Сокрушительный удар.

Лёгкое движение пальцев Чана под её ладони было первым знаком пробуждения — медленным, как раскрытие крыльев ночной бабочки. Его глаза открылись не сразу; сначала напряглись мышцы спины, и он вдохнул глубоко, словно проверяя воздух на наличие её присутствия. Затем взгляд, мгновенно острый и сосредоточенный, даже сквозь дымку сна, встретился с её глазами. — Ты здесь, — выдохнул он. Его голос был грубым, словно обугленным дерево. Он не спрашивал, а утверждал, как будто закреплял этот момент в реальности. Джи не смогла говорить. Она лишь слабо улыбнулась, уголки её губ дрогнули. В её глазах стояла вода — не от боли, а от того, что он здесь, в этой стертой до бледности комнате, держит её так, будто она — единственный якорь в штормовом море. Чан медленно поднялся, его движения были осторожными, чтобы не потревожить её. Он провёл пальцем по её щеке, следя за каждой микрореакцией — не морщится ли она, не испытывает дискомфорта. Его прикосновение было исследующим и невероятно бережным. — Не говори, если тяжело, — сказал он, но его глаза жаждали слов, любого подтверждения, что она действительно вернулась. Взгляд Чана сканировал её лицо, находил знакомые ему тени под глазами, отмечал восстановление цвета на губах. Джи покачала головой, отрицая его тревогу. Она собрала дыхание, которое казалось тонким и хрупким в её грудной клетке. — Я… всё помню, — прошептала она. — Ты… кричал на врачей. Требовал лучшую палату. Чан нахмурился, его брови сдвинулись в знакомом выражении целеустремлённой концентрации, которое Джи часто видела в студии. — Я кричал на весь мир, — он ответил тихо, но с весом металла в словах. — И продолжу кричать, если это будет необходимо. Ты больше не одна в этой борьбе. Он поднял её руку и прижал к своей груди, прямо под толстовкой. Через ткань она почувствовала сильное, неспокойное биение его сердца — оно соответствовало ритму её пульсоксиметра на мониторе. Этот контакт, простой и глубокий, заполнил комнату смыслом, более мощным, чем все медицинские приборы вокруг. Здесь, в пространстве между ними, атмосфера была плотной, насыщенной обещанием и невысказанной историей боли, которая теперь медленно превращалась в шрам. Чан наклонился ближе, его запах — смесь кофе, чистого холода и его собственного, глубокого аромата — окружил её. Он не целовал её. Он просто оставался там, позволяя этому моменту проникать в них обоих, как лекарство. Воздух казался застывшим — не холодным, но неподвижным, словно пространство между ними тоже берегло силу. Джи позволила своему дыханию смешаться с его, медленным и глубоким, наблюдая, как тени от уличного света скользили по его скулам. Он не отпускал её руку, его пальцы теперь не просто лежали на её ладони, а мягко, почти незаметно, исследовали каждую линию, каждый неровный участок кожи, словно читая давно забытую карту. — Тебе не нужно говорить, — сказал Чан, его голос был низким, резонирующим в тишине. — Я вижу всё. Вижу, как ты борешься с каждой мыслью, которая пытается вернуться, — он переместился, чтобы сидеть ближе к краю кровати, его тело создало защитный угол рядом с её. Через тонкую ткань её халата Джи чувствовала тепло его бедра, твердое и настоящее. Он наклонился и взял стакан воды с тумбочки, поднес его к её губам так осторожно, будто это была священная церемония, — Пей медленно, — прошептал он, и когда она сделала маленький глоток, его глаза не отрывались от движения её горла, следя за тем, чтобы всё было в порядке. После того как она отпила, он не вернул стакан сразу. Он просто держал его, его взгляд затуманился чем-то глубоким и внутренним, — Когда ты закрыла глаза, — начал он, слова выходили медленно, как будто вытащенные из глубины, — мир потерял все свои цвета для меня. Остался только звук… звук твоего дыхания, становящегося всё тише. Джи подняла свою другую руку, слабо, и коснулась его щеки. Его кожу было теплой, слегка влажной от тревоги, которая, казалось, всё ещё испарялась из него. — Я слышала тебя, — сказала она, её голос был хрупким, но ясным. — Слышала, как ты говорил мне держаться. Каждое слово… оно было как якорь. Тогда Чан закрыл глаза, его лицо на мгновение отразило такую raw боль, что Джи почувствовала ответную волну в своей груди. Но когда он открыл их снова, там была только непоколебимая решимость. — Я буду этим якорем всегда, — заверил он, его рука теперь обвила её спину, поддерживая её, не прижимая. — Неважно, какие штормы придут. Я не позволю тебе уплыть. Атмосфера вокруг них сгустилась, наполнилась невысказанными историями и обещаниями, высеченными в этом тихом моменте. За окном город продолжал свою жизнь, звуки далекого трафика и мерцающие огни, но здесь, в этой комнате, время казалось растянутым, эластичным, целиком принадлежащим им. Джи позволила своей голове опуститься на его плечо, её нос уловил знакомый запах его кожи — смесь мягкого мыла и чего-то глубинного, древесного, что всегда казалось ей самой безопасной вещью в мире. Чан начал тихо напевать — не песню, а просто мелодию, бессловную, спокойную. Это было не для публики, не для камер; это было просто дыхание, преобразованное в звук, обволакивающее её, как невидимая защита. Его пальцы теперь мягко гладили её руку, ритм соответствовал ритму его напева, создавая живой, тихий пульс. В этом пространстве, между его напевом и мерцанием мониторов, между теплом его тела и хрупкой силой её возвращения, лежала целая вселенная. Она была построена не из звезд, а из взглядов, прикосновений и тихих слов, сказанных в кромешной темноте, — всё это теперь светилось мягким, устойчивым светом, освещая их путь вперед, шаг за шагом, дыхание за дыханием. Его напев висел в воздухе, как паутина из шепота, тишину разорвало сдавленное ругательство за дверью, звук упавшего пакета и сердитый шёпот: «А, да идите вы!». Джи вздрогнула, но Чан лишь обречённо вздохнул, его пальцы на секунду замерли на её спине. Дверь тихо отворилась, и в щель просунулась голова Хёнджина и Чонина. — Стража спит? — прошептал Чонин, его глаза, круглые от любопытства, метались от Чана к Джи. Он впихнул в комнату всё своё долговязое тело, зажав в руках огромный прозрачный пакет, набитый пакетиками соков, йогуртами и какой-то подозрительно яркой выпечкой, — Привёз гуманитарную помощь выжившему экипажу. От нашей бабушки из соседнего дома, — он торжественно поставил пакет на пол, — Говорит, для «той милой девочки, которую парень на руках занёс». У неё, кстати, романтическое воображение, как у автора дорам на пенсии. Джи не смогла сдержать слабую улыбку. Чан покачал головой, но напряжение в его плечах наконец-то дрогнуло. — Вы могли бы сначала позвонить, — голос Чана был ровным, но без настоящего укора. — И пропустить момент, когда вы выглядите как две заблудшие души из поэтичной черно-белой мелодрамы? Ни за что, — Хёнджин подкрался ближе, присев на корточки перед креслом, его взгляд стал мягче, — Эй, режиссёр. Как съёмки? Говорят, гримёр сегодня переборщил с бледным тоном. Это был чёрный юмор, неуклюжий и заботливый одновременно. Джи фыркнула, почувствовав, как сжимающая грудь тяжесть отступает на миллиметр. — Самый несмешной Хван Хёнджин, — прошептала она. — Это моя специальность, — он беззвучно рассмеялся, доставая из пакета бутылку с персиковым нектаром, — Держи. По слухам, это волшебный эликсир. Одобрено всеми бабушками нашего квартала. Он ловко открутил крышку и протянул бутылку. Его движения были лишены осторожной почтительности Чана — они были простыми, бытовыми, и от этого становилось легче дышать. Воздух в палате, ещё минуту назад густой от эмоций, теперь звенел тихим смешком Чонина и пахло персиком. Он разрядил атмосферу, не разрушив её, просто впустив в их хрупкий мир кусочек привычной, шумной жизни из их общего дома. — Парни не стали вваливаться в вашу коморку целой оравой, должна же ты от нас хоть где-то отдохнуть, — игриво подмигнул макнэ, — поэтому, тут от нас всех вкусного и полезного, по-немногу. Но... Нуна-а, — он упал на колени, отыгрывая роль ребёнка, которого родители оставили одного в большом доме на месяц, — когда мы заберём тебя домой? Я готов тебе сотню панкейков приготовить и носить каждое утро кофе, только возвращайся, пожалуйста. Я... Я соскучился! — А я такого ни разу не получал, — это уже была не игра, а настоящая драма от Хёнджина. — Необходимо наблюдать за её состоянием, где-то пять дней. — А тур... — Я уже договорился со стаффом, концерты перенесены по «техническим причинам», — влюблённый, но разбитый горем взгляд Бан Чана был направлен на холодную руку девушки, которую он пытается согреть. — Нуна, если тебе что-то нужно, мы привезём. А если нужно — и его заберём, — Хёнджин состоял в пабо-раче, и даже сейчас его ребячество придавало сил, как бы тяжело не приходилось. Губы растянулись в улыбке, не показывая зубы, что рассмешило и самого Чана.

