Спин-офф... Павший Ангел

Меня зовут Афенарт. Я был одним из первых. Не просто ангелом — высшим. Тем, кто стоял у самого истока, кто видел, как из пустоты и тьмы рождалось всё сущее. Я помню каждое слово Отца, каждый миг творения, потому что я был там. Я видел, как свет разрезал тьму впервые в истории мироздания — и это было прекрасно так, что даже мы, существа без плоти и крови, замирали в благоговении. Мы служили. Верно, преданно, без единого сомнения. Я не задавал вопросов. Зачем? Отец знал всё. Отец был всем. В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. Я помню эту тьму. Не как нечто пугающее — нет. Как тишину перед первым вздохом. Как паузу, в которой уже содержалось всё, что должно было быть. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. Мы пели. Я не знаю, есть ли слово в человеческом языке, способное описать этот звук — нечто между торжеством и молитвой, между криком и шёпотом. Мы пели, потому что не петь было невозможно. Свет требовал этого. И увидел Бог свет, что он хорош. Да. Он был хорош. Всё было хорошо. День за днём я наблюдал, как Отец выстраивал этот мир — терпеливо, точно, с любовью, которую я тогда ещё не умел измерить. Твердь отделила воды. Суша поднялась из глубин. Зелень покрыла её, и деревья потянулись к свету, словно уже знали, что он — благо. И увидел Бог, что это хорошо. Он говорил это снова и снова. И каждый раз — я верил. Светила заняли свои места. Моря наполнились жизнью. Земля задышала — зверями, птицами, всем ползущим и бегущим. Я смотрел на это и думал: вот совершенство. Вот мир, выстроенный по воле Того, кто не ошибается. Я не допускал мысли, что однажды усомнюсь. Я был наивен. А потом Отец сказал, что создаст существо по образу и подобию Своему. Я слушал. Я не понял сразу, что именно это изменит всё — не только для меня, но и для каждого из нас. Он сотворил их. Двоих. Из праха земного и дыхания Своего. И в этом уже была странность, которую я тогда не осмыслил до конца: они были сделаны из грязи — и из Него одновременно. Противоречие, вшитое в саму их природу с первого мгновения. Он собрал нас. — Преклонитесь, — сказал Он. И тогда заговорил Люцифер. Я помню его голос. Спокойный. Без страха — и это само по себе было невероятно, потому что мы все знали, перед кем стоим. Но Люцифер смотрел на этих двоих — на Адама и Еву, стоящих в свете Эдема, живых, тёплых, несовершенных — и в его глазах было нечто, что я тогда принял за гордыню. Теперь я не уверен. — Я не преклонюсь перед тем, кто ниже, — сказал он. — Перед тем, кто сделан из праха. Отец разгневался. Я видел этот гнев — не как человеческую вспышку, нет. Это было как смещение самого мироздания, как будто что-то фундаментальное сдвинулось с места. Люцифера низвергли. Я смотрел, как он падает. И я — преклонился. Потому что верил. Потому что думал: они достойны. Отец не ошибается. Люцифер не понял чего-то важного, а я — понял. Как же я был слеп. Они нарушили единственный запрет. Единственный. Отец дал им всё — весь сад, всё изобилие, всю красоту этого молодого мира. Он попросил только об одном. Одно дерево. Один плод. Одно слово — нет. И они не смогли. Я наблюдал. Я видел, как змей говорил с Евой — тихо, вкрадчиво, плетя слова, как сеть. Я видел, как она потянулась к плоду. Как Адам принял его из её рук — без сопротивления, без борьбы, почти с готовностью, словно только ждал повода. Что-то во мне сломалось в тот момент. Не сразу. Сначала — удивление. Потом — непонимание. А потом пришла ярость, и она была такой чистой, такой абсолютной, что я почти принял её за праведность. Как вы посмели. Отец дал вам всё. Он дышал в вас Своим дыханием. Он создал мир для вас — этот невероятный, сложный, живой мир — и вы, получив его в дар, немедленно потянулись к единственному, что было запрещено. Не из нужды. Не из голода. Из любопытства. Из желания быть больше, чем вы есть. Вы возомнили себя достойными большего, чем дал вам Бог. Люцифер не захотел преклониться — и пал. Вы не захотели подчиниться — и вас… простили. Вот чего я не смог понять. Вот где моя вера дала трещину, через которую хлынуло всё остальное. Почему им — можно