Глава 1

Небо над Облачными Глубинами окрасилось в глубокий индиго, усыпанный первыми, еще робкими звездами. Воздух был нефритово-прохладным, насыщенным ароматом сосны и влажного камня. Это было время Лань Хуан.

***

Вечерняя тренировка. Ах, как же Лань Хуань обожает эти часы! Тишина, нарушаемая лишь шелестом бамбука и собственным ровным дыханием. Никто не дергает, не требует аудиенции, не ждет мудрого слова от Цзэу-Цзюня. Только она, ее тело и ее Ци. Штаны ушу из темного, струящегося шелка удобно расположились чуть ниже талии, открывая полосу идеально плоского, рельефного живота. Самостоятельно сшитый топ из тончайшего белого хлопка, который Лань Хуан называла «рабочей униформой», идеально сидел на груди. Подождите, груди? Да, этот секрет был тяжелым, как горный валун, и хрупким, как осенний лист. Достопочтенный глава ордена Гусу Лань, Первый Нефрит и Цзэу-Цзюнь, на самом деле была женщиной. Статная, 38 лет от роду, но физически и душевно ей словно те же юные 20. Ее внешность, величественная и мужественная, не давала ей более 30 лет. Лань Хуань (Сичэнь) смогла на протяжении 25 лет скрывать свой настоящий пол от десятков сотен людей, включая старейшин и глав других орденов. Только ее младший брат, Лань Ванцзи, и дядя, Лань Цижэнь, знали правду, хотя последний предпочитал игнорировать этот «неприличный» факт, как таковой. Ее тело было произведением искусства: мускулистое, но не перекачанное, с сухими, изящными линиями. Обнаженная, аккуратная и маленькая грудь госпожи Лань почти не выступала от тела, создавая эффект двух небольших, плотных «капелек», которые легко скрывались под многослойными мужскими одеждами. И, конечно, татуировки. Они были ее личным, тайным дневником. На щиколотке — тонкая, едва заметная веточка цветущей сливы, символ стойкости. Другая, более крупная, расцветала под грудью, а третья обвивала запястье, словно браслет. Четвертая, на плече, была самой яркой. Но самая важная — та, что опоясывала шею, словно туманное кольцо, давая ей прозвище «Туманный хранитель ордена Гусу Лань». Все они были выполнены в нежных, пастельных тонах, словно нарисованы тушью на шелке. Спустя около трех часов безупречных упражнений, Лань Хуан решила передохнуть. Нельзя перезагружать тело: утром ее ждали дела, а ломота в мышцах была недопустима. Она сняла верхнюю часть одежды, аккуратно сложив ее на ступеньке террасы, ведущей к тренировочной зоне. Выпрямившись, она глубоко потянулась, ощущая, как растягиваются мышцы спины и живота. Огалённая грудь выпятилась вперёд, после чего, девушка приняла исходное, расслабленное положение. Наконец, она накинула на себя дуаньдэ — короткий, свободный жилет или накидку. Это была ее любимая вещица, подарок Не Хуайсана на день рождения. Необычный для Гусу цвет — пастельный серовато-зелено-желтый, словно туманное утро, с вышитыми цветами сливы. Дуаньдэ прикрывал грудь, оставляя переднюю часть тела открытой, лишь немного прикрывая её с боков, чтобы выглядеть «чуть приличней» в случае внезапного появления ученика. Она сидела на ступеньках, вдыхая ночной воздух, но ее величие было нарушено глубокой тревогой. Цзинь Лин, Лань Сычжуй и Лань Цзинъи, вместе с Лань Чжанем и Вэй Ином, ушли вчера на ночную охоту и не вернулись. «Лишь бы все было хорошо…» — прошептала Хуань, и в этот момент ее материнский инстинкт, подавленный годами и болью от неудачных родов в юности, сжался в тугой, болезненный узел. Ее медитацию прервал резкий, нестройный шум со стороны главных ворот. Это был не ровный, размеренный шаг адептов Гусу Лань. Это был скрежет, стоны и запах. Запах крови, озона и гари, оставшейся после мощных заклинаний. Мгновенно Лань Хуан вскочила. Тревога сменилась ледяной, отточенной реакцией. Она схватила свои белые даопáо и, с невероятной скоростью, достойной Первого Нефрита, надела их, завязывая пояс. Ее тело, минуту назад расслабленное, стало напряженным, как натянутая тетива. Она вышла из тени террасы, и ее взгляд, обычно мягкий, стал острым и проницательным. У ворот стояли Не Хуайсан и Не Минцзюэ. Хуайсан, бледный, держал в руках свой веер, но не мог его открыть. Минцзюэ, скрестив руки на груди, выглядел мрачнее тучи. И тут она увидела их. Они вернулись. Но это было не триумфальное возвращение. Лань Цзинъи и Лань Сычжуй, хотя и поддерживали друг друга, были покрыты порезами, их белые одежды разорваны и пропитаны кровью. Сычжуй держался за плечо, из которого торчал обломок темного дерева. Вэй Усянь, обычно неунывающий, опирался на Лань Ванцзи. Но Лань Ванцзи… Лань Хуан почувствовала, как ее сердце пропустило удар. Ее младший брат, Лань Чжань, Хангуан-цзюнь, был в самом ужасном состоянии. Его лицо было пепельно-бледным, а на белоснежном лбу, там, где обычно покоилась повязка, виднелся глубокий, неровный порез, из которого сочилась темная кровь. Он двигался с трудом, его Ци была почти исчерпана, а его правая рука, сжимавшая Бичэнь, была обожжена дочерна. Цзинь Лин, хотя и выглядел самым целым из всех, хромал, и его глаза были полны шока и боли. — Сычэнь-гэ! — воскликнул Хуайсан, делая шаг вперед, но Хуань