Неделю спустя...

После выписки дом встретил Джи запахом кедра и чистоты, но без привычного хаоса восьми парней он казался огромным и немного пустым. Чан уезжал в тур с тяжёлым сердцем; Джи видела, как он буквально разрывался на части в аэропорту, в последний раз проверяя, достаточно ли в холодильнике её любимых йогуртов и не дует ли из окна в спальне. Его сдержанность была лишь тонкой коркой льда над океаном тревоги. — Я буду звонить после каждого саундчека, — шепнул он ей на прощание, крепко прижимая к себе, — Ёнджун присмотрит за тобой. Если он будет слишком сильно шуметь — просто скажи ему. Теперь же Ёнджун стал полноправным хозяином их кухни. Он подошёл к роли «няньки» с неожиданным азартом. Джи сидела на диване, обложившись подушками, и пыталась монтировать исходники нового клипа, но Ёнджун то и дело возникал рядом с очередной чашкой травяного чая или тарелкой нарезанных фруктов. — Детка, экран слишком яркий, — авторитетно заявил он, забирая у неё ноутбук и уменьшая яркость, — Доктор сказал: никакой перегрузки. И вообще, Минхо прислал мне список из двадцати пунктов. Пункт номер семь: «Если она работает больше часа — отобрать гаджет и заставить смотреть дораму». Джи рассмеялась, откидываясь на спинку. — Он неисправим, — в обычное время, этот тяжёлый вздох заставлял улыбнуться: её ворчание было похоже на кряхтение гнома, но не сейчас, — Он пишет тебе каждый час? — Чаще, — Ёнджун вытащил телефон, который вибрировал, не умолкая, — Вот, смотри. «Спроси, приняла ли она витамины». «Узнай, не болит ли у неё спина». «Если она грустит — станцуй ей что-нибудь дурацкое». Он буквально завалил меня инструкциями. А Крис... Кристофер присылает одно сообщение в три часа, но в нём столько вопросов о твоём самочувствии, что я трачу десять минут на ответ. Джи взяла свой телефон. От Чана висело короткое: «Солнце, я только что сошёл со сцены. В Токио сегодня прохладно, надеюсь, ты надела те тёплые носки, что я оставил на комоде. Люблю тебя. Дыши глубоко». Она знала, что за этой лаконичностью скрывается его желание не обременять её своей паникой, дать ей пространство для выздоровления. Вечера проходили уютно. Ёнджун включал негромкую музыку, рассказывал сплетни из индустрии, чтобы она не чувствовала себя оторванной от мира, и мастерски делал вид, что не замечает, как она порой подолгу смотрит на пустую сторону кровати в их с Чаном спальне. Он создавал атмосферу безопасности, где она могла быть слабой, не боясь напугать окружающих. — Знаешь, — сказал Ёнджун, усаживаясь на ковёр рядом с диваном, — Чан звонил мне вчера ночью. Он просил проверить, не слишком ли холодные у тебя руки. Он помнит даже такие мелочи. Ты для него — весь мир, Джи. Так что давай, ешь этот суп, иначе он уволит меня из друзей.

***

Вечер опускался на город мягким сиреневым саваном, прокрадываясь в панорамные окна гостиной. В доме, который обычно содрогался от криков Чанбина и смеха Хана, теперь царила почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных часов и тихим шипением увлажнителя воздуха. Джи сидела на диване, утопая в огромной серой толстовке Чана — она всё ещё хранила едва уловимый аромат его парфюма с нотками сандала и того самого студийного кофе, который он пил литрами. Ёнджун зашёл в комнату бесшумно, словно кот. В руках он держал поднос с дымящимся имбирным чаем и тарелкой медовых тостов. Он не пытался заполнить тишину лишней болтовнёй, понимая, что сейчас Джи нужно именно это — присутствие без давления. — Лино прислал очередную депешу, — негромко произнёс он, ставя поднос на кофейный столик, — Пишет, что если ты не съешь хотя бы половину тоста, он заставит Хёнджина танцевать партию лебедя в прямом эфире специально для тебя. Это угроза или подарок, я пока не разобрался. Джи слабо улыбнулась, потирая затекшую шею. — Это классика. Что за странные ультиматумы... Как они там? Голос у него был бодрый? — У него — да. А вот Чан... — Ёнджун замялся, присаживаясь в кресло напротив, — Он звонил мне десять минут назад. Спрашивал, не слишком ли бледное у тебя лицо на видеосвязи. Я сказал ему, что ты выглядишь как принцесса в изгнании, но он всё равно ворчал, что освещение в гостиной слишком холодное и тебе нужно больше тёплого света. Он сходит с ума там, Джи. Каждую свободную минуту он проверяет уведомления. Я видел его в турах — он всегда собран, но сейчас он словно оставил половину своей души здесь, в этой комнате. Джи взяла телефон. Экран вспыхнул от уведомлений. Какао-толк разрывался от сообщений в общем чате. Байкер: — Ёнджун, она выпила воду? Проверь температуру в комнате. Если ниже 23 градусов — включай подогрев пола! Белка: — Нуна-а-а! Мы сегодня ели тако, они были невкусные, потому что ты их не снимала! Возвращайся скорее! Сынмин: — Джи, не слушай их, просто отдыхай. Мы привезём тебе кучу сувениров. И в самом низу — личное сообщение от Чана, присланное пять минут назад: Кристофер: — Я смотрю на луну из окна отеля и думаю, что ты видишь ту же самую луну. Это делает нас ближе. Пожалуйста, не засиживайся за монтажом. Я люблю тебя больше, чем могу выразить словами в этом часовом поясе. — Он такой дурак, — прошептала Джи, прижимая телефон к груди, — Пытается быть сильным лидером для всех, а сам, наверное, опять не спал после концерта, пытаясь утонуть в музыке. — Он не дурак, он просто влюблён по уши, — Ёнджун мягко подтолкнул к ней чашку с чаем, — И мы все тоже. Мы ждём твоего полного выздоровления. Так что пей чай, Джикки. Завтра приедет физиотерапевт, и я лично прослежу, чтобы ты не филонила. Атмосфера в доме была пропитана этой странной смесью грусти по уехавшим и невероятной теплоты. Ёнджун мастерски поддерживал этот баланс, становясь связующим звеном между тихим убежищем в Сеуле и шумными стадионами Японии. Джи чувствовала, как силы медленно возвращаются к ней, подпитываемые этой коллективной любовью восьми парней и одного очень преданного друга.

