Прошлое тянет назад, но жить настоящим — огромный успех.

Первые три дня были посвящены «Do It». Атмосфера на площадке была тяжёлой, индустриальной: бетон, цепи, холодный неон и агрессивные биты. Джи чувствовала себя в своей стихии, её «режиссёрская стерва» вышла на охоту. Она не давала спуску никому, кроме, пожалуй, Чана, который стоял за её спиной как незыблемая скала. — Чанбин! Если ты ещё раз опоздаешь на долю секунды в этом переходе, я заставлю тебя качать пресс прямо в этих цепях! — голос Джи разнёсся по павильону через громкоговоритель. — Оператор, фокус на глаза, мне нужен этот безумный блеск, а не мутное пятно! Чан молча потянулся к её запястью, проверяя пульс на часах. Девяносто два. — Джи, сбавь обороты, — тихо, но веско произнёс он. — Ещё один выпад в сторону стаффа, и я объявляю технический перерыв на час. Ты же не хочешь застрять здесь до полуночи? — Я хочу, чтобы клип был идеальным, — она обернулась к нему, сверкнув глазами. — Пей воду. Сейчас, — лицо Чана оставалось холодным, но в глубине зрачков плескалась тревога. Когда съёмки «Do It» завершились триумфальным финальным кадром, у группы был всего один день отдыха, прежде чем павильон перестроили под «DIVINE». И это был контраст, от которого кружилась голова. Вместо цепей — летящий шёлк, вместо неона — мягкий свет свечей и искусственный туман. На четвёртый день Джи выглядела бледнее обычного. «DIVINE» требовала другой энергии — меланхоличной, возвышенной. — Ликс, ты должен выглядеть так, будто ты теряешь что-то бесценное, — наставляла она Феликса, пока гримёры поправляли его «ангельский» образ. — Представь, что мир рушится, но ты продолжаешь петь. — Мне не нужно представлять, — шепнул Феликс, бросив короткий взгляд на Чана, который в этот момент сверял график приёма лекарств Джи с Минхо. — Мы все так себя чувствуем, когда смотрим на тебя в этом кресле. Джи замерла. Её напускная строгость на мгновение дала трещину. Она знала, что парни напуганы. Знала, что шутки Хани про «диету из сельдерея» — это лишь способ скрыть дрожь в руках. — Так, хватит лирики! — она снова нацепила маску профессионала. — Сынмин, в кадр! Минхо, проследи, чтобы дым-машина не забила ему лёгкие, нам нужен вокал, а не кашель курильщика! — Слушаюсь, мой генерал, — Минхо шутливо отдал честь, но тут же подошёл к Чану. — У неё губы синеют, Крис. Заканчивай эту сцену. Чан кивнул. Он подошёл к Джи и просто выключил её основной монитор. — Эй! Я ещё не досмотрела дубль! — возмутилась она. — Дубль отличный. А ты едешь домой, — Чан подхватил её под локоть, не терпя возражений. — «DIVINE» подождёт до завтра. Твоё сердце — нет. Парни, сворачиваемся. Хёнджин, доешь свой салат и марш в душ. Завтра доснимем финал. Джи хотела поспорить, хотела съязвить, но внезапная слабость накатила волной. Она лишь прислонилась лбом к плечу Чана. — Ты невыносим, Бан Кристофер Чан. — Я знаю, — он осторожно поцеловал её в макушку, пока никто не видел. — Но я единственный, кто может вынести тебя, когда ты такая невыносимая. Пятый день съёмок. Павильон напоминал раскалённый цех завода. Джи, затянутая в чёрную кожу, с идеально уложенными волосами, выглядела как королева подземного мира. Она не давала пощады ни себе, ни парням. — Хёнджин! Твои движения в центре должны быть резкими, как удар ножа, а не как танец лебедя на льду! — кричала она в мегафон. — Чанбин, добавь агрессии в рэп! Ты должен звучать так, будто ты сейчас разнесёшь эти стены! Чан стоял за её спиной, скрестив руки. Его взгляд метался между монитором камеры и парнями. — Джи, сделай перерыв. Сейчас же. — Если я сейчас остановлюсь, магия исчезнет! — она даже не обернулась, её глаза горели лихорадочным блеском. — Стерва внутри меня говорит, что этот дубль — лучший. Не смей мне мешать. — Твоя «стерва» скоро доведёт тебя до реанимации, — Чан подошёл вплотную и просто забрал мегафон из её рук. — Объявляю десятиминутный перерыв. Всем поправлять грим. Джи — в кресло, ноги вверх. — Ты невыносим! — прошипела она, но послушно опустилась в кресло. К ним подскочил Хани с коробкой пиццы, которую он умудрился пронести мимо охраны. — Эй, босс, не злись на хёна. Он просто боится, что если ты отключишься, нам придётся самим монтировать клип, а Сынмин обязательно вставит туда пять минут своих соло-партий и вырежет мой рэп! — Я всё слышу, Джисон! — отозвался Сынмин из угла, где ему поправляли микрофон. — И это отличная идея, кстати. На шестой день декорации сменились. Это был мир грёз и печали. Джи сменила кожаный жакет на мягкий кашемировый свитер, но её бледность стала ещё заметнее на фоне белоснежных лилий. — В этой сцене, Чонин, ты должен смотреть в камеру так, будто прощаешься с кем-то навсегда, — тихо говорила она самому младшему. — Это песня о любви, которая выше жизни. Понимаешь? Чонин кивнул, его взгляд стал непривычно взрослым и грустным. Когда зазвучали первые аккорды фортепиано, на площадке воцарилась такая тишина, что было слышно, как работает дым-машина. Чан стоял в стороне, его партия была следующей. Он смотрел на Джи, которая, затаив дыхание, следила за каждым движением макнэ. В этот момент он понял: она не просто снимает клип. Она оставляет им послание на случай, если её сердце не выдержит. — Снято... — прошептала Джи, когда музыка стихла. Её голос дрогнул. Минхо подошёл к ней и молча протянул тёплый плед. — Ты молодец. Остался последний рывок. Чан, твоя очередь. Иди и спой так, чтобы у неё пульс не зашкалил от твоего пафоса. Чан вышел на позицию. Он пел, глядя прямо в глаза Джи, и в каждой строчке «DIVINE» звучала его мольба: «Не уходи, не оставляй меня в этой тишине». Джи смотрела на него через экран монитора, и слёзы, которые она так долго сдерживала, наконец покатились по щекам. Она знала, что он злится. Знала, что он холоден. Но она также знала, что эта холодность — лишь тонкий лёд над океаном его любви и страха. — Агрессия. Мне. Нужна. Ярость, — голос не дрогнул, решимость брала верх. Чан лишь кивнул, — Здесь будет переход, тебя снимут сверху, поэтому сделай взмах резким. — Будешь? — Хёнджин присел рядом на корточки, протянув стакан шоколадного молока, — Завтра привезут палет с бутылками этого молока, надеюсь, это поднимет тебе настроение? — он мельком взглянул, дабы увидеть реакцию, и это дало свои плоды: Джи на секунду расслабилась и усмехнулась, это ребячество Джинни действовало лучше любых лекарств. — А ты будешь со мной? — Не надейся, что это для тебя любимой. Конечно, часть этого будет выпито мной. — Так, всё, не отвлекай. Юнсу, пригласи визажистов. — Окей, — он вернулся за две минуты, а следом шли три визажистки. — Дамы, я вроде говорила о необходимости сделать макияж лёгким для Феликса. Что на «Do It», что здесь. Это что? — Джи притянула Феликса за руку и стала указывать на лицо, — Мне за вас всю работу делать? Что было не понятного в отправленном ТЗ (техническое задание)? — Госпожа Ли... — Достаточно. Рекомендую искать новое место работы. Где мои девочки, где мои девочки... — она принялась стирать явные следы тонального крема. — Джи. — Смотри наверх. — Джи, — Ёнбок аккуратно перехватил её руку и заставил смотреть в глаза, — всё ведь в порядке. Чего ты так злишься? — Я составила требования для образа каждого мембера. Почему так сложно выполнить поставленные задачи? Не двигайся. — Когда Лина и Соён возвращаются? — Ещё неделю. — Ладно, скоро и мы отдохнём. Давай я, — взяв в руки кисть, Феликс быстро исправил ситуацию: веснушки не были неярко выражены, но и не скрыты, глаза немного подкрашены и последний штрих — сияние. — Ты неотразим. В кадр, пока я не передумала. Последующие часы прошли в спокойной, в больше её части, обстановке: сцена Сынмина на ковре всех позабавила, а Чанбин успел немного замёрзнуть. Джи успешно объявила об окончании съёмок.