ошибаться? Я пришёл к Отцу. Я сказал Ему то, что думал — так, как умел говорить только я, один из первых, один из высших. Я сказал, что они не достойны. Что их природа порочна изначально. Что прощение — это не милосердие, это попустительство. Что если Люцифер пал за гордость, то они должны пасть за предательство. Он молчал долго. А потом сказал, что я не понимаю любви. Любви. Я, который служил Ему с самого начала времён. Я, который пел при сотворении света. Я, который ни разу не усомнился — до этого момента. И Он говорит мне, что я не понимаю любви. Ярость затопила меня целиком. — Тогда я стану их карой, — сказал я. — Если Ты не накажешь их — это сделаю я. Я уничтожу то, что посмело пойти против Твоей воли. Я докажу, что Люцифер был прав — не в своей гордыне, но в своей оценке. Я не помню точно, что было дальше. Помню только падение. Не такое, как у Люцифера — стремительное, огненное, полное ярости с обеих сторон. Моё падение было тихим. Почти печальным. Как будто Отец не прогонял меня — а просто… отпустил. Разжал руку. И я полетел вниз не потому, что меня толкнули, а потому что сам уже не держался. Это было хуже. Так началась моя история. Не история войны — нет, до этого ещё далеко. История одного существа, которое было создано для любви к Творцу, нашло в себе ненависть к Его творению — и решило, что это одно и то же. Я ошибался во многом. Но в одном я не ошибся никогда: Люди не изменятся. Я провёл среди них вечность. Я видел их в самом начале и буду видеть в самом конце. Я вселялся в них, смотрел на мир их глазами, чувствовал их страхи и желания — и каждый раз убеждался в одном и том же. Они тянутся к запретному. Снова. И снова. И снова. Адам и Ева были первыми. Но далеко не последними. А я — я был рядом. Всегда. Это не исповедь раскаяния. Это — летопись. Моя. Их. И всего, что между нами. Падение не убивает. Я хотел бы сказать, что оно очищает — но это была бы ложь, а я никогда не лгал себе. Падение меняет. Оно снимает с тебя всё лишнее — свет, тепло, принадлежность — и оставляет только то, что было внутри всегда. То, что ты, возможно, и сам не знал о себе. Меня падение оставило с ненавистью. Чистой. Незамутнённой. Почти прекрасной в своей абсолютности. И с этой ненавистью мне нужно было что-то делать. Я не сразу нашёл Каина. Сначала я просто наблюдал — как наблюдает охотник, которому некуда торопиться. Я видел, как Адам и Ева учатся жить за пределами Эдема. Как рождаются их дети. Как мир, который я помнил совершенным и нетронутым, начинает покрываться следами человеческих рук — грубыми, неловкими, оставляющими царапины там, где раньше была только красота. Я смотрел — и убеждался в своей правоте снова и снова. А потом я увидел Каина. Он стоял над телом брата. Я не застал момент убийства — или застал, но не запомнил, потому что меня интересовало не это. Меня интересовал он сам. То, что было в его глазах, когда он смотрел на то, что сделал. Не раскаяние. Не ужас. Не то смешанное, дрожащее чувство, которое я позже научился читать в людях, как открытую книгу. В его глазах была тишина после бури. Он убил — и буря в нём утихла. На время. Совсем на короткое время, но утихла. И в этой тишине я увидел то, что искал. Силу. Не физическую — хотя и её хватало. Нет. Я говорю о другом. О той силе, что живёт в человеке, способном переступить. Большинство из них всю жизнь стоят у черты и смотрят через неё — с тоской, с любопытством, с тайным желанием. Каин переступил. Без колебаний. Из гнева, из зависти, из чего-то тёмного и живого, что копилось в нём, пока не выплеснулось. Мне нужна была именно такая сила. Грубая. Настоящая. Без украшений. Я вошёл в него. И немедленно столкнулся с проблемой, которую не предвидел. Каин противился. Не разумом — разум его был сломлен, раздавлен тяжестью того, что он совершил. Он противился чем-то более глубоким — самой своей природой, тем первобытным, животным ощущением себя, которое есть в каждом человеке и которое кричит: это моё тело. Это моя жизнь. Убирайся. Его гнев был сильнее моей воли. Я не ожидал этого. Я — высший ангел, одно из первых созданий Отца — и какой-то человек, сделанный из