***

Осака-Дом содрогался от рёва сорока тысяч голосов. Воздух внутри арены был густым, горячим и пропитанным запахом сценического дыма и пота. Stray Kids только что закончили исполнять «Thunderous», и адреналин всё ещё бурлил в их жилах, но как только свет погас для смены костюмов, маски идеальных айдолов на мгновение треснули. Едва оказавшись в тёмном закулисье, Минхо первым делом выхватил телефон у стаффа. — Если Ён опять прислал фото, где она ест только салат, я лично вылечу в Сеул и скормлю ему его же кроссовки, — проворчал он, быстро пролистывая чат, — О, смотрите, она выпила весь сок. Жить будет. Хёнджин, перестань рыдать над своим отражением, у тебя подводка потекла. — Я не рыдаю, это концептуальная влажность! — огрызнулся Хёнджин, пока стилисты в четыре руки пытались поправить его причёску, — Просто... вы видели, как Чан-хён посмотрел на пустую VIP-ложу во время баллады? У меня сердце чуть не лопнуло. Это было так драматично, что даже Шекспир бы закурил. Чан в это время стоял чуть поодаль. Он тяжело дышал, прислонившись лбом к холодной металлической опоре. Его кожа блестела от пота, а в глазах отражались отблески лазеров. Он был здесь, на 100% отдаваясь STAY, но часть его мыслей постоянно блуждала в их гостиной в Каннаме. — Хён, — Чонин подошёл и легонько ткнул его в бок. — Она написала, что твой новый аутфит «выглядит незаконно». Кажется, ей лучше, раз она начала шутить про твой пресс. Чан хрипло рассмеялся, и это был первый искренний смех за весь вечер. — Незаконно, значит? Ну, передай ей, что когда я вернусь, я предъявлю ей все обвинения лично. На сцене взаимодействие с фанатами было пропитано особой искренностью. Чанбин, как обычно, разряжал обстановку своим «чёрным» юмором. — STAY! — кричал он в микрофон, поигрывая бицепсами. — Вы такие громкие, что нас слышно даже в Корее! Надеюсь, одна очень важная для нас персона сейчас икает от нашего шума. Если она не выздоровеет от вашей энергии, я заставлю Хана петь оперу всю ночь Хан в ответ скорчил такую гримасу, что фанаты зашлись в восторженном визге. — Эй! Моя опера — это биологическое оружие, поберегитесь! — вставил он, посылая воздушные поцелуи в камеру. Концерт продолжался. Они танцевали так, словно от этого зависела жизнь, выплёскивая всю свою тревогу и тоску в движения. Для Чана каждый трек был письмом домой. Во время финальной песни, весь стадион, каждый присутствующий подпевал в унисон. Ребята на сцене завороженно смотрели вокруг: фанаты пели их песню, без них самих. Этот момент так сильно трогал за душу, что все проблемы и мысли улетучились. Голоса STAY были единым целым — теми, кто поддерживает их в каждом шоу, на каждом выступлении и даже в обычных коротких юморных роликах. Когда пришло время финальной речи, Чан долго молчал, глядя на океан лайтстиков. — Знаете, — произнёс он на японском, и его голос слегка дрогнул. — Иногда жизнь подбрасывает нам испытания, когда близкие люди оказываются далеко и им больно. Но ваша поддержка даёт нам силы верить, что всё будет хорошо. Спасибо, что вы с нами. Мы вернёмся, обязательно. Позаботьтесь о нас! За кулисами после шоу их ждал хаос: ледяные полотенца, протеиновые батончики и бесконечный поток сообщений от Ёнджуна. — Так, — скомандовал Минхо, заходя в гримёрку, — Сначала душ, потом групповой звонок Джи. И если кто-то из вас, — взгляд был устремлён на Хана и Хёнджина, — ляпнет что-то про то, как мы тут объедаемся суши, пока она на диете — я за себя не ручаюсь. В отеле они разбрелись каждый в свой номер. Холодная вода придала сил и, словно вернула в жизнь, после эмоциональной встречи. Энергия так и летела вперёд: Хан готов был отправиться в ресторан за едой, хотя обычно предоставлял эту возможность стаффу; Чанбин боксировал на Сынмина, будто он живая груша или противник, который уложит его в одно касание; Хёнджин активно переписывался в Bubble, смеясь с фотографий, которые отправили фанаты из первых рядов или с очень смешных ракурсов мемберов во время выступлений. — Нуна-а-а! Ты видела?! Ты видела, как я прыгнул на «Maniac»? — голос Хана перекрыл всех остальных, он буквально втиснулся между плечом Чана и ухом Минхо, чтобы его лицо заняло весь экран, — Я чуть не улетел в первый ряд от избытка чувств! Скажи, что я был крут! Джи, сидевшая на диване в Сеуле под присмотром Ёнджуна, рассмеялась. Её лицо на экране выглядело чуть более живым, на щеках появился слабый румянец. — Хан-а, ты был похож на белку, которая объелась энергетиков. Но прыжок был эффектным, признаю. — Эй, подвинься! — Чанбин бесцеремонно отодвинул Хана локтем, — Джи, посмотри на моё лицо. Видишь эти морщинки? Это я так сильно за тебя переживал, что постарел на десять лет за один сет-лист. Минхо заставлял нас есть брокколи на ужин, представляешь? Брокколи! В Японии! Где есть суши и рамен! — Потому что брокколи полезно для мозга, которого у тебя явно не хватает, если ты жалуешься больному человеку на еду, — отрезал Минхо, но тут же смягчил тон, заглядывая в камеру, — Джи, ты выпила лекарства? Эй, если ты врёшь, я найду тебя через GPS. Мы привезём тебе столько сладостей из аэропорта, что у тебя будет сахарный шок, готовься. Сынмин и Феликс стояли чуть позади, махая руками. — Мы купили тебе плюшевого Аппу из аватара Аанга, — просиял Феликс своим «солнечным» голосом. — Он такой мягкий! Я, наверно, себе лучше оставлю. Хёнджин в это время строил драматичные рожицы на заднем плане, изображая пантомиму «как я скучаю», пока Чонин пытался отобрать телефон у Чана, чтобы показать Джи свой новый цвет волос под сценическим светом. Чан всё это время молчал, лишь крепко держал смартфон. Его взгляд был прикован к её глазам. Он видел в них ту самую искру, которая начала гаснуть в больнице, и это давало ему больше сил, чем любой протеиновый коктейль. — Ребята, дайте ей отдохнуть, — наконец мягко произнёс лидер, хотя сам не хотел отключаться, — У неё уже глаза слипаются от вашего шума. — Ну ещё минутку! — заныл макнэ-лайн, — Нуна, пообещай, что завтра на завтрак ты съешь что-то нормальное, а не просто йогурт! — Обещаю, — прошептала Джи, чувствуя, как по щеке катится слеза — на этот раз от счастья. — Я так горжусь вами. Вы были невероятны сегодня. Весь стадион светился ради вас. Когда звонок завершился, в номере на секунду повисла тишина. Парни переглянулись. — Ну что, — выдохнул Чанбин, хлопая Чана по плечу. — Теперь можно и поесть. Раз она идёт на поправку, я готов съесть даже брокколи Минхо. Но только один кусочек!