***

— Хён, вы ведь скрыли это от меня, да? — Хан сбросил свой рюкзак у входа и отправился на кухню за чашкой горячего кофе. — Да, Хани, так было нужно. — Из-за Чана? Вы ведь знали, что это сильнее разозлит. Скрыть от него важную часть жизни — преступление. — Я это понимаю. Решение приняла сама Джи и настояла на этом. В какой-то мере, это было правильно. — Мы что-то можем сделать? — Мы можем только не злить её и делать всё возможное, чтобы негатива было меньше, — Минхо устало потёр свой лоб, — через месяц проверка состояния, таблетки должны начать помогать, если соблюдать все рекомендации врача.

***

В доме Чана, Чонина и Джи воцарилась странная тишина. Джи не выходила из своей рабочей комнаты уже тридцать шесть часов. Чан лично обустроил этот уголок: мягкий диван цвета морской волны, профессиональный графический планшет, мощный компьютер для монтажа и стеллажи, забитые артбуками. Раньше это было местом их общих тихих вечеров, но сейчас оно превратилось в бункер. Внутри комнаты Джи жила в ритме кадров. Глаза слезились от бесконечных склеек «Do It». Она вырезала миллисекунды, накладывала цветокоррекцию, превращая агрессивный неон в нечто гипнотическое. — Ещё один переход... здесь нужно замедление на прыжке Хёнджина, — шептала она, игнорируя ноющую боль в груди. Она знала, что Чан проверяет её каждые пять минут, поэтому старалась дышать ровно, даже когда картинка начинала плыть.

***

В офисе JYP кипела работа. В танцевальном зале Чанбин и Хёнджин спорили до хрипоты. — Джинни, если ты будешь так сильно закидывать голову, ты собьёшь строй Феликсу! — ворчал Чанбин, вытирая пот полотенцем. — Это экспрессия, Бинни! — огрызался Хёнджин, падая на пол. — Джи сказала, что в «Do It» мы должны выглядеть как дикие звери. Я просто следую указаниям режиссёра! Минхо, сидевший у зеркала, лениво потягивал ледяной американо. — Режиссёр сейчас сидит в запертой комнате и, скорее всего, питается святым духом, потому что Чан жаловался в чате, что она не открывает дверь даже на запах его фирменного рамена. Если она свалится до релиза, я лично заставлю вас двоих танцевать в костюмах розовых кроликов на бис. В студии звукозаписи Сынмин и Хан пытались довести до идеала бэк-вокал для «DIVINE». — Слушай, давай сделаем здесь более мягкий выдох, — предложил Сынмин. — Эта песня должна звучать как шепот в пустой церкви. — Согласен, — Хан покрутился на стуле. — Знаешь, я вчера заходил к ним забрать свою толстовку... Чонин сидел под дверью её комнаты с книжкой. Сказал, что охраняет её покой, чтобы Чан-хён не выломал дверь от беспокойства. Это было и мило, и жутко одновременно. Вечером Чан и Чонин вернулись домой. Чан нёс поднос с паровыми овощами и курицей — никакой соли, никакого жира, только «здоровье», которое Джи так презирала. — Джи, — Чан тихо постучал в дверь. — Я знаю, что ты там. Если ты не откроешь через три минуты, я воспользуюсь запасным ключом. И мне плевать на «личное пространство творца», когда твой пульс падает до сорока девяти во сне. Дверь медленно приоткрылась. Джи выглядела как привидение: бледная, с тёмными кругами под глазами, в безразмерном худи Чана. — Я закончила черновой монтаж «Do It», — прохрипела она. Чан вздохнул, поставил поднос на комод и просто обнял её, зарываясь носом в растрёпанные волосы. — Ты сумасшедшая, — прошептал он. — Но ты моя сумасшедшая. Иди ешь, пока Чонин не пришёл и не съел твою порцию «из жалости». — Я всё слышу! — донёсся голос макнэ из кухни. — Я просто хотел проверить, не испортилась ли брокколи! Джи слабо улыбнулась. В этом маленьком доме, наполненном запахом еды и ворчанием близких, она наконец почувствовала, что может сделать вдох. Настоящий, глубокий вдох, не боясь, что сердце пропустит удар.

***

Проснувшись от запаха жареного риса, который Чонин пытался приготовить, не спалив кухню, Джи почувствовала, что туман в голове наконец рассеялся. Она прокралась мимо спящего на диване в гостиной Чана — он явно дежурил у её двери всю ночь — и заперлась в своей студии. Сегодня был день финального рендеринга. Пальцы порхали по клавиатуре. Джи работала над цветокоррекцией сцены, где Чанбин читает рэп в окружении искр. Она выкрутила контраст так, чтобы тени казались живыми существами. — Нет, здесь нужно больше «грязи», — прошептала она, накладывая зернистость плёнки. — Это должно выглядеть как опасный сон, от которого не хочешь просыпаться. Около полудня в дверь тихо поскреблись. — Джи-я, я принёс нарезанные яблоки. Чан-хён сказал, что если ты не съешь их, он отключит роутер во всём доме, — раздался заговорщический голос Чонина. — Заноси, — отозвалась она, не отрываясь от экрана. Чонин боком протиснулся в комнату, стараясь не задеть штативы. Он заглянул через её плечо и ахнул. — Ого... Хёнджин-хён здесь выглядит как настоящий злодей из аниме! Джи, это круто! А где моя партия с цепями? — Терпение. Твоя партия — это сердце этого клипа, — Джи улыбнулась, впервые за долгое время искренне. — Иди, скажи Чану, что я почти закончила. Пусть собирает банду в офисе к вечеру. Я пришлю файл на главный сервер. Последние часы прошли в лихорадочном темпе. Джи выверяла каждый кадр под бит. Когда финальная полоса загрузки доползла до 100%, она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Сердце отозвалось глухим, но ровным стуком. — Мы сделали это, — подумала она.

