То, что меня нашло

Не знаю, зачем это делаю. Просто однажды утром включаю навигатор, вывожу на экран ту самую просеку и еду. Улицы сменяются трассой, трасса переходит в старую дорогу с выбоинами. Кусты на обочине выше, чем тогда. Трава гуще, деревья ближе друг к другу. Но поворот узнаю сразу, даже без подсказки. Машину оставляю чуть поодаль. Иду пешком. Земля под ногами вязкая, но сухая, почти как в тот раз. Небо тяжелое, без облаков. Когда выхожу на знакомый участок, сердце делает лишний удар. Здесь всё заросло. Мягкая трава, мелкие кустики, паутина между веток. Я ищу глазами тот самый прямоугольник земли, хотя сам себя убеждал, что ничего не запомнил. Вижу его сразу, даже не смотря на заросли. Шаги сами ведут меня к месту, где я тогда стоял. И там лежит Он. Сначала думаю, что это просто человек, который прилег отдохнуть. Ну мало ли, грибник, случайный прохожий. Но потом вижу руку. Она лежит на животе, пальцы чуть согнуты, кожа грязная, будто ее терли о землю. Парень дышит тяжело, коротко, словно ему мешает земля в ноздрях и рту. Останавливаюсь, не решаясь подойти ближе. Он поворачивает голову: глаза сизые, но смотрят прямо на меня узнающим взглядом. На голове всё та же рыжая копна волос. Делаю шаг. Воздух вокруг силуэта густеет. Парень открывает рот, выкашливает часть грунта и начинает говорить. Сначала слова почти обычные. Он говорит, что умер. Спокойно, без драматической паузы. Шепчет это так просто, как будто сообщает о смене работы. Потом голос меняется. В нём появляется скрип, хрип, жужжание. Рот плюётся землёй, проговаривая, как медленно гнили его органы. Как внутри всё стало мягким, слипшимся, тяжелым. Как желудок пустел, но чувство голода не уходило, только становилось ярче. Говорит, что хотел есть и не мог. Что пытался вспомнить вкус хлеба, воды, чего угодно, но память отказывалась подбрасывать детали. Шепчет он сейчас или кричит — сложно понять. Я узнаю, как умирал его мозг: сначала ушли лица, потом запахи, и наконец слова. Безумец продолжает, и я думаю, что это невозможно. Но он рассказывает, как в черепе стало пусто и тихо, как стерлось его имя, как остался только голод и ощущение земли вокруг. Меня затягивает в его безумие. Я стою и слушаю. Ноги вросли в мои прежние следы. Я знаю, что происходящее — неправда, но ни один внутренний голос не успокаивает меня. Труп лепечет о том, как его глаза перестали быть глазами. Как в них забился песок. Как под веками было сухо, и песчинки скребли по плоти, но смотреть было уже нечем. В какой-то момент он понял: смотреть ему больше не нужно — все равно вокруг ничего, кроме земли. Потом черви начали работу. Сначала он ничего не чувствовал, а потом вдруг проснулся. Как будто один из червей бестактно залез ему в глазницу, и от этого возникла мысль. Одна. Вторая. Острые, цепкие крючки. Это была не память и не чувство. Просто факт: меня едят. Голос не стихает ни на миг. Его речь течет, срывается то на крик, то переходит на шёпот. Я не задаю вопросов и не могу уйти. Осознаю, что все это не может происходить, ведь стою над могилой, которую сам выкопал. Вижу парня, которого сам укладывал вниз. Он не может лежать на поверхности. Не может дышать. Не может рассказывать про червей. Я схожу с ума. Мысли о нереалистичности происходящего не успокаивают. Подхожу ближе. Тело лежит почти так же как я его оставил. Только губы стали тоньше, натянутее. На них — улыбка, но не радостная, скорее растянутая. Когда он говорит, его самого будто выворачивает изнутри. Каждая фраза сопровождается рвотным спазмом, но ничего не выходит. Органов внутри уже нет, еды и желудочного сока тоже. Только голос. Ловлю себя на том, что продолжаю слушать. Он рассказывает, как в его голове оставалась только одна картинка: я. Тот, кто стоял наверху, когда землю кидали на лицо. Тот, кто топтался по его ребрам, представляя себе хруст костей. Я не выдерживаю. Молча иду в сторону, нахожу большой камень. Тяжелый, с острыми краями. Пальцы тут же натираю до боли, но не обращаю внимания. Возвращаюсь. Парень все еще болтает без умолку. Поднимаю камень над его головой. На секунду он замолкает. Улыбка не исчезает. Я опускаю груз в своих руках со всей силы. В обычном мире это должно было закончиться. Череп разбился бы, кости хрустнули, мозг, оставшийся или воображаемый, брызнул бы наружу. Но камень проходит сквозь его голову, как через дым. Кажется, чувствую сопротивление, но оно не физическое. Скорее, как если бы ударили по густому туману. Парень на мгновение рассыпается. Фигура ломается, как фотография, порванная на части. Вижу пустое место, голую землю, крошки сухой травы. Камень глухо врезается в почву, ломая жухлые стебли. Я успеваю вдохнуть. И он снова собирается по крупицам. Сначала черты лица. Потом рука на животе. Потом грудная клетка. Воздух вокруг дрожит, как над горячим асфальтом. Он возвращается в ту же позу, и улыбка никуда не девается. Наоборот — становится только шире. И снова начинает рассказывать, упрекать, жаловаться. Как будто его тело и не было перебито тяжёлым камнем. Я поднимаю орудие снова. Снова опускаю. Снова вижу, как тело рассеивается и собирается. Бью воздух, пока руки не начинают дрожать, пальцы не сводит судорогой. Пытаюсь сломать образ, уничтожить голос, стереть сам факт его существования. Но чем больше ударов, тем отчетливее понимаю: не в нем дело. Парень рассказывает не о себе. Не о своих органах и червях. Всё это — обо мне. О том, как я ночью чувствую запах гнили, которого нет в комнате. О том, как выбираю маршрут, чтобы случайно не проехать рядом с мясным магазином. О том, как больше не смотрю новости, чтобы не слышать о пропавших. Он говорит голосом, который мог бы быть моим. Если бы я решился признаться. Я стою, сжимая в руках камень, и понимаю, что не могу его убить. Потому что его нет. Парня выворачивает рвотой в пустых спазмах, сухих судорогах. Задыхаясь, он продолжает говорить. Улыбка на лице становится почти гротескной, кожа натягивается на скулах. Труп будто рад, что я здесь. Рад, что у него есть слушатель, которого нельзя отпустить. Я бросаю камень. Тот просто падает рядом, в траву. И отступаю назад на шаг. Еще на один. Но голос не стихает. Спустя пару метров отворачиваюсь и иду. Понемногу, потом быстрее. Не бегу. Просто иду, стараясь попасть ботинками в старые следы, чтобы не оставлять новых. Знаю, что это бессмысленно, но делаю. А голос не отстает. Все ещё что-то рассказывает про потемневшие ткани, про песок в глазницах, про трещины в костях. Когда я сажусь в машину и хлопаю дверью, тишина застает меня врасплох. Багажник закрыт, салон пустой. Снаружи по крыше шуршит сухая листва. В воздухе пахнет теплыми деревьями и пылью. Но где-то в глубине, на самом краю внимания, все еще звучит он. Ему уже не нужен рот, чтобы говорить. Не нужно тело, чтобы корчиться от рвоты. Я разворачиваю машину и выезжаю обратно на дорогу. Колеса поднимают небольшие облака пыли. Просека исчезает в зеркале заднего вида. Место, где нет могилы. Где никто ничего не закапывал. Где никого не убивали. Так я буду говорить, если меня когда-нибудь спросят. Голос в груди тихо смеется. Не злорадно. Скорее с пониманием. Знает, что это неправда. И я знаю. Мы едем вместе.