***

Тур по Штатам напоминал безумный калейдоскоп: Лос-Анджелес, Чикаго, Нью-Йорк. Каждый город сливался в единый поток из криков фанатов, запаха фастфуда и бесконечных перелётов. Джи следила за ними через экран, радуясь их успехам, но её женская интуиция начала подавать тревожные сигналы. На заднем плане многих официальных видео стала мелькать Арым — та самая журналистка, чьё первое интервью с группой когда-то показалось Джи слишком... личным. Арым была воплощением профессионализма: строгие костюмы, идеальная укладка и ледяной взгляд бизнес-леди. Она была закреплена к туру для создания эксклюзивного документального фильма. Она не заигрывала, не хихикала, как фанатки. Она действовала тоньше — всегда оказывалась рядом, когда Чану нужен был кофе, или когда он задерживался в студии отеля допоздна. Она была «удобной», «полезной» и пугающе внимательной. — Эй, хён! — Чонин подбежал к Чану в коридоре отеля в Чикаго, — Ты видел расписание на завтра? Эта «железная леди» вписала нам дополнительную съёмку на рассвете. Она сказала, что твой профиль на фоне восходящего солнца — это «маркетинговое золото». Чанбин-хён уже пообещал съесть свой микрофон, если ему придётся встать в пять утра. Чан устало потёр переносицу. — Она просто делает свою работу, Йен-и. Она помогает нам продвигаться на западном рынке. — Или она просто хочет, чтобы ты смотрел на неё, а не в телефон, — буркнул макнэ, но Чан лишь отмахнулся, не заметив яда в его словах. Концерты в США были дикими. Американские STAY не сдерживались: на сцену летели не только мягкие игрушки, но и весьма двусмысленные записки. — Эй, посмотрите на это! — Хан со смехом поднял с пола плакат, на котором было написано: «Хан Джисон, я твоя потерянная половинка, давай поженимся в Вегасе!», — Извини, детка, моё сердце занято этим парнем! — он кивнул головой в сторону Минхо. Минхо же, в это время развлекал зал своим фирменным юмором. — Вы так громко кричите, что я почти забыл, как сильно хочу спать, — произнёс он в микрофон с невозмутимым лицом. — Если вы не перестанете, я заставлю вас всех учить хореографию «LALALALA» прямо сейчас. И поверьте, я буду строгим учителем. За кулисами же атмосфера была иной. Арым часто стояла у мониторов, наблюдая за Чаном. Её взгляд не был взглядом фаната — это был взгляд охотника, который оценивает добычу. Она знала о Джи, знала о её болезни, и это было её главным козырем. Она ждала момента, когда Чан будет максимально истощён, когда расстояние между Сеулом и Нью-Йорком станет невыносимым. — Бан Чан, — позвала она его после шоу, протягивая бутылку воды с электролитами. — Вы выглядите очень бледным. Может, отменим звонок домой сегодня? Вам нужно поспать, иначе вы сорвёте голос в Чикаго. Я уже сказала стаффу, чтобы вас не беспокоили, — Чан замер, сжимая в кармане телефон, на котором уже светилось сообщение от Джи. Он чувствовал благодарность за её заботу, не понимая, что его медленно, шаг за шагом, изолируют от его единственного спасательного круга. — Ваш график на завтра пересмотрен, — её голос, низкий и бархатистый, разрезал шум гримёрки. Она подошла к нему, когда он пытался настроить наушники. — Я убрала утренний эфир, чтобы вы могли... отдохнуть. В моём номере есть специальное оборудование для восстановления связок, если захотите зайти перед сном. Чан вежливо кивнул, даже не подняв глаз от монитора. — Спасибо, Арым, но я обещал позвонить домой. Её губы тронула едва заметная, холодная улыбка. — Конечно. Но помните, что ваш голос — это достояние компании. Не тратьте его на долгие разговоры, которые могут подождать. Минхо, стоявший неподалёку, проводил её взглядом, в котором читалось явное желание выпустить когти. — Эта женщина пахнет как свежевырытая могила и очень дорогой парфюм, — прошептал он, когда Арым отошла. — Чан, она смотрит на тебя так, будто ты — последний стейк на распродаже. Будь осторожен, а то проснёшься с контрактом на женитьбу вместо автографа. Концерт был взрывным. Фанаты устроили такой флешмоб с лайтстиками, что зал превратился в бушующее море красного и белого. — STAY! — кричал Феликс, его голос вибрировал в груди у каждого присутствующего. — Вы даёте нам силы дышать! Даже если мы далеко от дома, ваша любовь делает это место нашим общим домом! Хан в это время устроил настоящее шоу, пытаясь перетанцевать Сынмина во время фристайла. — Смотрите! — вопил он, делая нелепые движения руками. — Это мой танец «я съел слишком много бургеров и теперь не могу дышать»! Зал взорвался хохотом. Юмор помогал им справляться с усталостью. — Если я упаду со сцены, — добавил Чанбин, — просто заверните меня в этот флаг и отправьте посылкой в Корею. Скажите, что я сражался как герой за последний наггетс. Но как только свет гас, и они уходили за кулисы, Арым снова была там. Она перехватывала Чана у самого выхода, подавая ему полотенце раньше, чем это успевал сделать личный ассистент. Она создавала вокруг него вакуум, мягко, но настойчиво оттесняя остальных мемберов. Джи в Сеуле видела лишь красивые фото в соцсетях, не зная, что за каждым кадром стоит холодный расчёт женщины, которая решила, что лидер Stray Kids — это её следующий трофей. Когда STAY разошлись со стадиона, мемберы тоже отправились в отель. Феликс, Сынмин и Чонин решили сыграть в League of Legends, Хёнджин ушёл любоваться ночным видом из номера, Минхо отправился в зал, а группа продюсеров собралась в номере Чана по поручению Хана. Часы на стене гостиничного номера показывали три часа ночи. Воздух был тяжёлым от запаха остывшей пепперони, дешёвого отельного кофе и работающей техники. 3RACHA оккупировали самый большой люкс, превратив его в подобие космического корабля. Повсюду змеились провода, стояли переносные мониторы, а на кровати горой были свалены худи и кепки. Хан сидел на корточках прямо в кресле, вцепившись в наушники так, словно от этого зависела его жизнь. Его глаза, покрасневшие от монитора, лихорадочно бегали по дорожкам в программе. — Хён, послушай этот переход, — пробормотал он, щёлкая мышкой. — Я хочу, чтобы здесь бас бил прямо в печень, понимаешь? Чтобы STAY на концерте чувствовали, как у них зубы вибрируют. Чанбин, развалившийся на диване с ноутбуком на коленях, издал смешок, больше похожий на хрип. — Джисон-и, если мы сделаем бас ещё мощнее, у нас на следующем концерте в первом ряду люди начнут телепортироваться в другое измерение. Это будет не музыка, а ультразвуковое оружие. Давай добавим туда немного воздуха, а то звучит так, будто тебя заперли в консервной банке с разъярённым медведем. — Медведь — это ты, когда у тебя отбирают куриную грудку, — парировал Хан, не оборачиваясь. — Чан-хён, скажи ему! Чан сидел в центре этого хаоса, прикрыв глаза. Он выстукивал ритм пальцами по краю стола. Его лицо в свете синего экрана казалось бледным, а под глазами залегли глубокие тени. — Чанбин прав насчёт пространства, — мягко произнёс лидер. — Но идея Хана с агрессивным вступлением мне нравится. Это передаёт то безумие, которое творилось сегодня на сцене. Вы видели ту фанатку в костюме гигантского квокки? Я чуть не забыл слова в «Social Path», когда она начала танцевать брейк-данс прямо перед нами. — О да, — хохотнул Чанбин. — А тот парень, который держал плакат «Чанбин, возьми меня на ручки, я вешу всего 100 килограмм»? Я всерьёз задумался. Это был бы отличный воркаут прямо во время выступления. Если мы не будем смеяться над этим абсурдом, мы просто сойдём с ума от усталости. Атмосфера была наэлектризована творчеством. Это был тот редкий момент, когда они могли быть собой — не айдолами с обложек, а тремя парнями, помешанными на звуке. Чан чувствовал, как музыка помогает ему заглушить тревогу. Каждый раз, когда он открывал мессенджер и видел молчание от Джи (которая в это время в Сеуле видела десятый сон), его сердце сжималось. Но работа над треком Хана была спасением. Внезапно в дверь тихо постучали. Это была Хан Арым. Она вошла, не дожидаясь ответа, неся поднос с энергетиками и какими-то протеиновыми батончиками. — Вы работаете слишком громко, — сказала она, и её голос прозвучал как лезвие, разрезающее уютную атмосферу. — Соседние номера могут пожаловаться. Чан, я принесла вам специальный чай для связок. Выпейте, пока не остыл. И, Джисон, не сутулься, это портит твой силуэт для завтрашней съёмки. Хан мгновенно выпрямился, а Чанбин закатил глаза так сильно, что, казалось, увидел свой мозг. — Спасибо, — сухо ответил Чан, даже не взглянув на чай. — Мы скоро закончим. Когда она вышла, Хан выдохнул: — Она реально как дементор из Гарри Поттера. Приходит и высасывает всю радость из комнаты. Хён, ты уверен, что нам нужно столько её «заботы»? У меня от её чая мурашки по коже, и не в хорошем смысле. Чан ничего не ответил, лишь снова надел тяжёлые мониторные наушники, погружаясь в безопасный, предсказуемый мир звуковых волн и цифровых дорожек. Там, внутри мелодии, всё было гораздо проще, чем в реальности: если звук фальшивил, его можно было вырезать; если ритм сбивался, его можно было подтянуть. Казалось, что он был единственным, кто оставался пугающе слеп к тому, как Хан Арым методично выстраивала вокруг него невидимую клетку из «заботы» и «профессионализма». Чанбин, чьё терпение обычно было крепким, на этот раз не выдержал. Он резко захлопнул крышку своего ноутбука, и этот звук прозвучал в тишине комнаты как выстрел. — Откуда она вообще взялась в компании? — недовольство в голосе Чанбина было настолько густым, что его можно было резать ножом. Он выкрикнул этот вопрос так громко, вкладывая в него всё накопившееся за неделю раздражение, что из-за тонкой стены отеля тут же послышался глухой, недовольный стук соседей. — М? — Чан вздрогнул и стянул наушники на шею, растерянно моргая. До него донеслось лишь эхо крика. — Ты что-то спросил, Бинни? Я как раз выравнивал вокал в пре-хорусе... — Да откуда это существо вообще взялось в нашем окружении?! — провопил Хан, не заботясь о соседях. Он вскочил с кресла и начал мерить комнату шагами, размахивая руками. — Она ведёт себя так, будто она наш личный надзиратель! Ты видел, как она сегодня смотрела на твой телефон, когда тебе пришло уведомление от Джи? Если бы взглядом можно было стирать данные, твой смартфон бы расплавился! Чан замер, и на его лице отразилась глубокая задумчивость, смешанная с усталостью. Он потёр глаза ладонями, пытаясь стряхнуть оцепенение. — Понятия не имею, — наконец тихо произнёс он, и в его голосе проскользнула странная неуверенность. — Впервые я увидел её на том интервью в Сеуле. Мне сказали, что её наняли как внешнего консультанта по связям с западной прессой. У неё блестящие рекомендации, она работала с крупными лейблами в Штатах... — Рекомендации? — Чанбин саркастично хмыкнул, скрестив руки на груди, — У акул тоже отличные рекомендации по поеданию планктона. Чан, она не просто консультант. Она как вирус: сначала проникает в систему под видом полезной программы, а потом начинает удалять всё, что ей мешает. И, кажется, первой в её списке на удаление стоит Джи. Атмосфера в комнате мгновенно сменилась с творческой на тревожную. За окном выли сирены ночного Чикаго, а внутри люкса трое парней осознавали, что их тур превращается в поле битвы, где враг не кричит со сцены, а тихо приносит чай с медом, выжидая момент для решающего удара. Чан посмотрел на свой телефон, лежащий на столе. Экран был тёмен, было лишь одно сообщение от Ёнджуна, на котором были запечатлены он и Джи.