***

Вся восьмёрка Stray Kids собралась в комнате для прослушивания. Атмосфера была наэлектризована. — Если там будет слишком много моих неудачных ракурсов, я потребую пересъёмку! — нервно шутил Ли Ноу, хотя его пальцы мелко дрожали. — Успокойся, Хо, Джи не допустит плохих кадров, она слишком самолюбива для этого, — парировал Сынмин, поправляя очки. Чан сидел в центре, сложив руки на груди. Он молчал, но его взгляд был прикован к огромному экрану. Раздался характерный звук уведомления. Файл пришёл. Чан нажал «Play». Первые секунды — тишина, а затем — взрыв звука и визуала. Клип «Do It» начался с кадра, где Хан, словно ведьма, парил на метле. Монтаж был агрессивным, рваным, идеально попадающим в характер группы. Каждый переход, каждая вспышка подчёркивали мощь трека. Когда экран погас, в комнате воцарилась мёртвая тишина. — Вау... — первым выдохнул Феликс. — Это... это не просто клип. Это манифест. — Она сумасшедший гений, — прошептал Хан, вытирая вспотевшие ладони. — Что она сделала с моим переходом? Это же чистое искусство! Чан медленно выдохнул, чувствуя, как гордость за Джи борется с желанием запереть её дома навсегда, чтобы она больше так не изматывала себя. — Она справилась, — коротко сказал он, и в его голосе впервые за неделю прозвучала не сталь, а бесконечная нежность. — Собирайтесь. Мы едем домой. Устроим праздничный ужин, даже если она будет протестовать против здоровой еды. Дом наполнился шумом ещё до того, как открылась входная дверь. Джи слышала смех Хани и возмущённые вопли Сынмина из коридора. Когда замок щёлкнул, в гостиную первым влетел Чанбин, размахивая пакетами с едой так, будто это были олимпийские факелы. — Дорогу королю калорий! — провозгласил он, водружая пакеты на кофейный столик. — Джи, я заказал всё: острую курицу, пиццу с четырьмя видами сыра и те странные рисовые клёцки, которые ты любишь. Чан-хён пытался заставить меня купить салат, но я применил свои бицепсы и харизму! — Твои бицепсы просто не пролезли в отдел здорового питания, — съязвил Минхо, заходя следом. Он подошёл к Джи, которая сидела на ковре, и бесцеремонно нацепил ей на голову ободок с кошачьими ушками. — Это тебе за то, что заставила меня тридцать раз прыгать в дыму. Теперь ты официально наш домашний тиран в отставке на один вечер. Джи фыркнула, поправляя ушки, но снимать не стала. — Если я тиран, то ты — мой главный палач. Кто вчера подложил Чонину в карман куртки сырую картофелину? — Это был символ роста и процветания! — невозмутимо ответил Ли Ноу, усаживаясь на диван и подгребая к себе коробку с роллами. Чан зашёл последним, выглядя непривычно расслабленным. Он снял тяжёлую куртку и сел на диван прямо позади Джи, запустив пальцы в её волосы. — Ну что, команда, — его голос звучал тепло. — Мы посмотрели «Do It». Это было... мощно. Джи, ты превзошла саму себя. Хёнджин до сих пор не может закрыть рот от восторга. — Я просто в шоке от того, как ты смонтировала мой сольный выход! — Хёнджин приземлился рядом с Джи на пол, едва не перевернув колу. — Этот эффект «битого стекла»... Нуна, ты гений! Я выгляжу там как бог разрушения. Феликс, скажи же! — Ты выглядишь как человек, которому нужно помыть голову после съёмок, — хихикнул Ликс, протягивая Джи кусочек пиццы. — Ешь, Джи-я. Ты сегодня молодец. Мы все так гордимся тобой. Вечер катился своим чередом. Хани и Чанбин устроили импровизированный рэп-баттл, используя вместо микрофонов пустые бутылки из-под воды. Сынмин и Чонин спорили о том, кто из них лучше получился в сцене с зеркалами, пока Минхо не пригрозил обоим, что выселит их в коридор. — Слушайте, — подал голос Хан, жуя куриное крылышко. — А давайте посмотрим какой-нибудь ужастик? Джи, у тебя же есть проектор! — Только не ужастик! — взмолился Чонин. — Давайте лучше мультики. Или... или пересмотрим наш клип ещё десять раз! — О боже, макнэ, ты такой самовлюблённый, — закатил глаза Сынмин, но уже начал искать пульт. Джи откинулась назад, прислонившись спиной к коленям Чана. Она чувствовала, как напряжение последних дней уходит, сменяясь приятной усталостью. В комнате пахло едой, дружбой и тем самым «домом», который не купишь ни за какие деньги. Чан наклонился к её уху и тихо прошептал: — Видишь? Они счастливы. И ты счастлива. Стоило ли это того, чтобы так рисковать? Джи повернула голову и посмотрела на него снизу вверх. — Стоило, Крис. Каждой секунды. — Ладно, — он улыбнулся, мимолётно коснувшись губами её лба. — Но завтра — никаких компьютеров. Только прогулка в парке и много-много сна. Иначе я отдам твой графический планшет Минхо, и он нарисует на нём тридцать портретов своих котов. — Ты не посмеешь! — притворно ужаснулась Джи, и вся комната взорвалась новым приступом хохота, когда Минхо тихо стал красться к её рабочему столу с коварной ухмылкой. — А ну, брысь! — подушка полетела следом, заставив заземлиться там же, где стоял. — Я тебе что, кот?! Сумасшедшая. — Псих. — Нуна, тебе сообщение, — Хёнджин протянул телефон. — Ён написал, — Чан инстинктивно склонил голову, чтобы прочитать. Лисёнок: «Я улетаю. На неопределенный срок».

Джи:

«Куда?»

