Часть 1. Осколки осени.

Хрустальная октябрьская хандра застыла за окнами больницы. В палате №315 Паша лежал неподвижно, уставившись в потолок. Его мир сузился до четырех стен, стерильного запаха антисептика и предательского хрипа в собственной груди. Рак легких на четвертой стадии был неумолимым квартирантом, медленно вытеснявшим из него жизнь. Он носил свою болезнь как панцирь — темная, мешковатая одежда скрывала исхудавшее тело, а карие глаза, некогда живые, теперь смотрели на мир с немым вызовом. Единственным развлечением было смотреть, как дождь стекает по стеклу, рисуя извилистые, как вены, пути. За стеной, в палате №314 жила пятнадцатилетняя Мира, чей мир тоже рухнул под грузом диагнозов — ишемическая болезнь сердца и острый лейкоз, — сражалась с отчаянием иначе. Ее кудри цвета темного меда рассыпались по подушке, а большие синие глаза, казалось, впитывали весь скудный свет палаты. Она носила яркие пижамы с мультяшными героями, а на тонких запястььях звенела коллекция силиконовых браслетов. Ее голубые конверсы, всегда чистые, стояли у кровати, как символ готовности к побегу, который никогда не случится. Их первая встреча была столкновением двух вселенных. Паша, мучимый кашлем, брел по коридору к окну, чтобы перевести дух. Мира, катя перед собой капельницу, пыталась дотянуться до ярко-желтого кленового листа, прилипшего к внешней стороне стекла. — Эй, одуванчик, тебя сейчас унесет от порыва ветра, — прохрипел он, остановившись позади нее. Голос был лишен интереса, лишь констатация факта. Мира обернулась. Ее взгляд, ясный и прямой, упал на него. Он ждал испуга, жалости, чего угодно. —Я не одуванчик, — парировала она, не моргнув глазом. — Одуванчики летают. А я вот уже три недели тут. Я Мира. —Паша, — буркнул он и повернулся к своему окну, к своему листку — серому и мокрому. Но семя было брошено. На следующий день она влетела в его палату с стопкой журналов. —Держи, почитай. А то от потолка уже глаза на лоб полезут. Он хотел огрызнуться, но увидел в ее руках шоколадку, строго запрещенную ему. —Это что? —Топливо для бунта, — улыбнулась она, и в уголках ее губ заплясали ямочки. Их общение не задалось. Он был колючим, как еж. Она — навязчиво-солнечной. Но ее солнечность была иного свойства — не слепящая, а согревающая. Она не отрицала болезнь, она просто жила вопреки. И это бесило его и одновременно притягивало, как магнитом. По-настоящему их сблизила медсестра Лидия Ивановна, или тетя Лида, как звали ее все пациенты. Женщина за пятьдесят, с лицом, испещренным морщинами-лучиками, она была ангелом-хранителем этого этажа. Она приносила Паше теплое молоко с медом от кашля, а Мире — краску для ткани, чтобы та разрисовывала свои бледные пижамы. Она смотрела на них и тихо вздыхала: «Цветочек да камушек. Грейте друг друга, детки, пока холодно». И они начинали греть. Паша ловил себя на том, что засыпает с мыслью: «А что она скажет завтра?» Он начал замечать мелочи: как она прикусывает губу, когда сосредоточена, как ее смех, звонкий и чистый, заглушает шепот страха в коридорах. Его черный мир начал прорезаться лучами.