уже двигалась. Лань Хуан, Первый Нефрит, не задала ни единого вопроса. Она не повысила голоса. Она не допустила паники. Она была воплощением спокойствия Гусу Лань, но внутри нее бушевал ураган. — Минцзюэ-сюн, пожалуйста, помогите адептам доставить их в лечебное крыло. Хуайсан, принеси целебные травы из моего личного запаса. Быстро, — ее голос был низким и властным, но в нем не было холода. Она подошла к младшему брату. Лань Ванцзи, Хангуан-цзюнь, всегда был ее опорой. Видеть его таким — это было хуже, чем собственная боль. — Ванцзи, Вэй Ин, сядьте, — приказала она, мягко, но не терпя возражений. Она опустилась на колени перед Лань Чжанем. Ее руки, обычно держащие Сяо, теперь стали инструментами целителя. Она осторожно сняла его внешние одежды, обнажая грудь и плечи. — Не двигайся, А-Чжань, — прошептала она, используя имя, которое не произносила вслух десятилетиями. Ее пальцы, проворные и сильные, начали обследовать его раны. Она игнорировала глубокий порез на лбу, зная, что сначала нужно стабилизировать духовное истощение. Она приложила ладонь к его даньтяню. В этот момент Лань Хуан позволила своему Ци течь. Это было не просто целительство, это была передача жизненной силы, чистой, материнской энергии, которую она берегла для своего ордена. Ее духовная энергия, обычно ровная и сияющая, как чистый лед, на мгновение заколебалась, став теплой, почти женственной. Лань Чжань, даже в полубессознательном состоянии, почувствовал этот прилив. Он знал, что его брат — великий целитель, но эта энергия была… другой. Более мягкой, более обволакивающей. Затем она перешла к Вэй Ину. Его раны были поверхностными, но духовная энергия была на нуле. — Вэй Усянь, ты снова слишком много использовал свою темную энергию, — в ее голосе не было осуждения, только усталость. Она быстро обработала его порезы и дала ему пилюлю для восстановления Ци. Она не делала различий. Каждому досталось немного этой скрытой материнской ласки. Лань Сычжуй был следующим. Она аккуратно извлекла обломок из его плеча, используя точные движения, чтобы не повредить нервы. — Мой мальчик...ты был храбр, — прошептала она, и Сычжуй, бледный от боли, почувствовал, как по его щеке скользнула ее теплая рука. Лань Цзинъи получил быстрый, но тщательный осмотр и строгий приказ немедленно лечь. Наконец, она подошла к Цзинь Лину. Он стоял, сжав зубы, пытаясь выглядеть стойким главой ордена Ланьлин Цзинь. Она осмотрела его лодыжку. — Растяжение, но сильное. Не наступай на нее. Когда Лань Хуань приложила ладони к его вискам, чтобы снять головную боль, Цзинь Лин почувствовал это. Ци Цзэу-Цзюня, обычно такая стабильная и мощная, колебалась. Она была слишком теплой, слишком… заботливой. Это не было похоже на обычное целительство. Это было похоже на то, как его дядя Цзян Чэн заботился о нем в детстве, после смерти своей сестры. Цзинь Лин вздрогнул. Его дядя, Цзян Чэн, всегда говорил, что колебания Ци — это плохой знак. Это значит, что заклинатель использует запрещенные техники (вроде обращения пола, или обман формы), или же у него есть глубокая, неисцеленная травма. Он посмотрел на Лань Сичэня, чье лицо было безупречно спокойным. — Дядя всегда говорит… — начал было Цзинь Лин, но тут же осекся. Правила ордена Гусу Лань запрещают ложь. Лань Сичэнь всегда следовал им. Не может быть, чтобы Цзэу-Цзюнь использовал обман. Это должно быть просто усталость. Он постарался отогнать подозрения. Не Хуайсан вернулся с травами. Он увидел своего друга, Лань Сичэня, стоящего над ранеными, его белые одежды были испачканы кровью, а лицо выражало глубокую, но контролируемую скорбь. Хуайсан, который знал о секрете Хуань, почувствовал, как его сердце сжалось. Он видел, как она старается сохранить лицо, как она подавляет свою истинную сущность. Он видел, как она, словно дикая слива, стойкая и несгибаемая, заботится о своем клане, как о своих детях. Не Минцзюэ, стоявший в стороне, не мог не восхититься. Цзэу-Цзюнь был не просто сильным заклинателем, он был истинным лидером. Его спокойствие в хаосе было поразительным. Когда Лань Хуан, убедившись, что все стабилизированы, поднялась, ее взгляд встретился с взглядом Лань Ванцзи. Лань Чжань, который всегда был самым проницательным, смотрел на нее с немой благодарностью и, возможно, с чуть большим пониманием, чем обычно. Лань Хуань кивнула ему, ее губы изогнулись в едва заметной, усталой улыбке. — Отдыхайте. Завтра я пришлю целителей. А сейчас — тишина, — приказала она, и ее голос, несмотря на усталость, звучал, как звон белого нефрита. Она повернулась и пошла обратно к своей террасе, чтобы смыть кровь и восстановить свой Ци. Она должна была быть идеальным Первым Нефритом. Но на секунду, когда она проходила мимо Не Хуайсана, он заметил, что ее рука дрожит. — Сичэнь-гэ, ты в порядке? — спросил Хуайсан тихо. Лань Хуан, не оборачиваясь, лишь кивнула. Ее секрет был в безопасности. Но цена этого спокойствия была невероятно высока. Она была Цзэу-Цзюнем — величественным, мужественным, идеальным. Но глубоко внутри она была Хуан — матерью, которая только что спасла своих детей.