Но ответа не последовало. — Может, новый тур? — Нет, у него тур только через в следующем месяце. Тишина, воцарившаяся после сообщения Ёнджуна, длилась ровно пять секунд — ровно столько потребовалось Минхо, чтобы оценить, как быстро бледнеет лицо Джи. Как сольный артист, Ёнджун всегда нёс на плечах двойной груз ответственности, и его внезапные «исчезновения» из сети обычно означали крайнюю степень выгорания. Но сейчас был не тот момент, чтобы обсуждать депрессию. — Ой, да ладно, — Минхо первым нарушил молчание, бесцеремонно выхватывая телефон из рук Джи и закидывая его на дальний край дивана. — Он просто, опять, драматизирует. Помните, как в прошлый раз он «улетал на неопределённый срок», а через три часа прислал селфи из круглосуточной чебуречной в Инчхоне? Сказал, что там «особая атмосфера полёта». — Да! — подхватил Чанбин, задвигая тарелку с острой курицей прямо под нос Джи. — Он же сольник, сам себе хозяин. Захотел — улетел в Чеджу подышать морским бризом, захотел — заперся в студии и делает вид, что он в Париже. Джи-я, не бери в голову. Ты же знаешь его эго. Чан, почувствовав, как напряглись плечи девушки под его руками, начал медленно массировать ей шею, стараясь передать своё спокойствие. — Джи, послушай Чанбина. У Ёна скоро релиз, он всегда так делает — уходит в «режим тишины», чтобы нагнать таинственности. Это же маркетинг, — Чан подмигнул остальным, хотя в его глазах всё ещё читалась тень беспокойства. — Давай лучше решим, кто будет доедать этот кусок пиццы с ананасами, пока он не ожил и не уполз. — Я! — выкрикнул Хан, пытаясь разрядить обстановку своим фирменным беличьим наскоком. — И вообще, Джи, если ты будешь так хмуриться, у тебя на лбу появится морщинка в форме логотипа JYP. Ты этого хочешь? Чтобы Пак Чинён-ним всегда был с тобой? Джи слабо усмехнулась, чувствуя, как парни буквально вытягивают её из омута тревожных мыслей. — Вы невыносимы, — выдохнула она, забирая у Хана кусок пиццы. — Но Ён... он никогда не писал так официально. «На неопределённый срок» звучит как прощание. — Это звучит как название его нового сингла, — отрезал Сынмин, невозмутимо попивая чай. — Спорим на порцию рамёна, что завтра утром он выложит фото крыла самолёта с подписью «Ищу себя в облаках»? Ему нужно поддерживать образ загадочного одиночки. Если он просто скажет «я пошёл спать», фанаты не купят его альбом. Хёнджин, заметив, что Джи всё ещё поглядывает на телефон, вдруг вскочил и начал изображать походку Ёнджуна на сцене — излишне пафосную и манерную. — Смотрите на меня! Я — Чхве Ёнджун! Я слишком крут для этого мира, поэтому я улетаю на Луну! Но сначала я напишу Джи, чтобы она поплакала, а потом я вернусь и скажу, что на Луне плохой вай-фай! Комната взорвалась хохотом. Даже Чонин, который обычно сопереживал всем подряд, не выдержал и закидал Хёнджина салфетками. — Нуна, видишь? — макнэ улыбнулся своей самой обезоруживающей улыбкой. — Он просто привлекает внимание. Давай лучше досмотрим тот дурацкий мультик про котов-шпионов. Минхо-хён сказал, что это документалка про его жизнь. Джи наконец расслабилась, позволяя теплу компании окутать её. Она знала, что парни делают это ради неё, и была им благодарна. Но где-то в глубине души всё равно осталось странное послевкусие от сообщения. Она решила, что проверит телефон позже, когда Чан уснёт. Комната взорвалась хохотом. Даже Чонин, который обычно сопереживал всем подряд, не выдержал и закидал Хёнджина салфетками, которые до этого лежали на кофейном столике, рядом с коробками из-под пиццы. Минхо, который до этого момента с невозмутимым видом доедал последний кусочек пиццы с ананасами (к ужасу Чана, который считал это кулинарным преступлением), поднял голову и прищурился. — Йен-а, ты что, хочешь, чтобы я рассказал всем, как ты вчера пытался научить плюшевого осьминога танцевать «Maniac»? — его голос был ровным, но в глазах плясали озорные искорки. — И как ты потом плакал, потому что он «не чувствовал ритм»? Чонин впал в ступор, а остальные парни разразились новым приступом смеха. Джи, прислонившись к Чану, почувствовала, как её собственное напряжение, вызванное сообщением Ёнджуна, постепенно отступает. Она знала, что парни делают это ради неё, и была им благодарна. — Ладно, ладно, — Джи подняла руки в примирительном жесте, поправляя кошачьи ушки на голове. — Никаких осьминогов-танцоров и никаких ужастиков. Мультик про котов-шпионов звучит как идеальный компромисс. Тем более, что Минхо, кажется, уже готов поделиться своими секретами шпионажа. Минхо фыркнул, но на его губах появилась лёгкая улыбка. Он встал, чтобы найти пульт от проектора, который, как всегда, куда-то запропастился. — Мои секреты слишком опасны для ваших нежных ушей, — пробормотал он, роясь в подушках дивана. — Но если вы хотите увидеть, как я ловко избегаю утренних тренировок Чана, то этот мультик — отличный учебник. Чан, который до этого момента наслаждался тем, как Джи расслабляется под его прикосновениями, шутливо погрозил Минхо пальцем. — Я всё слышу. И завтра утром ты будешь бегать в два раза больше. За свои «секреты шпионажа». — Ой, да ладно, хён, — Хан, который уже успел переключиться на десерт в виде рисовых клёцок, подскочил и обнял Минхо за плечи. — Минхо просто шутит. Он же наш самый ответственный хён! Он даже вчера помог мне найти потерянный носок! — Который был у тебя под подушкой, — добавил Сынмин, не отрываясь от телефона, где он, судя по всему, уже искал тот самый мультик. — Детали, детали! — отмахнулся Хан. — Главное — он помог! Пока Минхо и Сынмин спорили о местонахождении пульта и лучшем способе найти мультик, Чанбин и Феликс уже начали собирать пустые коробки и фантики. — Дорогу королю чистоты! — провозгласил Чанбин, складывая коробки в аккуратную стопку. — Я, как истинный ценитель порядка, беру на себя миссию по ликвидации следов нашего гастрономического пиршества. Кто хочет помочь мне в этом благородном деле, тот получит дополнительную порцию острого соуса. Феликс, который уже успел попробовать все виды курицы, хихикнул и подхватил несколько пустых бутылок. — Я, я! Только если ты не будешь пытаться заставить меня сортировать мусор по цвету, как в прошлый раз. Я до сих пор не понимаю, зачем это было нужно. — Это для гармонии вселенной, — Чанбин театрально закатил глаза, но тут же улыбнулся, видя, как Феликс с энтузиазмом принялся за уборку, — И для того, чтобы наши соседи не думали, что мы живём в свинарнике. Джи наблюдала за ними, чувствуя, как тепло разливается по груди. Эти парни, её парни, были её опорой, её семьёй. Они могли быть шумными, нелепыми, иногда даже раздражающими, но всегда были рядом, когда это было нужно. Сообщение Ёнджуна всё ещё висело в воздухе, как невидимое облако, но сейчас оно казалось менее угрожающим. В окружении их смеха и заботы, даже самые мрачные мысли отступали, но глаза невольно смотрели в телефон, ожидая ответ. Наконец, Сынмин торжествующе поднял пульт, который обнаружился под подушкой, где его, по всей видимости, спрятал Минхо. — Нашёл! И мультик тоже нашёл. Приготовьтесь к погружению в мир кошачьих интриг и шпионских гаджетов. Проектор загудел, и на стене появилась заставка мультфильма. Парни расселись поудобнее: кто на диване, кто на полу, кто, как Чанбин, умудрился устроиться на кофейном столике, балансируя между коробками. Джи, всё ещё прислонившись к Чану, почувствовала, как его рука нежно поглаживает её по волосам. — Всё хорошо, — прошептал он, словно прочитав её мысли. — Мы разберёмся. Со всем. Она кивнула, закрывая глаза на мгновение, наслаждаясь моментом. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь звуками мультфильма и редкими комментариями парней. Минхо, к примеру, не мог удержаться от того, чтобы не комментировать каждое движение главного кота-шпиона, сравнивая его с собой. — Вот, видите? Он тоже предпочитает действовать в тени, — пробормотал он, когда кот ловко проскользнул мимо охранника. — И у него такой же взгляд, полный превосходства. — У него просто глаза кота, который не выспался, — съязвил Сынмин, но тут же получил подушкой от Минхо. Чонин, устроившись на полу рядом с Хёнджином, уже начал засыпать, уткнувшись в его плечо. Хёнджин, в свою очередь, нежно поглаживал его по волосам, сам погрузившись в сюжет. Феликс и Хан тихо переговаривались, обсуждая, кто из них мог бы стать лучшим кошачьим шпионом. Вечер продолжался, наполненный смехом, шутками и ощущением глубокой, нерушимой связи. Джи знала, что завтра ей придётся вернуться к реальности, к вопросам о Ёнджуне, к работе, но сейчас, в этот момент, она была просто девушкой, окружённая своими любимыми людьми, в своём любимом доме. И этого было достаточно. Время подходило к ночи, парни отправились домой, а Чонин ушёл в свою комнату. — Не ответил? — Нет, — Джи медленно убирала следы пребывания шумной компании. — Малышка, идём спать. Завтра я всё уберу, — Чан поцеловал ее в макушку и приобнял за талию, — Отдохнёшь и только тогда сядешь за второй клип. Договорились? Сейчас ты вся моя. — Договорились, — Джи легко провела ногтями по стальному прессу, но движение было оборвано. — Моя, но не в этом смысле. Давай я сделаю какао? — Крис, но я... — И круассан. Я мигом. Тепло его ладони сквозь тонкий хлопок футболки было обещанием — якорь в внезапно нахлынувшей тишине после гомона голосов. Его пальцы слегка вжались в её бок, владея, но не сжимая, напоминая о негласном договоре: он — её опора, её страж. Джи прикрыла глаза, вдохнув запах его кожи, смешанный с едва уловимым ароматом корицы, оставшимся с кухни. Её собственное сердце, этот капризный, ненадёжный мотор, стучало ровно и покорно, как будто только его присутствие могло усмирить врождённую аритмию. Он исчез в направлении кухни, а она осталась стоять посреди гостиной, где воздух ещё дрожал от смеха и музыки. Лунный свет, холодный и безразличный, лился сквозь панорамное окно, превращая пустые бокалы в кристаллические призраки. В этой тишине её собственные мысли звучали оглушительно громко. Незаконченный монтаж, давящий груз обязательств, и это тягучее, сладкое чувство вины — за то, что он носит её на руках, за то, что её тело может подвести в любой момент. Снизу донёсся мягкий звон посуды и успокаивающее шипение молока на плите. Чан не просто делал какао — он совершал ритуал. Она знала, как тщательно выбирается какао-порошок, как взбивается всё венчиком до появления густой пенки. Он делал это с той же концентрацией, с какой работал над своими битами в студии — полностью погружённый, отдаваясь процессу. Джи медленно поднялась по лестнице. В их спальне пахло его одеколоном и свежим бельём. Она присела на край кровати, слушая, как где-то в глубине дома скрипнула половица под его уверенным шагом. Её взгляд упал на гитару, прислонённую к креслу. Струны молчали, но в воздухе висело эхо его музыки, его низкого голоса, напевавшего что-то себе под нос. Он вошёл, неся две больших кружки, от которых валил густой, сладкий пар. Его лицо в полумраке было освещено только отблеском света из коридора — резкие скулы, тёплые, заботливые глаза. — Вот, — голос был глубже, интимнее в этой ночной тишине. — Пей, пока горячее. Чан сел рядом, и матрас прогнулся под его весом. Их бёдра соприкоснулись. Он протянул ей кружку, и их пальцы встретились на тёплой керамике. Мгновение длилось вечность. Она сделала глоток — густая, почти горьковатая сладость разлилась теплом по груди, смягчая внутренние зажимы. — Барабаны в треке сырые, — внезапно сказала Джи, не отрывая взгляда от пара. — И вокалу не хватает воздушности на припеве. Чан рассмеялся — низкий, вибрирующий звук, от которого по её спине пробежали мурашки. — Ты даже сейчас не отключаешься. Сначала допей, потом критика, — он откинулся, облокотившись на локоть, и его взгляд скользнул по её шее к вырезу футболки. — Замёрзла? Ты дрожишь. Это была не дрожь от холода. Это был разряд, пробегающий по коже там, где его бедро прижималось к её бедру. Она поставила кружку на тумбочку, звук лёгкого стука прозвучал невероятно громко. — Я не дрожу, — прошептала она, но её тело выдавало: дыхание участилось, пальцы вцепились в край матраса. Чан медленно, не спеша, провёл тыльной стороной пальцев по её щеке, потом по линии челюсти. Его прикосновение было вопросительным знаком. — Лжёшь, — его голос стал шёпотом, грубым от сдерживаемой силы. — Я всегда знаю, когда ты лжёшь. Твоё сердце… оно сейчас бьётся, как загнанное. Дай послушать. Он не стал ждать разрешения. Его ладонь легла ей на грудь, поверх ткани, и тепло от неё прожгло кожу. Большой палец провёл по ключице, нащупывая пульс, который бешено колотился в такт её тревоге и чему-то другому — тёмному, сладкому. — Вот видишь, — прошептал он, приближая лицо так, что его губы почти касались её уха. — Говорит само за себя. Его ладонь оставалась на её груди — тёплая, тяжёлая, как свинцовое одеяло, пригвождающее к реальности. Пульс под его пальцами был диким зверьком в клетке рёбер, и Чан не отстранялся, а лишь замедлял собственное дыхание, задавая ей ритм — глубокий вдох, пауза, медленный выдох. — Я не дрожу, — повторила Джи, но голос уже был беззубым протестом, растворяющимся в густой ночной тишине. — Знаю, — он не спорил, просто принимал факт её лжи как часть её — эту упрямую, хрупкую гордыню. Его большой палец продолжал размеренные круги над ключицей, движение гипнотическое, почти врачебное. — Ты напряжена. Вся — как струна, которую вот-вот сорвёт. Дай-ка сюда. Он отпустил её, но лишь для того, чтобы встать на колени на тёмном паркете. Лунный свет теперь выхватывал только его согнутую спину под тонкой тканью футболки и её бледные колени, выглядывающие из-под подола. Его руки нашли её ступни — холодные, как мрамор. Чан снял с них носки, его пальцы, тёплые и уверенные, принялись разминать свод стопы, затем пятку, каждый палец по отдельности, с