***

Третья неделя тура по Штатам превратилась в изматывающий марафон. Города сменялись как кадры на ускоренной перемотке: Хьюстон, Даллас, Финикс. Солнце Техаса нещадно палило сквозь панорамные окна турового автобуса, но внутри царила прохлада кондиционеров и странное, тягучее напряжение. Чан, несмотря на катастрофическую нехватку сна и бесконечные репетиции, превратил свою тоску по Джи в ежедневный ритуал. Каждое утро, где бы они ни находились, он тратил драгоценные двадцать минут перед чекаутом, чтобы связаться с лучшими флористами города. Он выбирал цветы так, словно писал музыку: нежные хризантемы для спокойствия, экзотический гибискус как символ его страсти, хрупкие альстромерии, шептавшие о преданности. — Опять заказываешь оранжерею? — Чанбин присел рядом с лидером, наблюдая, как тот придирчиво выбирает оттенок лилий на экране планшета. — Скоро в доме не останется места для мебели, ей придётся прорубать джунгли мачете, чтобы дойти до кухни. — Пусть лучше она задыхается от аромата цветов, чем от одиночества, — тихо ответил Чан, его пальцы нежно коснулись изображения лепестков на экране, — Это единственное, что я могу сделать, пока Арым забивает каждую мою свободную минуту «важными встречами». В это же время на другой стороне автомобиля Минхо, прищурившись, наблюдал за Хан Арым. Она сидела впереди, обсуждая что-то с водителем, и её спина была прямой, как натянутая струна. Минхо не доверял ей ни на секунду. Его интуиция, острая, как лезвие ножа, кричала о том, что эта женщина — не просто карьеристка. Он видел, как она «случайно» задерживает Чана перед звонками, как она мягко перехватывает его внимание, когда он тянется к телефону. Минхо достал свой смартфон. В чате с Джи висело несколько непрочитанных сообщений. Сумасшедшая: «Как вы там? Чан-и прислал сегодня такие красивые гибискусы, весь дом пахнет летом!» Минхо быстро застучал по клавишам.

Ли Минхо:

«Мы в порядке. Чан просто пытается скупить все цветы мира, чтобы ты не забыла, как он выглядит. Ешь хорошо, иначе я заставлю Хёнджина рисовать твой портрет с брокколи вместо волос».

Он намеренно не рассказывал ей об Арым. Зачем волновать её сейчас, когда она только пошла на поправку? Минхо решил, что станет её глазами и ушами здесь. Он контролировал ситуацию, как опытный шахматист. Каждый раз, когда Арым пыталась подойти к Чану слишком близко в неформальной обстановке, Минхо внезапно оказывался рядом с каким-нибудь нелепым вопросом или своей фирменной «странной» шуткой, разрушая интимность момента.

Ли Минхо:

«Если почувствуешь, что Чан стал отвечать реже, не бери в голову. Тут просто одна... очень назойливая муха из стаффа путается под ногами. Я скоро её прихлопну. Спи крепко».

