Часть 16. Муки желания и братская прозорливость

Кабинет кронпринца. Утро.       Солнечный свет падал на разложенные на столе отчёты, но Мин Юнги их не видел. Перед его внутренним взором стоял другой образ: тёмные волосы, развевающиеся в такт танцу, смеющиеся глаза, а затем — испуганные, когда она смотрела на него в своей квартире. Он слышал её голос — то весёлый и громкий, то твёрдый и властный, когда она выгоняла того хама. «Она везде. В моих мыслях, под моей кожей. Как навязчивая мелодия, от которой нет спасения».       Он откинулся на спинку кресла, сжав виски пальцами. Физическое желание было мучительным и острым. Одна лишь мысль о том, чтобы прикоснуться к ней, чтобы почувствовать под пальцами её кожу, услышать её прерывистое дыхание, заставляла кровь приливать к низу живота. Он представлял её в своей постели, с распущенными волосами, смотрящую на него без страха, а с тем самым вызовом, что был в её танце. «Она должна быть моей. Не просто на одну ночь. Навсегда. Моей невестой. Моей женой. Матерью моего наследника. Она должна носить мою фамилию, мое кольцо, вынашивать моих детей. Она должна принадлежать мне так полностью, как ничто и никогда не принадлежало».       Но вместе с этим желанием приходило и другое, новое, непривычное чувство — щемящая жалость и страх спугнуть. Мысль о том, чтобы увидеть в её глазах тот же животный ужас, что был при их последней встрече, вызывала в нём почти физическую тошноту. «Я не хочу ломать её. Я не хочу, чтобы она смотрела на меня как на тюремщика. Я хочу, чтобы она сама пришла ко мне. Чтобы она захотела меня так же сильно, как я хочу её». — …и поэтому инвестиции в этот сектор следует увеличить как минимум на пятнадцать процентов, — заканчивал свой доклад Намджун. Он посмотрел на Юнги и замолчал, поняв, что тот не слушает.       В кабинете повисла тишина. Все семеро — Джин, Намджун, Хосок, Тэхен, Чимин, Чонгук и Бэкхен — переглядывались. Они видели, как их лидер, обычно собранный и сконцентрированный, пялится в одну точку, его лицо было искажено внутренней борьбой. — Хён? — осторожно позвал Чонгук. — Ты с нами? Юнги вздрогнул и медленно перевёл взгляд на них. Он провёл рукой по лицу. — Продолжайте. Я слушаю. Но прошло ещё десять минут, и он снова погрузился в себя, бессознательно водя пальцем по кромке стола, будто рисуя её силуэт. Чимин не выдержал первым. Он откашлялся. — Хён, с твоeго разрешения… Это всё из-за той русской девочки, да? Юнги резко поднял на него взгляд, но не стал отрицать. Его молчание было красноречивее любых слов. — Слушай, — Хосок развёл руками. — Мы все видим, что ты сходишь по ней с ума. Так в чём проблема? Сказал бы слово — и она уже была бы здесь. Быстро, тихо. Прямиком в твои покои. К вечеру она бы уже поняла, с кем имеет дело. — Да, — кивнул Чимин, его глаза блеснули. — Пару дней… неделю, чтобы привыкла к обстановке. Мы бы обеспечили всё необходимое. Никто бы и не пикнул. Предложение повисло в воздухе, соблазнительное и простое. Старое, проверенное решение для человека, привыкшего получать всё, что пожелает. Юнги медленно поднялся из-за стола. Его лицо было мрачным. — Нет. — Но, хён… — начал было Тэхен. — Я сказал, НЕТ! — гневно прорычал Юнги, ударив кулаком по столу. От неожиданности все вздрогнули. — Вы что, не понимаете? Я не хочу, чтобы её ПРИВОЗИЛИ! Я не хочу обладать испуганной, сломленной куклой! Я не хочу, чтобы она дрожала от моего прикосновения! Он тяжело дышал, его грудь вздымалась. В его глазах горел огонь настоящей, неконтролируемой страсти и отчаяния. — Я хочу, чтобы она САМА ко мне пришла! Чтобы она смотрела на меня не со страхом, а с… с тем огнём, что был в её танце! Чтобы она ХОТЕЛА меня! Понимаете? ХОТЕЛА! С этими словами он резко развернулся и вышел из кабинета, громко хлопнув дверью. В комнате повисло ошеломлённое молчание. Парни переглядывались, не зная, что сказать. И тут заговорил СокДжин, до этого молча наблюдавший за происходящим с своей характерной, чуть отстранённой улыбкой. Он медленно покачал головой, и его голос прозвучал тихо, но с абсолютной уверенностью. — Ребята… Вы только что стали свидетелями исторического момента. Все взгляды устремились на него. — Это что, новость? — фыркнул Хосок. — Мы и так знаем, что он её хочет. — О, нет, — Джин поднял палец. Его улыбка стала шире и проницательнее. — Это не просто «хочет». Хотеть он мог и девушек из своего гарема. То, что мы только что видели… это не жажда обладания. Это агония. Это мука. Он не знает, как её добиться, не уничтожив при этом то, что в ней так влечёт его. Он вышел не потому, что зол. Он вышел, потому что растерян. Впервые в жизни наш идеальный, холодный, всё контролирующий наследный принц Мин Юнги не знает, что делать. Он обвёл взглядом ошеломлённые лица друзей. — Он влюбился. По уши. Без памяти. В эту свою непокорную, дикую русскую девочку. И сам того ещё даже не осознал. В кабинете снова воцарилась тишина, на этот раз — осмысляющая. Слова Джина, произнесённые с невозмутимой уверенностью, падали на благодатную почву. Они все знали Юнги. Они видели его с детства. И они понимали, что Джин, как всегда, попал в самую точку. А сам виновник переполоха в это время шёл по бесконечному коридору дворца, его кулаки были сжаты, а в ушах стучала одна-единственная мысль, похожая и на молитву, и на проклятие: «Как? Как мне сделать её своей, не сломав?» Ответа не было. Впервые в жизни у него не было ответа.