тихим, профессиональным щелчком. Джи ахнула — звук сорвался сам, непроизвольный и стыдный. Боль, сладкая и острая, разливалась от его прикосновений, растворяя узлы усталости, которые она копила неделями. Он работал молча, его голова была опущена, тень от ресниц ложилась на скулы. Каждое движение было обдуманным, почти ритуальным: надавливание, круговое растирание, лёгкая вибрация. Он знал каждую точку напряжения в её теле лучше, чем она сама. — Моя маленькая, — наконец проговорил он, голос ворчливый, но в нём не было упрёка, только плотоядная забота. Он поднял взгляд. В полумраке, его глаза казались бездонными, поглощающими весь рассеянный свет. В них не было ни намёка на похоть — только бескомпромиссная концентрация целителя, увидевшего трещину в драгоценном сосуде. Он перешёл ко второй ступне, а она откинула голову назад, уставившись в тёмный потолок, позволяя волне облегчения смыть остатки сопротивления. Его пальцы были одновременно и скальпелем, и бальзамом — причиняли боль, чтобы исцелить. Она слышала, как он дышит, ровно и глубоко, как шум моря в ракушке, и это дыхание стало новой музыкой, заглушающей хаос в её голове. Сделав своё дело, Чан лёг на кровать, уперевшись спиной в подушки, а Джи устроилась на напряжённых бёдрах. Его пальцы стали играть с шелковистыми волосами, то и дело наворачивая их и распутываю. Под такие приятные ощущения, девушка уснула. — Я сверну горы, чтобы ты была счастлива, — Чан аккуратно снял с неё собственное худи и надел футболку для более комфортного сна, а после, накрыл одеялом, — Выспись, родная, — он поцеловал её в щёку и покинул комнату. Джи очень ценит и любит Ёнджуна, он был не только её другом. Он был ей как брат. Мемберы тоже приняли его в семью, а значит и сам Кристофер считал его другом. Это сообщение взволновало всех не на шутку, хотелось разобраться и помочь, если что-то случилось. Через несколько длинных противных гудков, на той стороне телефона прозвучал автоответчик с голосом Ёна: «Спасибо, что позвонили, но я немного недоступен, поэтому перезвоню позднее. Пока!». — Чёртов Ёнджун, да что с тобой?! — тихо выругался Чан. — Порядок? — из-за двери показался сонный Чонин. Он явно не спал, а ждал, когда Чан закончит свои ночные бдения. — Нет, автоответчик. Я переживаю, не меньше Джи. Что ж нам спокойно не живётся? — Чан потёр виски, чувствуя, как усталость накатывает с новой силой. — Не знаю, хён. Заходи, — он приглашающе открыл дверь и впустил Чана вовнутрь, — Какой план действий? Мы же не можем просто ждать? — Мой знакомый пытается проверить, где последний раз появлялся Ён. Надеюсь, это хотя бы поможет понять где он. Пока что нам остаётся только ждать и не давать Джи повода для новой паники. Чонин присел на кровать, поджав под себя ноги. В комнате макнэ всегда пахло свежестью и немного — дорогим парфюмом, но сейчас этот уют казался натянутым, как тетива лука. Синий свет от экрана ноутбука разрезал полумрак, выхватывая резкие тени на их лицах. — Хён, ты же знаешь Ёнджуна, — тихо произнёс Чонин, вертя в руках выключенный телефон. — Если он сорвался вот так, без предупреждения, значит, внутри у него всё выгорело дотла. Помнишь, как он на последней премии стоял за кулисами? Он даже не шутил про свои наряды. Просто смотрел в одну точку. Чан тяжело вздохнул. Его сердце разрывалось между спящей в соседней комнате Джи, чьё здоровье было хрупким, как первый лёд, и другом, который, кажется, решил совершить прыжок в неизвестность. — Я помню. Я тогда подумал, что он просто не выспался. Чёрт, я должен был поговорить с ним раньше. Я должен был заметить... — Не смей, — отрезал Чонин, и в его голосе прорезалась несвойственная макнэ твёрдость. — Ты не нянька для всей индустрии, Крис. Ёнджун — взрослый парень. Сейчас главное — найти его, пока об этом не пронюхали таблоиды. Если СМИ узнают, что «Золотой мальчик» сбежал, его карьеру разберут по косточкам. В этот момент телефон Чана завибрировал на колене. Короткое сообщение от «знакомого» заставило его замереть. — Есть зацепка, — прошептал Чан, вглядываясь в текст. — Рейс на Чеджу. Вылет был два часа назад. Он не улетел из страны, Йени. Он просто улетел туда, где его сложнее всего найти среди туристов. — Чеджу? — Чонин нахмурился. — Там у него есть небольшая студия, о которой он когда-то упоминал Джи. Помнишь, она рассказывала, как он мечтал записывать шум прибоя для своего нового альбома? Чан резко встал, его движения снова стали чёткими и властными. — Я проверю адрес. Если он там, я вылечу первым же утренним рейсом. Но Джи... — он запнулся, глядя в сторону двери. — Мы не скажем ей правду, пока я не буду уверен, что он в порядке. Скажем, что он вышел на связь и просто отдыхает. Понял? — Понял, хён. Я присмотрю за ней, — Чонин кивнул, чувствуя, как на его плечи ложится груз взрослой ответственности. — Иди, попробуй поспать хотя бы пару часов. Тебе нужны силы, если придётся вытаскивать этого Лиса из его норы. Чан вышел из комнаты, стараясь ступать бесшумно. Проходя мимо их спальни, он на секунду приоткрыл дверь. Джи спала, её лицо в лунном свете казалось безмятежным, а дыхание — ровным. Он пообещал себе, что защитит этот покой любой ценой. Даже если для этого придётся перевернуть весь остров Чеджу вверх дном. Предрассветные сумерки окрасили гостиную в призрачно-серые тона. Чан стоял у окна, затягивая шнурки на своих тяжёлых ботинках. Каждое движение было выверенным и бесшумным. На кухонном столе лежала короткая записка для Джи: «Срочно вызвали в студию, возникли проблемы с мастерингом заглавки. Буду поздно, не теряй. Люблю». Ложь жгла горло хуже крепкого кофе, но правда могла убить её сердце быстрее, чем любая аритмия. — Хён, ты уверен? — шёпот Чонина заставил Чана вздрогнуть. Макнэ стоял в дверях своей комнаты, кутаясь в безразмерный кардиган. Его глаза, обычно весёлые и прищуренные, сейчас были полны взрослой, горькой тревоги. — Уверен, Йени. Сегодня 3-е число. Ты же помнишь, какой сегодня день для него? — Чан выпрямился, поправляя лямку рюкзака. — В этот день Ён всегда превращается в тень. Но в этом году... я боюсь, что тень решит окончательно исчезнуть. Чонин сглотнул, кивнув. Он знал историю Сумин. Знал, как Ёнджун годами винил себя за тот поход в магазин, за те три дня ада, которые превратили яркого парня в человека, который боится тишины. — Я присмотрю за Джи. Если она проснётся и начнёт что-то подозревать, я скажу, что ты забыл телефон в студии и я не могу до тебя дозвониться. Иди. Машина уже ждёт внизу. Чан коротко сжал плечо макнэ, вложив в этот жест всю свою благодарность, и вышел за дверь. Холодный утренний воздух Сеула ударил в лицо, выбивая остатки сна. Дорога до аэропорта Кимпхо пролетела как в тумане. В терминале было пусто и гулко. Чан натянул кепку ниже, скрывая лицо под маской — сейчас ему меньше всего нужны были вспышки камер. Полёт до Чеджу длился вечность. Когда шасси коснулись полосы, Чан уже знал, куда ехать. Та