Он убрал телефон и снова посмотрел на Арым. Та обернулась и встретилась с ним взглядом. В этом безмолвном поединке Минхо не отвел глаз. Он был котом, который охраняет свой дом, и никакая «железная леди» не могла пройти мимо его дозора незамеченной. Она снова стояла рядом с Чаном, который не обращал на неё внимания, увлечённо что-то обсуждая со своим телохранителем. Её «ненавязчивое и случайное» прикосновение вызвало волну отвращения. Чан отдёрнул руку, но в другую секунду оказался уведён в коридор. — Ты — мой друг. Джи — твоя девушка и наша общая подруга. Какого чёрта ты творишь? — Этот вопрос был резким и тихим, режущим как сталь. Он не кричал во весь голос, но кричал глазами. — Что я творю? — Чан понимал, куда клонит Хо, но и сам осознавал, что лишних движений или общения вне работы не допустит. — Арым, — Минхо небрежно указал головой в сторону закрытой двери, — Она переходит границы. — Я не позволяю ей ничего, кроме рабочих диалогов со мной, — вспомнив, как она коснулась его несколько минут назад, он невольно дёрнулся. — Если подобное повторится, Джи узнает об этом незамедлительно, — разъярённые шаги оповещали всех прохожих, что Минхо сейчас не стоит трогать. Звук шагов Минхо, тяжёлый и ритмичный, постепенно затихал в глубине длинного коридора, но эхо его слов всё ещё вибрировало в ушах Чана. Лидер остался стоять один, прислонившись спиной к холодной стене, обитой дорогими обоями. Он чувствовал себя так, будто только что вышел из эпицентра шторма. Внутри него боролись два чувства: благодарность за преданность друга и липкое, неприятное осознание того, что ситуация с Хан Арым действительно выходит из-под контроля. Чан посмотрел на свою руку — ту самую, которой коснулась Арым. Кожа в этом месте словно горела, хотя прикосновение было мимолётным, почти невесомым. Это была не теплота, которую он чувствовал от Джи, а нечто иное — властное, собственническое, холодное. Он невольно вытер ладонь о свои джинсы, пытаясь избавиться от этого ощущения. Его всегда поражало, как Арым умудрялась сохранять маску идеального профессионала, одновременно совершая такие двусмысленные жесты. Она действовала на грани, там, где обвинение в домогательстве звучало бы глупо, но дискомфорт был реальным. — Проклятье, — прошептал он, закрывая глаза. — Только не сейчас. Он вспомнил лицо Минхо. Хо редко выходил из себя так открыто. Обычно он предпочитал сарказм или тихую иронию, но сейчас в его глазах полыхала настоящая ярость. Это была ярость защитника. Для Минхо верность была абсолютом, и он видел в поведении Арым не просто навязчивость, а прямую угрозу тому хрупкому миру, который Чан и Джи строили на расстоянии тысяч километров. Чан вернулся в общую зону, стараясь придать лицу невозмутимое выражение. В комнате отдыха пахло свежезаваренным чаем и дорогим парфюмом Арым. Она сидела в кресле, изящно скрестив ноги, и что-то печатала в планшете. Когда Чан вошёл, она подняла на него взгляд — спокойный, внимательный, без тени смущения за недавний инцидент. — Бан Чан, вы выглядите уставшим, — мягко заметила она, и в её голосе снова зазвучала та самая «забота», от которой у Чанбина сводило челюсти. — Я договорилась о позднем завтраке в закрытом клубе завтра. Никаких фанатов, никакой прессы. Только вы и я... чтобы обсудить стратегию на Нью-Йорк. — Арым, — голос Чана был сухим и твёрдым, как гранит. — Завтрак будет общим для всей группы. И обсуждать стратегию мы будем в присутствии менеджеров. Пожалуйста, не планируйте больше индивидуальных встреч. Это мешает нашей командной динамике. На мгновение маска Арым дрогнула. В её глазах промелькнуло что-то острое, похожее на гнев, но она тут же скрыла это за вежливым поклоном. — Как пожелаете. Я лишь хотела минимизировать ваш стресс. Чан прошёл мимо неё, не оборачиваясь. Он чувствовал на своей спине её взгляд — липкий и изучающий. Он понимал, что Минхо прав: эта женщина не остановится. Она была как шахматист, который потерял пешку, но уже готовит ловушку для ферзя. И самым страшным было то, что Джи, находясь в Сеуле, была совершенно беззащитна перед теми слухами или манипуляциями, которые Арым могла запустить в любой момент.

***

Атланта окутала город влажным, тяжёлым маревом, словно городская душа, измученная жарой и бесконечным потоком жизни, выдыхала пар. После трёх аншлагов подряд, каждый из которых был взрывом энергии и восторга, руководство, наконец, дало ребятам два дня тишины. Два дня, чтобы выдохнуть, чтобы раствориться в моменте, чтобы позволить себе быть просто людьми, а не машинами для создания музыки и сценических образов. Вечер в пентхаусе начался шумно, как и положено после долгого и изнурительного тура. Звон стаканов, словно хрустальные колокольчики, отбивал ритм уходящего дня. Смех Чанбина, заразительный и громкий, разносился по просторным комнатам, когда он пытался научить Феликса каким-то новым корейским сленговым словечкам, которые звучали для австралийца как экзотические птичьи трели. Бесконечные тосты, произносимые с искренней радостью и облегчением, взлетали к потолку, каждый из них – за успешное завершение американской ветки тура, за каждый пройденный город, за каждую улыбку фанатов. Алкоголь лился рекой, словно пытаясь смыть усталость и напряжение последних месяцев. От дорогого виски, янтарного и терпкого, до крафтового пива, которое притащил стафф, словно драгоценный эликсир, – всё шло в ход. Чан, обычно контролирующий каждую мелочь, словно дирижёр, управляющий оркестром, на этот раз позволил себе расслабиться. Груз ответственности за группу, за их будущее, за каждое слово и действие, и постоянное давление со стороны, словно невидимая, но ощутимая нить, – всё это на мгновение отступило под воздействием хмеля, растворилось в тёплом, обволакивающем тумане. К середине ночи реальность начала плыть, теряя чёткие контуры. Чан помнил, как смеялся над какой-то особенно удачной шуткой Хана, как его собственный смех сливался с общим гулом, а в следующую секунду мир качнулся, словно корабль в шторм, и чьи-то мягкие, но стальные руки подхватили его под локоть, не давая упасть. — Чан-ши, вам пора отдыхать. Вы едва держитесь на ногах, — прошептал над ухом знакомый голос, пропитанный ароматом дорогих духов и чего-то острого, неуловимого, словно запах специй, смешанный с нотками цитруса. Это была Арым. Она действовала быстро и бесшумно, как опытный санитар на поле боя, как тень, скользящая в полумраке. Пока остальные мемберы были увлечены спором о том, кто пойдёт за добавкой, кто ещё готов танцевать, она практически вынесла полусонного лидера из общей залы, словно драгоценный, но хрупкий артефакт.