праха и дыхания, мог сопротивляться мне? Это было унизительно. Это было… интересно. Впервые за долгое время — интересно. Я не уходил. Я ждал. Годы текли мимо меня, как вода мимо камня. Я сидел в нём — не правя, не контролируя, просто присутствуя. Тихо. Терпеливо. Я наблюдал его изнутри так же, как раньше наблюдал снаружи — и узнавал его постепенно, слой за слоем. Его страхи. Его привычки. Его усталость, которая накапливалась с каждым прожитым годом — потому что Каин жил долго, дольше, чем должен был, и груз этой долгой жизни давил на него всё сильнее. Гнев не уходил. Но он менялся. В молодости гнев был огнём — острым, быстрым, всепожирающим. С годами он превращался в угли. Всё ещё горячие. Всё ещё способные обжечь. Но уже не такие яркие. Уже — управляемые. И в один день — я не могу назвать точный момент, потому что это происходило постепенно, как рассвет, который невозможно поймать — я почувствовал, что он устал сопротивляться. Не сдался. Нет. Каин не сдавался никогда — это было бы слишком просто, слишком человечно в худшем смысле этого слова. Он просто… иссяк. Как река в засуху. Всё ещё река — но уже не та сила, что раньше. И тогда я взял контроль. Я помню этот момент отчётливо. Глаза почернели — я это знал не потому, что видел себя, а потому что чувствовал это. Как будто последний свет в комнате погас, и стало не темно, а правильно. Наконец правильно. Ярость хлынула в меня — его ярость, моя ненависть, смешанные вместе в нечто новое, нечто большее, чем каждое из них по отдельности. Я поднял его руки — старые уже руки, в морщинах и мозолях — и посмотрел на них с чем-то похожим на удовлетворение. Плоть. Кости. Кровь. Хрупкое. Смертное. Моё. Я убивал каждого, кто попадался мне на пути. И я говорил им правду — в этом я себе никогда не отказывал. Когда в их глазах вспыхивал ужас, когда они видели почерневшие глаза и понимали, что перед ними что-то не то, я говорил: — Это не Каин убивает тебя. Каина здесь нет. Меня зовут… — и я останавливался, потому что имя Афенарт было именем ангела, которым я больше не был. — Меня зовут Павший. И ты умираешь не случайно. Ты умираешь потому, что достоин этого. Я отрёкся от имени. Оно казалось мне принадлежащим кому-то другому — тому, кто пел при сотворении света, кто верил, кто преклонился. Тот был мёртв. Или, может, никогда по-настоящему не существовал — только думал, что существует. Теперь было только это. Только ненависть. Только работа. Но у меня есть принципы. Были тогда. Есть сейчас. Это, пожалуй, единственное, что осталось от прежнего — какая-то странная, почти смешная разборчивость посреди всего хаоса. Детей я не трогал. Не потому что жалел — не стоит приписывать мне того, чего нет. Просто… они ещё не были готовы. Слишком малы. Слишком чисты — не в том смысле, что безгрешны, нет, ничто человеческое не бывает по-настоящему чистым. Но в них ещё не было достаточно. Не было той накопленной тяжести выборов, не было истории предательств и слабостей, не было всего того, за что стоит карать. Пусть сначала вырастут. Пусть погрязнут в своих грехах так, как умеют только люди — медленно, с удовольствием, убеждая себя, что это нормально, что так делают все, что Бог простит. Вот тогда — можно. Семьи я щадил по той же причине. Убить мать на глазах у ребёнка — это не кара. Это просто жестокость, а жестокость ради жестокости мне была неинтересна. Я хотел справедливости — своей, перевёрнутой, выстроенной по законам, которые сам же и написал, но всё же справедливости. Не хаоса. Хаос — это то, чем занимается Люцифер. Я никогда не хотел быть похожим на него. Каина хватило ненадолго. Я чувствовал, как его тело сдаёт — постепенно, а потом очень быстро. Моя сила была слишком велика для него. Как слишком много воды в слишком маленьком сосуде — рано или поздно он треснет. Я давил на него изнутри, и он расходился по швам, и в какой-то момент я понял, что времени осталось мало. Его разорвало. Не в переносном смысле. Я не буду смягчать это красивыми словами. Я вышел из него и смотрел на то, что осталось, — и думал. Силы мало. Сила нужна не только физическая. Каждый сосуд — это не просто тело. Это