самая студия-хижина на западном побережье, о которой Ён шептал в моменты редких откровений. Место, где море бьётся о чёрные вулканические скалы с такой силой, что заглушает любые крики. Такси высадило его у узкой тропы, заросшей высокой травой. Запах соли и гниющих водорослей заполнил лёгкие. Чан пошёл вперёд, чувствуя, как под ногами хрустит галька. Маленький домик с облупившейся краской стоял на самом краю обрыва. Свет внутри не горел, но на террасе виднелась одинокая фигура. Ёнджун сидел на ступенях, обхватив колени руками. Рядом стояла пустая бутылка и догорал поминальный фонарик — маленькое бумажное судно, которое он так и не решился спустить на воду. Его плечи мелко дрожали, а взгляд был устремлён в серую бездну океана. — Мы все тебя обыскались, — негромко произнёс Чан, останавливаясь в нескольких шагах. Он не хотел пугать его, но и медлить больше нельзя было. Ёнджун не обернулся. Его голос, хриплый и надтреснутый, едва перекрывал шум прибоя: — Зачем ты приехал, Кристофер? Сегодня я не артист. Сегодня я просто человек, который не смог её защитить. Оставь меня здесь. Пусть море заберёт этот шум в моей голове. Чан подошёл ближе и сел рядом прямо на холодные доски. — Я не оставлю тебя. Ни сегодня, ни завтра. Ёнджун наконец повернул голову. Его лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени, а в зрачках отражалась вся боль последних лет. — Ты — семья, — Чан положил руку ему на затылок, притягивая к себе. — И если ты тонешь, мы все прыгаем в воду. Слышишь? Все до одного. — Мы ездили к ней. Я осмелился и приехал, но стало только тяжелее. — Перестань себя винить. Каково Сумин смотреть на сломанного тебя? Она хочет, чтобы ты был счастлив. Она хочет, чтобы ты жил и гордился собой. — Но её рядом нет, — глаза Ёнджуна были полны слёз, но не выпускали их. Он лишь горько улыбнулся, подняв голову. — Есть. Сумин рядом с тобой. Да, не физически, но она рядом в лучах солнца, шуме ветра и утреннем заливе, — Чан обвел рукой округу, что придавала сил и забирала наступающую осень. Ёнджун устало проследил за рукой, пытаясь осознать услышанное. — Я выгляжу как депрессивный подросток? — Он снова уткнулся в свои руки. — Да. Позвони, пожалуйста, Джи, иначе я с вами совсем из сил выбьюсь. Ёнджун долго молчал, вглядываясь в горизонт, где серое небо сливалось с такой же серой водой. Его пальцы, длинные и тонкие, нервно перебирали край рукава, пока он наконец не выдохнул, и этот звук был похож на хруст ломающегося льда. — Ты думаешь, я виню себя только за тот поход в магазин, Крис? — Ён горько усмехнулся, и в этой улыбке не было ни капли его привычного сценического кокетства. — Нет. В тот вечер всё должно было быть иначе. Меня вызвали на работу, а я, почему-то, был этому рад. Мы слегка поссорились, из-за графика как раз, и я был рад свалить куда подальше, только чтобы не мозолить ей глаза. Чан почувствовал, как по его спине пробежал холод. Он не перебивал, лишь крепче сжал плечо друга, давая ему опору, которой тому так не хватало все эти годы. Ёнджун продолжал, и его голос становился всё тише, переходя в едва слышный шёпот, который, казалось, забирал ветер. — Когда через час пришло то сообщение: «Я уже скучаю, дома тебя ждёт сюрприз», я даже не ответил. Я решил проучить её молчанием. А потом... потом были три дня ада. Три дня, когда я обрывал телефоны больниц, моргов, полиции. И когда её нашли в том районе... — Ёнджун зажмурился так сильно, что на висках проступили вены. — Я понял, что её «сюрпризом» были билеты на мой первый сольный концерт, которые она спрятала под подушкой, и, вкусный ужин. Её любимые блюда. Она верила в меня больше, чем я сам. А я отпустил её руку в темноту. Чан закрыл глаза, представляя ту невыносимую тяжесть, которую Ёнджун нёс в одиночку, улыбаясь на камерах и танцуя до упаду, чтобы заглушить этот крик внутри. — Ён-а, послушай меня, — голос Чана вибрировал от сдерживаемых эмоций. — Ты не бог. Ты не мог знать. То, что случилось — это чудовищное зло, в котором виноват только тот, кто его совершил. Не ты. Сумин любила тебя именно за твою страсть к музыке. Она бы возненавидела себя, если бы знала, что её уход стал твоей тюрьмой. — Джи... — Ёнджун всхлипнул, и первая слеза всё-таки скатилась по его щеке, оставляя влажную дорожку на бледной коже. — Она напоминает мне о свете, который был у Сумин. Когда я смотрю на неё, мне хочется защитить её от всего мира, чтобы история не повторилась. Она мне как младшая сестра, Крис. Единственный чистый человек в этой гнилой индустрии. Если с ней что-то случится из-за моей халатности... я не выдержу второй раз. — С ней ничего не случится, потому что теперь нас двое, — Чан мягко, но настойчиво потянул Ёна вверх, заставляя его встать. — Посмотри на меня. Ты не депрессивный подросток. Ты человек, который выжил в аду. А теперь доставай телефон. Позвони ей. Она заслуживает знать, что её «брат» жив. Иначе она сама прилетит сюда на крыльях своей аритмии, и тогда нам обоим несдобровать. Ёнджун дрожащими пальцами достал смартфон. Экран загорелся, ослепляя в предрассветных сумерках. Десятки пропущенных от Джи. Он не решился нажать кнопку вызова — голос бы сорвался, выдавая всё его ничтожество и боль. Вместо этого он открыл мессенджер. Пальцы долго зависали над клавиатурой, прежде чем он напечатал: «Прости, что заставил волноваться. Мне нужно было немного тишины. Я скоро буду дома. Пожалуйста, поешь и поспи. Люблю тебя, сестрёнка». Он нажал «отправить» и бессильно опустил руку. Чан подошёл ближе, чувствуя, как первый луч солнца наконец пробивается сквозь тяжёлые тучи Чеджу, окрашивая солёные брызги в золотистый цвет. — Пойдём. Самолёт не будет ждать, пока ты выплачешь всё море. Обратный путь был тихим. В салоне самолёта Ёнджун сразу откинул кресло и провалился в тяжёлый, болезненный сон, впервые за несколько суток. Чан же не смыкал глаз, глядя на облака. Он чувствовал, как груз чужой тайны теперь лёг и на его плечи, но это была та ноша, которую он готов был нести ради своих близких. Вечерний Сеул встретил их огнями и привычной суетой. Они разделились у выхода из терминала. — Ты точно в порядке? — Чан внимательно посмотрел на друга. Ён выглядел измотанным, но в его взгляде больше не было той пугающей пустоты. — Да, хён. Я просто хочу принять душ и лечь в свою кровать. Спасибо, что вытащил меня. Чан кивнул и сел в такси. Когда он открыл дверь своей квартиры, его встретил запах дома и тихий свет лампы в гостиной. Чонин, дремавший на диване, подскочил, протирая глаза. — Он дома? — коротко спросил макнэ. — Дома, — выдохнул Чан, снимая куртку. — Иди к себе, Йени. Спасибо, что прикрыл. Чан зашёл в спальню к Джи. Она спала, сжимая в руке телефон, словно ждала нового сообщения. Он осторожно убрал прядь волос с её лба и присел на край кровати, чувствуя, как усталость наконец накрывает его с головой. Этот день закончился, но эхо прошлого всё ещё вибрировало в воздухе.