* * *

Я открываю глаза и оказываюсь снова у своего дома. Шланг валяется на асфальте, вода тонкой струйкой ползет к стоку. Машина передо мной мокрая, с неровными разводами пены. На солнце переливаются маленькие мыльные радуги. На секунду я не понимаю, сколько времени прошло. Секунда, минута? Запаха гнили нет. Только лимонная химия и горячий пластик. Кладу ладонь на крышку багажника. Металл обжигает кожу. Внутри абсолютно пусто. Никаких тел. Никаких следов. Никаких доказательств, что я когда-то открывал его для чего-то, кроме сумок с покупками. Но рука дрожит чуть сильнее, чем должна. И где-то глубоко, в самом тихом уголке сознания, все еще звучит голос. Опускаю крышку багажника и делаю шаг назад. Солнце разливается по капоту светлым блеском. Двор шумит как обычно. Люди проходят мимо. Никто не смотрит. Машу соседу напротив, вышедшему подстричь газон. Вытираю пальцы о шорты, беру шланг, направляю струю на асфальт. Вода смывает пену, пыль и что-то еще, чего никто кроме меня не видит. Я знаю: ночью мне снова приснится просека. Земля со следами моих ног. Парень, который не умеет замолкать. Камень, который никогда не сможет его убить. Когда лягу, закрою глаза, откуда-то из глубины вылезет знакомый запах. Сладкий, приторный, навязчивый. И тогда станет ясно: мой багажник пуст только снаружи. Внутри он полон.