инструмент. И у каждого инструмента есть своё предназначение, своя функция, свои пределы. Я совершил ошибку новичка — взял то, что блестело ярче всего, не подумав о том, для чего оно на самом деле подходит. Больше я эту ошибку не повторял. Я ощущал себя паразитом. Это слово пришло само — неожиданно, откуда-то из глубины, где ещё оставались отголоски прежнего. Существо, которое не может существовать само по себе. Которому нужен хозяин. Которое берёт чужое тело и живёт в нём, пока оно не кончится. Паразит. Я ждал, что это ощущение будет мерзким. Что оно оттолкнёт меня от самого себя, заставит усомниться, остановиться. Но мерзости не было. Было только понимание того, чем я стал — холодное, точное, без украшений. Паразит. Да. Возможно. Но паразиты существуют столько же, сколько существует жизнь. Они — часть замысла, нравится это кому-то или нет. И если уж быть паразитом — то лучшим из возможных. Я начал учиться. Каин был первым. Грубым. Необузданным. Почти неуправляемым. Но он научил меня главному: сила без контроля — это просто разрушение. А я хотел большего, чем просто разрушать. Я хотел карать. Правильно. Методично. С пониманием того, кто передо мной и почему он это заслужил. Следующий сосуд будет лучше. Я позабочусь об этом. Я выбирал следующего долго. Дольше, чем ожидал. После Каина я понял, что спешка — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Не потому что времени мало — времени у меня было сколько угодно, вечность не торопится. Но каждый неверный выбор стоил мне сосуда. А тела не бесконечны. Мне нужен был не просто сильный. Мне нужен был влиятельный. Каин убивал руками. Одна смерть — один удар. Это было честно, прямо, грубо — как и он сам. Но я думал о большем. Один человек может убить одного. Один царь может убить тысячи — и назвать это войной, и все будут кивать и говорить, что так и должно быть. Люди придумали войну сами. Задолго до того, как я научился ею пользоваться. Я лишь… усовершенствовал процесс. Он был молод, когда я вошёл в него. Молод, честолюбив, полон той особой жажды, что отличает людей, рождённых править, от тех, кто рождён подчиняться. В нём горело нечто — не совсем злое, нет, скорее… ненасытное. Он хотел большего. Всегда большего. Больше земли, больше власти, больше побед, больше имён в хрониках, которые перепишут историю так, как ему угодно. С Каином я боролся годами. С царём всё было иначе. Его желания и мои — они совпадали в слишком многих точках. Он сам тянулся туда, куда я хотел его направить. Мне не нужно было ломать его волю — достаточно было слегка надавить в нужных местах. Шепнуть на ухо то, что он и сам уже почти думал. Окрасить его собственные мысли в чуть более тёмный цвет. Это было… элегантно. Я учился. Войны шли одна за другой. Я не буду перечислять их — не потому что не помню, а потому что они сливаются в одно длинное, непрерывное полотно крови и горящих городов. Армии двигались по моей воле — или по его воле, разница становилась всё более призрачной. Я больше не мог сказать с уверенностью, где заканчивается он и начинаюсь я. Мы оба хотели одного. Смерти. Много смерти. Я видел поля после сражений — тела, лежащие рядами, как будто земля собирала урожай. Я видел города, которые сдавались, и города, которые не сдавались — и что с теми, что не сдавались, я предпочитал не вспоминать позже, хотя в момент это не вызывало ничего, кроме холодного удовлетворения. Каждая смерть была подтверждением. Вот видите? Вот что они делают друг с другом. Без моей помощи. Я лишь ускоряю то, что они и сами прекрасно умеют. И тогда — случилось то, чего я не ждал. Я пел. Не намеренно. Не потому что решил — просто в какой-то момент, стоя на краю очередного поля накануне очередной битвы, глядя на огни вражеского лагеря вдали, я почувствовал, как его уста открываются. Как из горла поднимается что-то — тихое, почти нежное, совершенно неуместное посреди всего этого. Слова пришли сами. Не его слова и не мои — или наши оба, я уже не знал. "I’ll stay, with you By your side Close your tired eyes I’ll wait, and soon I’ll see your smile In our dream And I, won’t wake before you go And I, still hear