***

Ёнджун не зажигал свет. Он прошёл вглубь гостиной, ориентируясь по памяти, и тяжело опустился на диван. В воздухе всё ещё витал слабый аромат его собственного парфюма, смешанный с запахом остывшего кофе, но для него здесь всё пахло ей. Каждая деталь интерьера, каждая книга на полке была немым свидетелем их короткого счастья. Он потянулся к журнальному столику, чтобы убрать стопку старых журналов, и его пальцы наткнулись на что-то холодное и металлическое, завалившееся в щель между столешницей и ножкой. Сердце пропустило удар. Он осторожно вытянул предмет на свет луны, пробивающийся сквозь панорамное окно. Это был тонкий серебряный браслет с маленькой подвеской в виде полумесяца. Тот самый, который Сумин потеряла за неделю до... той ночи. Она тогда перерыла весь дом, плакала, а он ворчал, что это просто безделушка и он купит ей новый, золотой. А она лишь качала головой, говоря, что этот браслет — её талисман, потому что он подарил его на их первое свидание. — Нашёлся... — прошептал Ёнджун, и его голос сорвался. — Ты нашёлся именно сейчас. Холодный металл обжигал кожу. В этот момент плотина, которую он так старательно строил перед Чаном, окончательно рухнула. Он сжал браслет в кулаке так сильно, что звенья впились в ладонь. Ему отчаянно, до боли в лёгких, нужно было услышать чей-то голос. Не наставления лидера, не сочувствие мемберов, а голос того, кто поймёт его без лишних слов. Того, кто для него стал воплощением той чистоты, которую он потерял. Он достал телефон. Было уже поздно, почти полночь, но он знал, что она не спит. Он нажал на контакт «Джи-я» и прижал трубку к уху, слушая длинные гудки, которые казались ударами метронома. — Алло? Ён-а? — голос Джи прозвучал встревоженно, с хрипотцой сна, но в нём сразу почувствовалось облегчение. — Ты дома? С тобой всё хорошо? Чан сказал, что ты... что тебе нужно было время. — Джи... — Ёнджун закрыл глаза, прислонившись лбом к холодному стеклу окна. — Я нашёл её браслет. Тот самый, с луной. Он лежал здесь всё это время, ждал меня. Почему это так больно? Почему вещи живут дольше, чем люди? На том конце провода повисла тишина, наполненная сопереживанием. Он слышал её прерывистое дыхание и понимал, что она сейчас кусает губы, стараясь подобрать слова. — Потому что вещи хранят память, Ён, — тихо ответила она. — Но они не могут заменить тепло. Пожалуйста, не закрывайся в этой темноте. Хочешь, я приеду? Прямо сейчас. Чан спит, я тихонько... — Нет, не нужно, — он шмыгнул носом, вытирая свободный глаз рукавом. — Просто поговори со мной. Расскажи что-нибудь обычное. Как прошёл твой день? Что ты ела? Мне нужно... мне нужно заземлиться. Пожалуйста, Джикки. И Джи начала говорить. Она рассказывала о какой-то глупой шутке Чонина, о новом чае, который купил Чан, о том, как птица билась в окно утром, переживала за будущие результаты обследования, о нелепом, но вкусном подарке от Хёнджина, на который покушалась вся стая. Её голос лился мягким потоком, постепенно вытесняя ледяной холод из его груди. Ёнджун слушал, сжимая серебряный полумесяц, и впервые за долгое время ему показалось, что он может дышать. — Лис? Ты тут? — тихий вопрос Джи разрезал повисшую паузу, наполненную лишь шорохом одеяла. — Да, детка, я здесь. Теперь я здесь, — успокоение посетило его душу и дом. Ощущение, что он не один и не сошёл с ума, что пора идти дальше и не прятаться, так явно ударили в голову. — Я знаю, что она рядом, в лучах солнца, шуме ветра и заливе моря. Она тоже здесь. — Ты переборщил в общении с Кристофером, — лёгкий и искренний смех Джи грел сердце. Она тоже была в порядке, рядом с любимым мужчиной. Она — якорь, который заземлит, за который можно уцепиться и спастись. — Я люблю тебя, Джикки-и, — выдохнул Ёнджун, чувствуя, как веки становятся невыносимо тяжёлыми, но эта тяжесть была приятной, сонной. — Ой, иди спи, тебе стало лучше, — притворно заворчала она, хотя в голосе слышалась нежность. — Я тоже тебя люблю, Ён! — внезапно в трубке раздался сонный, но весёлый голос Чана, который явно подслушивал или просто проснулся от смеха Джи. Это забавное вмешательство заставило Ёнджуна впервые за сутки искренне улыбнуться. — Хён! — воскликнул Ён, прикрывая глаза. — Всё! Целую, Ён! — На этой ноте Ёнджун завершил разговор. Он отложил телефон и снова посмотрел на серебряный полумесяц в своей ладони. Браслет не выдавал явных признаков гендерной принадлежности — не имело значения, кто его носит. Частичка Сумин теперь будет всегда рядом, не как тяжкое бремя вины, а как светлый талисман. Он застегнул тонкую цепочку на своём запястье. Холод металла быстро сменился теплом его кожи. Ёнджун закрыл глаза и провалился в глубокий, целительный сон, зная, что завтра его ждут люди, которые никогда не дадут ему утонуть.