***

Утро в Атланте наступило слишком рано, безжалостно и неумолимо, сопровождаемое ярким солнечным лучом, пробившимся сквозь щель в плотных шторах, словно острый клинок, рассекающий темноту. Хёнджин проснулся от дикой жажды, которая сушила горло, и ощущения, что в его голове кто-то играет на барабанах, используя его мозг вместо палочек. Похмелье было тяжёлым, «грязным», словно после долгой битвы с самим собой. Шатаясь и придерживаясь за прохладные, гладкие стены коридора, он поплёлся в поисках минералки, которую, как он смутно помнил, Чан заказывал в свой номер накануне, словно спасительный глоток в пустыне. — Чан-хён... — прохрипел Хёнджин, толкая незапертую дверь номера лидера. Звук был похож на скрип старой двери, открывающейся в неизведанное. — У тебя есть вода? Я сейчас превращусь в изюм... Дверь медленно, словно нехотя, открылась. На пороге стоял Чан. Его вид был плачевным, словно он пережил не просто вечеринку, а настоящую бурю. Волосы спутаны, словно птичье гнездо, лицо опухло от выпитого и долгого, беспокойного сна, глаза едва открывались, словно веки были сделаны из свинца, торс был оголён и на нём едва виднелись следы ногтей. Он выглядел абсолютно дезориентированным, словно не понимал, в каком городе и десятилетии находится, его взгляд блуждал, пытаясь ухватиться за реальность. — Джинни? — пробормотал Чан, потирая висок, словно пытаясь разогнать остатки сна и алкоголя. — Который час? Но Хёнджин не ответил. Его взгляд замер, словно прикованный к фигуре, которая мелькнула в глубине номера, словно призрак, появившийся из ниоткуда. Там, у зеркала, совершенно спокойно стояла Хан Арым. Она не была раздета – на ней были её строгие брюки и блузка, но отсутствие пиджака, который, вероятно, лежал где-то рядом, и распущенные волосы, которые струились по плечам, создавали интимную, пугающую атмосферу. Она медленно застёгивала манжету, её движения были отточены и грациозны, словно она готовилась к важному выступлению. Её взгляд, пойманный в отражении зеркала, встретился со взглядом Хёнджина, и на её губах заиграла та самая торжествующая улыбка, которую так боялся Минхо – улыбка хищницы, поймавшей добычу. — Доброе утро, Хван Хёнджин, — произнесла она ровным, кристально чистым голосом, в котором не было ни капли усталости, ни тени смущения. Голос звучал как ледяной ручей, пробивающийся сквозь жаркий день. — Бан Чану было очень плохо ночью, мне пришлось остаться, чтобы проследить за его состоянием. Вы же не хотите, чтобы с вашим лидером что-то случилось из-за... излишеств? Хёнджин почувствовал, как к горлу подкатывает комок, и это было не похмелье. Это был чистый, концентрированный ужас, холодный и липкий, словно паутина. Он смотрел на Чана, который, казалось, даже не осознавал, что Арым всё ещё здесь, его взгляд был направлен куда-то в пустоту, и на женщину, которая только что расставила самую опасную ловушку в их жизни, словно опытный шахматист, сделавший решающий ход. В голове Хёнджина вспыхнула только одна мысль, яркая и обжигающая: «Если об этом узнает Джи, это конец». Внутри него закипает холодная, кристально чистая ярость, которая мгновенно выжгла остатки алкогольного тумана, словно молния, рассекающая ночное небо. Он не стал дожидаться объяснений или вежливых оправданий, которые, он знал, были бы лишь пустыми словами. Сделав резкий шаг вперёд, он настежь распахнул тяжёлую дверь номера, так что она с грохотом ударилась о стопор, словно разрывая тишину и спокойствие. — Вон, — выплюнул он единственное слово, и его голос, обычно мягкий и мелодичный, прозвучал как удар хлыста, резкий и беспощадный. — Прямо сейчас, Хан Арым. Убирайтесь отсюда, пока я не вызвал охрану отеля и не устроил международный скандал, который не замять никакими связями. Арым медленно повернулась, её движения были вызывающе спокойными, словно она наслаждалась каждым моментом этого накала. Она поправила воротник блузки, словно это было самое важное действие в данный момент, и одарила Хёнджина взглядом, полным ледяного пренебрежения, словно он был не более чем назойливой мухой. — Вы ведёте себя непрофессионально, Хван Хёнджин. Я лишь выполняла свой долг перед компанией, — она прошла мимо него, намеренно задев его плечом, словно подчеркивая своё превосходство, и на мгновение задержалась в дверях, бросив последний взгляд на Чана. В её глазах мелькнул отблеск чего-то хищного, довольного. — Отдыхайте, лидер. Мы продолжим наш разговор, когда вы будете... в состоянии. Когда дверь за ней захлопнулась, оставив после себя лишь едва уловимый шлейф её духов, Хёнджин резко обернулся к Чану. Тот уже сидел на краю кровати, обхватив голову руками, словно пытаясь удержать её, чтобы она не разлетелась на куски. В комнате всё ещё витал её парфюм, смешанный с запахом перегара и тяжёлого сна, создавая гнетущую, липкую атмосферу. — Чан, посмотри на меня! — Хёнджин подошёл и встряхнул лидера за плечи, его голос был полон отчаяния и гнева. — Какого чёрта она здесь делала? Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Если бы это увидел кто-то из стаффа или, не дай бог, сасэн-фанаты? Это же конец всему! Чан поднял на него мутные, покрасневшие глаза. Его лицо было бледным, а губы дрожали, словно он был на грани слёз. — Джинни... я... я не помню, как она вошла, — прохрипел он, и в его голосе слышалось отчаяние, смешанное с ужасом. — Мы пили, потом я почувствовал, что меня ведёт. Она сказала, что поможет дойти. Я помню, как упал на кровать, и всё. Темнота. Я проснулся пять минут назад от твоего голоса. Я не помню ничего... Хёнджин смотрел на своего лидера, на его искреннее смятение и страх, и понимал, что это не просто похмелье. Это было начало чего-то гораздо более зловещего. Арым, эта хитрая и безжалостная женщина, расставила свою ловушку, и они все оказались в её сетях. Он чувствовал, как внутри нарастает холодная ярость, но теперь она была смешана с тревогой за Чана и за всю группу. Он знал, что им предстоит долгая и трудная борьба, чтобы выбраться из этой ситуации, и что Арым не остановится ни перед чем, чтобы добиться своего. Хёнджин опустился на край кровати рядом с Чаном, пытаясь найти слова, которые могли бы хоть немного унять бурю в душе лидера. Но слова казались пустыми, бессильными перед той тьмой, что медленно, но верно опутывала их жизни. В комнате висела тишина, тяжелая и давящая, словно сама атмосфера впитывала страх и недоверие. — Нам нужно быть осторожными, — наконец выдохнул Хёнджин, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. — Она не просто так здесь. Это не случайность. Арым — это не просто сотрудник, она — часть игры, которую мы пока не понимаем до конца. Если она смогла проникнуть сюда, в самый центр нашей безопасности, значит, у неё есть свои планы. И они далеко не дружелюбные. Чан кивнул, но его взгляд оставался пустым, словно он пытался собрать разбросанные осколки сознания. Его руки дрожали, и он сжал их в кулаки, словно пытаясь удержать себя от падения в бездну отчаяния. — Я не могу позволить, чтобы это разрушило нас, — прошептал он, голос хриплый и слабый. — Мы прошли через слишком многое, чтобы сдаться сейчас. Но... я боюсь, что она уже слишком глубоко. В этот момент в дверь постучали — тихо, но настойчиво. Хёнджин мгновенно напрягся, сердце забилось быстрее. Он встал и подошёл к двери, осторожно приоткрыл её. На пороге стоял Минхо, его глаза блестели от ярости, от картины, что он только что видел. Он, словно бык, которому показали красный флаг, ринулся в сторону кровати и уложил на неё тело лидера. — Что ты наделал?! — кулак приземлился рядом с головой, но Чан не дёрнулся. Он понимал, что заслужил это, — Какого чёрта ты был с ней? М?! Я предупреждал? — Лино, — Хёнджин аккуратно коснулся его плеча, но рука тут же отлетела в сторону. — Не лезь, — он отвернул голову, неприязнь и отвращение окутали разум, — У вас было что-то? — Не думаю... Не помню. — Не думаешь, именно! — Один громкий, отрезвляющий удар пришёлся по щеке, — Она тебя ждёт, а ты тут... Нашёлся бог, спит с женщинами, пока его ждут дома. Тебя ждут дома! — он выделил последнюю фразу и, подорвавшись, стал расхаживать по номеру. — Лино, нам нужно выяснить, было ли что-то и действовать уже от этого. Догадки не помогут, — взгляд старшего как окатил водой — этот взгляд боялись все. — Я напишу Ёну, чтобы он забрал Джи. До возвращения из тура ничего не говори ей. Лучше, вообще её не трогай, пока мы не разберёмся в этом, — дверь захлопнулась быстро. — Хён, идём, приведём тебя в порядок. Надо сообщить Юнс... — Нет, менеджер Чон разберётся с этим. Минхо ушёл, но его ярость осталась в комнате, словно запах дождя перед бурей. Хёнджин стоял, прислушиваясь к тяжелым шагам, удаляющимся по коридору. Они оба знали, что Лино не просто напишет Ёну — он начнет готовить щит, чтобы защитить Джи от любой возможной информации. Ёнджун, с его холодной ясностью и безграничной преданностью Джи, уже сейчас, в Сеуле, вероятно, читает её пульс, улавливая каждое колебание её тревожного сердца. — Что теперь? — голос