your heart beat…" Я остановился. Прислушался к тому, что только что произошло. Это была колыбельная. Или реквием. Или что-то среднее между ними — песня, которую поют тому, кто уходит. Тому, кто закрывает глаза и уже не откроет. Я пел её — и думал о тысячах людей в том лагере впереди, которые завтра к вечеру перестанут дышать. Которые закроют усталые глаза. Чьи сердца замолчат. И мне было от этого… хорошо. Не кроваво. Не яростно. Спокойно. Вот тогда я понял кое-что важное о себе. Ярость Каина была моим первым инструментом — грубым, прямым, честным в своей простоте. Но это — это было другим. Что-то во мне, что раньше пело хвалу Творцу при рождении света, не исчезло. Оно просто… перевернулось. Нашло новое применение. Та же сила, та же глубина — но направленная в другую сторону. Я не просто безумное существо, что крушит и ломает. Я — нечто, что выражает себя через песню. Через слово. Через звук, который достигает самой глубины — туда, куда не добраться ни мечом, ни кулаком. Люди защищают тела. Стены. Города. Но от песни не выстроишь стены. Она просто входит. И делает то, что хочет. Я пел ещё раз — перед самой решающей битвой. Тихо, почти про себя, стоя на холме и глядя вниз на то, как тысячи людей готовятся убивать друг друга. Мои губы шевелились, и слова падали в утренний воздух как камни в воду — тихо, без всплеска, но круги расходились. Те, кто стоял рядом, замолкали. Переглядывались. Что-то в их глазах менялось — не страх, не смятение. Что-то более тонкое. Как будто они вдруг чувствовали то, что я чувствовал. Как будто понимали, что это конец — и принимали его. Это было почти красиво. Я возненавидел их немного меньше в тот момент. Совсем немного. Совсем ненадолго. Царь умер раньше, чем я хотел. Не от врага — нет, враги к тому времени были разбиты, рассеяны, стёрты с карт. Его убило собственное тело — изношенное войнами, ранами, бессонными ночами и тем давлением изнутри, которое я создавал, сам того не замечая. Я снова взял больше, чем сосуд мог выдержать. Но на этот раз я успел сделать значительно больше. Каин — несколько десятков. Десятки имён, которые я помнил смутно, потому что они были слишком похожи друг на друга. Царь — тысячи. Тысячи тех, кто закрыл усталые глаза и не открыл. Целые народы, которые перестали существовать. Города, от которых остались только развалины и истории, которые люди рассказывали детям, качая головами. Прогресс. Я вышел из него — как всегда, тихо, незаметно, оставив только опустевшую оболочку — и подумал о том, что у меня теперь есть два знания, которых не было в начале. Первое: сосуд должен соответствовать задаче. Не просто быть сильным — быть правильным. Иметь то, что мне нужно не только в теле, но и в уме, в положении, в связях с миром. Второе: у меня есть голос. И этот голос — оружие не хуже армий. Возможно, лучше. Армии останавливаются у стен. Песня проходит сквозь них, не заметив. Человечество было огромным. Я смотрел на него — растущее, расползающееся по земле, как плесень по хлебу, заполняющее каждый угол, каждую долину, каждый берег — и чувствовал не отчаяние, нет. Чувствовал нечто похожее на азарт охотника, который понимает, что охота будет долгой. Пусть. У меня есть время. У меня есть терпение. И теперь — у меня есть песня. Продолжать. Пока не останется никого. Под корень. Десять тысяч лет. Я говорю это — и слова скользят мимо, не цепляясь ни за что. Десять тысяч лет для человека — это история цивилизаций, конец и начало эпох, пыль империй и рождение новых богов. Для меня это было… много попыток. Много сосудов. Много смертей — и всё равно недостаточно. Они размножаются слишком быстро. Это единственное, в чём я готов признать за людьми что-то, похожее на талант. Не разум — разум у них ситуативный, ненадёжный, часто направленный в сторону собственного уничтожения. Не сила — силой они никогда особо не блистали. Но вот это упрямое, почти животное стремление продолжаться — плодиться, выживать, подниматься из пепла и строить заново — это я не учёл в самом начале. Я убивал тысячи. Они рожали миллионы. Я сжигал города. Они строили новые — часто на тех же руинах, как будто