — и он бы кончил, прямо в кресле, глядя на экран, где эта незнакомая девушка стонала так сладко. И в этот самый момент зазвонил телефон. Чонгук вздрогнул, но было уже поздно. Тело не слушалось, спина выгнулась, в глазах потемнело, и оргазм накрыл его с головой — грубо, неожиданно, вышибая из лёгких последний воздух. Горячая жидкость залила пальцы, забрызгала клавиатуру, край стола, край собственной футболки. Всё это происходило под бесконечный, настойчивый звонок, противный, как сверло. Чонгук замер, тяжело дыша, сжимая в руке свой пульсирующий член. Телефон орал, вибрируя и подпрыгивая на столе среди пустых банок. Экран горел: «Юнги хён». — Твою мать, — выдохнул Чонгук и замер. На экране монитора застыло видео — Раим, раскинувшаяся на кровати, с полуоткрытыми глазами. Телефон орал, вибрируя и подпрыгивая на столе. Чонгук нажал «отбой» дрожащей рукой, потянулся к салфеткам, вытер ладонь, головку, стол, пальцы не слушались. Я только что дрочил на свидетельницу по делу об убийстве, — подумал он. — Я дрочил на главную подозреваемую. Для которой делаю взлом. И телефон снова зазвонил. Чонгук сглотнул, откашлялся. — Ало... — его голос прозвучал хрипло. — Чонгук? — голос Юнги. — Ты где? Ты чего трубку не брал? — Я... — Чонгук не знал, что сказать. Смотрел на экран, где видео всё ещё висело на паузе — в самом неподходящем месте. — Я проверял данные. Там много всего. — Много всего? — Юнги насторожился. — Что-то нашёл? — Я не закончил, — Чонгук закрыл плеер, свернул галерею, открыл какой-то пустой документ, просто чтобы видеть перед собой не её тело, а буквы. — Я позвоню, когда... когда разберусь. — Ладно, — Юнги помолчал. — Ты сонный какой-то. — Устал, хён. Спать хочу. — Спи, — Юнги явно не поверил, но спорить не стал. — Завтра созвонимся. — Да. Чонгук сбросил звонок и уронил голову на стол — прямо на клавиатуру, лицом в холодный пластик. Глаза горели. Совесть, если она у него была, молчала, придавленная тяжестью только что случившегося. Что я только что сделал?