Чана был сломанным, как стекло после удара. Он смотрел на свои руки, на них не было следов, но в памяти висела пустота, черная и всепоглощающая. Хёнджин двинулся к окну, резким движением отдернул штору. Солнце ударило в глаза, слишком яркое, слишком обнажающее. В этой резкой светотени он увидел не просто испуганного лидера, но человека, которого уже обвязали тонкими нитями. Хан Арым не была случайностью. Она была стратегом. Если она провела здесь ночь, значит, были фото, были записи, были кусочки «неоспоримых доказательств», которые она могла приберечь. — Тебе нужно вспомнить, Чан. Не для нас. Для Джи. Если даже ничего не было, атмосфера — уже улика. Ты один в номере со стафф-женщиной всю ночь. Это нарратив, который она продаст, если нужно. Хёнджин повернулся, его тень длинной черной полосой легла на кровать. Он вынул телефон из кармана треников. Не для звонка. Для записи. Чан встретил его взгляд, и в его глазах промелькнуло понимание — сейчас они будут строить стену из слов, стену, которую придется возводить в спешке. — Начинай с самого начала. Вечер. Первый бокал. Где появилась она? — Хёнджин присел на стул, держа телефон как микрофон суда. Чан закрыл глаза, его лицо напряглось в попытке пробиться сквозь алкогольную пелену. Он начал говорить, медленно, с паузами, и каждое слово было кирпичиком в их новой, опасной реальности. А где-то в Сеуле Ёнджун, вероятно, уже набирал номер Лино, его пальцы будут холодными, а голос — спокойным и смертельно опасным для тех, кто рискнет причинить боль Джи. И Минхо, сжимая телефон в руке, будет выбирать слова, каждое — как щит, каждое — как возможное начало войны. Арым же, уходя по коридору отеля, уже строила следующий шаг. — Доброй ночи, хён. Спасибо, что не... — Не доброе. Ёнджун, — голос собеседника привёл в чувства и сон как сняло рукой, — Джи нужно забрать. Когда мы вернёмся из тура... Я не знаю, что будет, когда мы вернёмся, но сейчас ей нужно переехать к тебе. Паку я уже передал, чтобы накинул ей работы с другими группами, но любые слухи должны обходить её стороной. — Что стряслось? Вы хоть один день можете спокойно пережить? — Помнишь, ту женщину, что проводила наше интервью. Она мне не понравилась. Сильно, — Ёнджун лишь нервно сглотнул, ожидая развития событий. Он боялся, но понимал, что именно произошло, — Она крутилась вокруг Чана, как только мы уехали в тур. — Стой, она с вами? — Да, мы тоже не рады. У нас сегодня первые выходные, утром в номере Чана была эта Арым. — Они... — Неизвестно. Решаем. Но Джи надо обезопасить и пока, не знать об этом. Голос Ёнджуна в трубке был подобен низкому рокоту перед грозой. В Сеуле, он стоял у окна своей квартиры, глядя на засыпающий мегаполис, но мысли его были за тысячи километров, в душном номере отеля в Атланте. — Я понял тебя, Хо, — произнёс Ёнджун, и его пальцы, сжимавшие смартфон, побелели от напряжения. — Если эта женщина думает, что может использовать Джи как пешку в своей игре с Чаном, она сильно ошибается. Я заберу её сегодня же. Мой дом — крепость, и ни одна сплетня, ни один подставной репортёр не переступит порог. Минхо на другом конце линии тяжело выдохнул. Он стоял на пожарной лестнице отеля, вдыхая влажный ночной воздух, который всё ещё пах дождём и бензином. — Спасибо. Здесь... здесь всё слишком запутано. Чан разбит, он сам не понимает, как допустил её так близко. Мы разберёмся с Арым своими силами, но мне нужно знать, что тыл прикрыт. Атмосфера изменилась. Удушливый запах парфюма выветривался, сменяясь холодным, решительным спокойствием. Ёнджун уже надевал куртку, готовый ехать за Джи, а бродячие дети, которые могут потерять из-за одной женщины всё, готовились к войне, в которой на кону стояло нечто большее, чем просто репутация — их семья. Оставшиеся три недели тура пронеслись как безумный, лихорадочный сон, сотканный из рёва многотысячных стадионов, запаха сценического дыма и бесконечных перелётов. Лос-Анджелес, Сиэтл — города сливались в единую панораму огней. Но за этим ослепительным фасадом скрывалась атмосфера предельного напряжения. После инцидента, внутри группы произошёл негласный раскол: мемберы создали вокруг Чана «зону отчуждения», в которую Хан Арым не могла проникнуть. Если она пыталась подойти к лидеру с документами, на её пути неизменно вырастал Чанбин или Минхо, забирая бумаги с ледяной вежливостью, но сам Минхо стал меньше поддерживать с ним контакт. Чан работал на износ. Он спал по три-четыре часа, отдавая все силы сцене. Каждый раз, когда он выходил под свет софитов, он представлял, что Джи смотрит на него из Сеула, и это давало ему силы не сломаться под гнётом подозрений и усталости. Его голос в «Lonely St.» звучал надрывно, почти болезненно, и фанаты чувствовали эту искренность, не подозревая, какая буря бушует в сердце их лидера. Арым же, чувствуя, что контроль ускользает, стала действовать тоньше. Она больше не пыталась уединиться с Чаном, но её присутствие ощущалось повсюду: в «случайно» изменённом расписании, в странных звонках от руководства, в её холодном, оценивающем взгляде, который преследовал ребят даже во время репетиций. Минхо превратился в тень. Он почти не выпускал телефон из рук, поддерживая связь с Ёнджуном. Тот подтвердил: Джи переехала к нему, она в безопасности, но её состояние было тревожным. Она чувствовала недосказанность в голосе Чана во время их редких коротких звонков. В Лос-Анджелесе, когда тур подходил к концу, воздух в гримёрках стал настолько тяжёлым, что казалось, его можно резать ножом. Ребята почти не разговаривали с незнакомой частью стаффа, которая появилась перед началом тура, общаясь между собой короткими фразами и жестами. Это была сплочённость перед лицом невидимой угрозы. Последний концерт в Сиэтле стал кульминацией. За кулисами, среди лабиринта кабелей и кофров, Чан столкнулся с Арым в последний раз перед вылетом в Корею. Она стояла в тени, скрестив руки на груди, и в её глазах не было раскаяния — только холодный расчёт. — Вы думаете, что победили, потому что возвращаетесь домой? — тихо спросила она, когда он проходил мимо. — В Сеуле правила игры изменятся. Там у меня гораздо больше союзников, чем здесь. Чан остановился, но не повернул головы. — В Сеуле меня ждёт правда, Арым-ши. А правда — это то, чего вы боитесь больше всего. Он вышел на сцену под оглушительный крик STAY, чувствуя, как адреналин вымывает из него остатки страха. Тур закончился, но главная битва ждала их в аэропорту Инчхон. Аэропорт Инчхон всегда был для Stray Kids местом триумфального возвращения, но в этот раз воздух в терминале казался наэлектризованным. Ещё в самолёте Минхо заметил странную суету среди стаффа, а Арым, сидевшая в бизнес-классе через несколько рядов, то и дело поглядывала в свой телефон с едва заметной, торжествующей улыбкой. Когда автоматические двери зоны прибытия разъехались, на ребят обрушилась стена звука и света. Это не были обычные фанаты с милыми плакатами. Это была плотная толпа репортёров из самых агрессивных таблоидов. Вспышки камер сливались в одну непрерывную слепящую полосу, от которой резало глаза. — Бан Чан! Прокомментируйте слухи о ваших отношениях! — Правда ли, что ваша избранница работает в вашей команде? — Бан Чан, это правда, что вы провели ночь в Атланте с сотрудницей стаффа? Вопросы летели как отравленные стрелы. Чан замер на мгновение, его лицо под чёрной маской побледнело, а пальцы судорожно сжали лямку рюкзака. Он почувствовал, как мир вокруг начинает вращаться. Информационный вброс был ювелирным: Арым не назвала своего имени, но намекнула на «близость с лидером», оставив прессе возможность самой додумать детали. Теперь любая его попытка защитить Джи могла быть истолкована как признание вины или попытка скрыть роман с Арым. Минхо среагировал мгновенно. Он шагнул вперёд, закрывая Чана своим плечом, его взгляд стал острым и холодным, как лезвие бритвы. — Дорогу! — рявкнул он, и в его голосе было столько скрытой угрозы, что ближайшие репортёры невольно отступили. — Никаких комментариев. Уважайте частную жизнь артистов после тяжёлого тура! Чанбин и Хёнджин пристроились с другой стороны, создавая живой щит. Они буквально продирались сквозь толпу, которая смыкалась за ними, как хищная пасть. Чан чувствовал, как его бьёт крупная дрожь. В этом хаосе он мельком увидел Арым — она шла чуть поодаль, в сопровождении охраны, выглядя как невинная жертва обстоятельств. Она поймала его взгляд и слегка склонила голову, словно говоря: «Я предупреждала». Внутри фургона, когда двери наконец захлопнулись, отрезая их от безумия снаружи, воцарилась гробовая тишина. Чан сорвал маску, жадно глотая воздух. — Она сделала это, — глухо произнёс он, глядя на свои дрожащие руки. — Она выставила всё так, будто у нас роман, чтобы Джи увидела это в новостях. — Мы не дадим ей победить, хён, — Хёнджин сжал его ладонь. — Ёнджун уже знает. Он не даст Джи включить телевизор или зайти в соцсети, пока мы не приедем. Атмосфера в машине была пропитана горечью и решимостью. Вот только Джи уже знала.