нарочно. А потом появились они. Сверхлюди. Люди с даром, с силой, с тем, чего у обычных смертных не было и быть не должно. Я не знаю, откуда они взялись — может, это была ирония Отца, может, просто ошибка в той формуле, по которой слеплена природа. Не важно. Важно, что они появились — и стали проблемой. С ними было хлопотно. Очень хлопотно. Я выбирал лучших. Не самых добрых — добрые мне были неинтересны. Лучших в том смысле, в каком я понимал это слово: тех, кто уже имел в себе достаточно тьмы, чтобы я мог работать с тем, что есть, а не ломать всё с нуля. Тех, кому нужен был лишь толчок — лёгкий, почти незаметный — и они сами делали остальное. Наполеон. Маленький человек с огромным голодом — до власти, до победы, до того, чтобы его имя знали все. Я не создавал этот голод. Я лишь кормил его. Армии двигались по Европе как по шахматной доске, и в каждой смерти была своя математика, своя холодная логика, которую он называл стратегией, а я называл работой. Гитлер. Это было другое. Темнее. Грязнее. Даже мне было… неудобно от некоторых вещей, которые происходили — не из жалости, нет, но из эстетического отвращения. Это была не кара. Это был просто хаос в худшем смысле слова — бессмысленный, без разбора, без того принципа, которому я следовал с самого начала. Дети. Я не трогаю детей. Он не разделял этого принципа. Я ушёл раньше, чем обычно. И другие — их было много, я не буду перечислять. Каждый давал мне что-то. Каждый оставлял след в истории, который люди потом изучали и качали головами, и говорили как такое возможно — и продолжали жить дальше, потому что больше ничего не умели. Но этого было недостаточно. Двадцать первый век встретил меня без сосуда, без плана и с растущим раздражением от того, что человечество стоит на ногах так же крепко, как и десять тысяч лет назад. Может, даже крепче. Они придумали лекарства от болезней, которыми я морил их через сосудов. Они выстроили системы, которые сдерживали одиночек — пусть плохо, пусть с дырами, но сдерживали. Они стали сложнее. И сверхлюди среди них стали сложнее. Я искал нового сосуда долго. Дольше, чем обычно. Требования выросли — мне нужен был кто-то с даром, кто-то достаточно сломленный, чтобы не тратить годы на борьбу с его волей, и достаточно живой, чтобы его тело выдержало меня дольше предыдущих. И я нашёл Итана Коупа. Писатель. Алкоголик. Человек, который смотрел на мир с таким количеством усталого цинизма, что я почти почувствовал что-то похожее на уважение — в первый и, наверное, последний раз за всю мою историю. Аномальная регенерация — тело, которое чинило себя снова и снова, которое не умело сдаваться даже тогда, когда хозяин очень старался его угробить. И способность материализовать предметы — из ничего, из воздуха, из того, что жило только в голове. Прекрасно, подумал я. Идеально, решил я. И просчитался сильнее, чем когда бы то ни было — даже сильнее, чем с Каином. Итан противился. Не так, как противился Каин — тот сопротивлялся силой, грубо, тупо, как бык против стены. Итан противился иначе. Через боль — свою собственную, накопленную, многолетнюю. Его душа была изранена так, что у меня не было нормальной точки опоры — куда ни ступи, везде что-то сломано, везде что-то режет. Грехи у него были — да, я это чувствовал. Достаточно, чтобы я мог работать с ним по праву. Но под грехами лежало нечто такое, с чем я не встречался раньше ни в одном сосуде. Он был лучше, чем казался. Не святым. Далеко не святым — я слышал его мысли, я знал, что он думал о людях, о мире, о себе самом. Циник до мозга костей. Человек, который давно решил, что проще не верить ни во что, чем рисковать снова оказаться неправым. Но где-то глубоко, под всем этим мусором из сарказма и выпитого алкоголя и намеренного одиночества — жило что-то настоящее. Это меня и сдерживало. А потом появилась она. Аманда. Миллиардерша с проклятием на груди — буквально, с камнем, который врос в неё и медленно, методично тянул жизнь. Она перепробовала всё. Деньги открывают многие двери, но некоторые двери не открываются деньгами — они открываются совсем другими ключами. Она знала про храм. Про маску. Про то, что если я получу её хотя бы на время — смогу действовать напрямую, без посредника, без сосуда, без этой вечной борьбы за чужое тело. Она помогла мне туда добраться. Я позволил ей. Потому что это было выгодно. Только поэтому — я говорю это себе чётко и без украшений. Итан хотел помочь ей. Конечно, хотел — циничный идиот, который делал вид, что ему всё равно, и при этом не мог пройти мимо чужой беды, не попытавшись что-то сделать. Это было в нём — это раздражающее, непоследовательное, совершенно нелогичное желание помогать тем, кого он якобы не любил. Он вырвал камень из её груди. Сам. По собственной воле. Без моего участия — я даже не успел ничего сделать, просто наблюдал, как он это делает, и чувствовал что-то странное. Не удивление — я думал, что разучился удивляться. Что-то другое. И вживил в себя. Всё изменилось в тот момент. Камень в его теле начал работать иначе, чем в ней. Вены потемнели — медленно, неотвратимо, разрастаясь с каждой неделей. Правый глаз начал чернеть. Её нелюбовь к сверхлюдям — та тёмная, въевшаяся, выстраданная нелюбовь, что жила в камне вместе с проклятием — перетекла в нас обоих. В него. В меня. Честно говоря, это мне подходило. Сверхлюди давно стали моей главной проблемой. И если теперь эта нелюбовь стала частью меня — что ж. Значит, у меня теперь есть и личный счёт. А ещё у нас с Итаном появился обход. Негласное, неудобное, ни одним из нас не выбранное соглашение — я могу действовать, он может жить. Не мир. Не союз. Просто… сосуществование двух существ в одном теле, каждое из которых слишком упрямо, чтобы уступить полностью. Я сожалею лишь об одном. Не о камне. Не о храме. Не о том, что мои планы снова пришлось корректировать. Итан был так измучен болью — той постоянной, фоновой, ставшей частью его самого болью — что не заметил очевидного. Я видел это с первого момента, как только она появилась рядом с ним. Видел, как что-то в нём менялось — едва заметно, почти незаметно для него самого, но я был внутри, я чувствовал каждый импульс, каждую трещину в его броне. Он влюбился в неё с первого взгляда. Просто не понял этого. Или не позволил себе понять — что, в случае Итана Коупа, одно и то же. Это было бы возможно — между ними. Я чувствую это так же отчётливо, как чувствую его боль. И есть в этом что-то, что я не могу назвать никак иначе, кроме как… Жаль. Слово странное в устах существа, которое провело десять тысяч лет, уничтожая людей. Но я не лгу себе — никогда не лгал. Жаль. Просто жаль. Не достаточно, чтобы что-то изменить. Не достаточно, чтобы я стал другим. Но всё же. Ну и ладно. Человечество подождёт — оно умеет ждать, я проверял. А пока есть сверхлюди, есть Итан с его болью и его даром и его упрямством, есть я — с моей ненавистью и моей песней и десятью тысячами лет терпения. Работа продолжается. Она всегда продолжается. Меня зовут Павший. И я никуда не тороплюсь. Я изменился. Это не признание. Это просто факт — холодный, точный, без украшений, потому что я всегда предпочитал правду, какой бы неудобной она ни была. Десять тысяч лет я оставался собой — неизменным, как камень, как ненависть, как первый свет, что разрезал тьму в начале всего. А потом пришли эти пятнадцать лет. И что-то сдвинулось. Маска сделала своё дело. Шестьдесят процентов — я. Сорок — Итан. Мы больше не боремся за тело, как два существа, случайно запертых в одной комнате. Мы стали чем-то третьим — не он, не я, а нечто, у чего пока нет названия. Иногда я думаю его мыслями и не сразу замечаю это. Иногда он смотрит на мир моими глазами — и молчит, потому что слов нет. Это должно было меня пугать. Почему-то не пугает. Итан женился на Аманде. Я помню, как смотрел на это изнутри — на церемонию, на её лицо, на то, как что-то в нём наконец отпустило, как будто он нёс груз, который носят так долго, что перестают замечать — и вдруг поставил его на землю. Я ожидал, что меня это раздражит. Что я почувствую что-то острое и тёмное — человек, которого я выбрал инструментом разрушения, строит жизнь, заводит семью, укореняется в том самом человечестве, которое я хотел стереть. Но раздражения не было. Было что-то другое, чему я до сих пор не нашёл правильного слова. И Малевола — полудемон, существо, которое я понимал куда лучше, чем любого человека. В ней было что-то знакомое — та же двойственность природы, то же существование между мирами. Итан и её любил. По-другому, не так, как Аманду — но любил. Настоящий, неудобный, непоследовательный человек до мозга костей, даже с сорока процентами меня внутри. Агата унаследовала от матери больше, чем внешность. Острая. Упрямая. Отца обожает так искренне и безоглядно, что даже я — даже я — смотрю на это без привычной брезгливости. Дети. Вот чего я не предусмотрел. Артур и Мэри-Бэт — двойняшки, которые не похожи друг на друга ничем, кроме возраста. Я наблюдаю за ними и пытаюсь понять, как двое, рождённых в один день, могут быть настолько разными — и не нахожу ответа. Айзек. София. И пятый — ещё не рождённый, ещё только обещание, ещё только будущее. Я смотрю на них — и что-то во мне, в той части, где шестьдесят процентов меня граничат с сорока процентами его, делает паузу. Когда-нибудь один из них станет моим сосудом. Я говорю себе это чётко, без сантиментов. Это план. Это логика. Кровь Итана, его дар, его сила — всё это передалось им в той или иной мере. Лучшего сосуда не найти. Когда придёт время — я возьму одного из них. Кого именно, решу потом. Как будет — так будет. Я говорю себе это. И пока что — не тороплюсь. Затея уничтожить человечество… подождёт. Я позволил Итану любить. Не из слабости — я хочу это подчеркнуть отдельно, потому что слабость мне не свойственна. Просто… стратегия требует терпения. Я подождал десять тысяч лет, могу подождать ещё. А пока — пусть живёт. Пусть любит своих женщин, пусть растит детей, пусть пишет свои книги и пьёт меньше, чем раньше — совсем немного меньше, но всё же. Это не мягкость. Это… пауза. Долгая пауза, во время которой я, возможно, думаю немного больше, чем следовало бы. Быть может, люди не такие мерзкие. Я написал эту мысль — и остановился. Перечитал. Подождал, пока она осядет. Нет, это слишком далеко. Слишком много. Я не готов к такому. Но… быть может, я немного ошибался. В некоторых вещах. В некоторых людях. Не во всех — нет, во всех я точно не ошибался, достаточно посмотреть на новости, которые Итан иногда читает утром с таким выражением лица, что я чувствую знакомое тёмное удовлетворение. Они всё ещё делают это. Всё ещё тянутся к запретному, всё ещё разрушают то, что любят, всё ещё воюют за клочки земли и называют это принципами. Но. Артур иногда защищает Мэри-Бэт от чужих детей, которые смеются над ней. Без причины — просто потому что она сестра. Просто потому что так правильно. Агата приносит Итану воду, когда у него болит голова, и садится рядом молча, не требуя ничего. Айзек рисует что-то на бумаге — коряво, неловко, как умеет в своём возрасте — и тащит показывать отцу с таким видом, как будто создал нечто равное сотворению мира. Я наблюдаю за этим. И молчу. — Кушать хочу. София смотрит на меня — на нас — снизу вверх. Серьёзная. Требовательная. Совершенно не впечатлённая ни десятью тысячами лет, ни павшим ангелом, ни вообще чем бы то ни было, что не является едой прямо сейчас. Я — мы — смотрим на неё. Где-то в той части, которая раньше была только мной, что-то делает странное движение. Не тает — нет, это слишком красиво. Просто… сдвигается. Чуть-чуть. Совсем немного. Надо угостить её вкусняшками. Итан думает это — или я думаю это его словами — и мы уже идём на кухню, и София топает следом, и что-то в этом моменте настолько далеко от полей сражений и горящих городов и тысяч лет ненависти, что я почти не узнаю себя. Почти. Я всё ещё Павший. Имя Афенарт пылится где-то в глубине — не забытое, нет, я ничего не забываю. Просто… отложенное. Как старый инструмент, который не берёшь в руки, но и не выбрасываешь. Ненависть никуда не делась. Планы никуда не делись. Время у меня есть — его всегда было достаточно. Но сейчас — прямо сейчас — есть кое-что важнее планов и ненависти и десяти тысяч лет праведного гнева. София хочет вкусняшки. И это, как ни странно, не кажется мне недостойным внимания. Быть может, я немного ошибался. Только немного. Но всё же.