Часть 2. Зима. Тепло между льдом и стеклом.

Ноябрь принес первые заморозки. Окна в палатах покрылись причудливыми морозными узорами. Мира рисовала на них сердца и смешных зверюшек. Паша стирал их ладонью, говоря «ерунда», но в его глазах читалась неподдельная нежность. Именно тогда появилась Ульяна, лучшая подруга Миры, глоток безумного, здорового мира. Она врывалась в палату с морозом на куртке, пахнущая духами и свободой. Она приносила новости из школы, свежие сплетни и свою непоколебимую веру в то, что Мира обязательно выздоровеет. Их дружба была столь же крепкой, как и братская. Ульяна могла часами сидеть у кровати подруги, просто держа ее за руку, или читать ей вслух, пока та засыпала. Именно Ульяна, заметив, как Мира с восхищением смотрит на ее плетеный браслет, невольно дала Паше идею. Через своего немногочисленного больничного друга Витю, парня с саркомой в ремиссии, Паша раздобыл мотки ниток — синих, как глаза Миры, и серебристых, как след от падающей звезды. Ночью, когда этаж затихал, он при свете экрана телефона, проклиная свои неуклюжие пальцы, учился плести. Витя, смеясь, показывал ему азы. Это был мучительный процесс. Нитки путались, узоры не выходили. Но Паша был упрям. В этом браслете была его невысказанная мольба, его надежда, его первое «я тебя вижу». — Держи, — бросил он утром, заходя в ее палату и стараясь, чтобы голос звучал небрежно. Сверток был теплым от зажатия в ладони. — Чтобы ты помнила, что есть что-то прочнее, чем охрана этой больницы. Мира развернула бумагу. Браслет был немного кривым, но сделанным с такой трогательной старательностью, что у нее навернулись слезы. Она надела его на запястье, поверх всех остальных, и посмотрела на Пашу. И в ее взгляде не было жалости. Было понимание. Она поняла весь немой подвиг этой работы. В этот момент Паша понял — он потерял себя в ней безвозвратно. Он был влюблен. Глупо, безнадежно, на всю оставшуюся жизнь. В их мир часто врывался пятилетний Артем, младший брат Миры. Для него больница была странным местом, где его любимая сестренка, его фея и волшебница, почему-то всегда лежала. Он влетал в палату с криком «Мира!», неся в руках шедевры детского творчества — рисунки, где они все были вместе под огромным, улыбающимся солнцем. Мира хранила каждый листок, приклеивая их на стену у кровати. Эти рисунки были ее самым большим счастьем и самой острой болью. — Он не поймет, Паш, — говорила она тихо, когда Тема уходил. — Он будет ждать, что я вернусь. А я не вернусь. И он будет думать, что это он сделал что-то не так. Паша молча брал ее руку, и его крупные, холодные пальцы смыкались вокруг ее маленькой, горячей ладони. Он ничего не говорил. Просто был рядом. —Он поймёт, обязательно поймёт, но тогда он будет уже взрослым. Ты пройдёшь лечение и вернёшься домой, он вырастет на твоих глазах. Мира лишь опустила глаза. Она понимала что смерть может настигнуть в любой момент, тогда, когда ее не ждут. Она даже не боялась этого слова. Смерть. Приближался новый год, обычно Мира праздновала его с семьёй, но в этот раз всё изменилось. *** Новый год должен был быть тихим, унылым мероприятием с диетическим оливье. Но Паша не мог с этим смириться. План побега родился спонтанно. — Сбежим, — прошептал он ей за день до 31 декабря, найдя ее одну в процедурной. —Куда? — удивилась она, широко раскрыв глаза. —В город. Увидим огни. Хоть один нормальный Новый год. Это было безумием. Но разве их жизнь не была квинтэссенцией безумия? Тетя Лида, застукав их у черного хода, только покачала головой и сунула Паше в карман шоколадку. —Только чтобы к утру были в палатах! И ради всего святого, тепло оденьтесь! Город сиял. Гирлянды, как бусы, оплетали деревья, витрины сверкали, и люди, смеющиеся, пьяные, счастливые, казались пришельцами с другой планеты. Они держались за руки, их пальцы сплелись в единый, живой узел. Они бежали по заснеженным улицам, смеясь, и Пашино дыхание, прерывистое и хриплое, вырывалось клубами пара. Он забыл о боли. Он забыл о болезни. Он чувствовал только ее руку в своей и безумное, дикое счастье быть живым и свободным. На главной площади, под огромной, ослепительной елой, когда толпа начала отсчет до полуночи, Мира повернулась к нему. —Я хочу жить, — прошептала она, и в ее глазах отражались все огни мира. —Я тоже, — хрипло выдохнул он, прижимая ее к себе. — Я тоже хочу. Они вернулись под утро, замерзшие, сияющие, с румянцем на щеках. Их, конечно, ждал строгий разговор с Дмитрием Сергеевичем и Анной Владимировной, кардиологом Миры. Но даже врачи, глядя на их счастливые, уставшие лица, не смогли долго сердиться. Расплата пришла через несколько дней. Побег и холод дались Паше тяжелой ценой. Ночью у него случился приступ. Боль, острая и разрывающая, пронзила грудь. Он не мог дышать. Мир сузился до света лампы над головой и до испуганного, бледного лица Миры в дверном проеме, пока медсестры и Дмитрий Сергеевич не оттеснили ее, хватаясь за кислородный баллон. Он выжил. Очнулся и увидел ее. Она сидела на стуле рядом, подкравшись, пока все спали. Ее лицо было исчерчено следами слез, но она сжимала его руку с такой силой, будто могла удержать его в этом мире одной своей волей. — Не смей, — прошептала она, и ее голос дрожал. — Не смей уходить. Я запрещаю. В ту ночь, когда ему стало немного лучше, Паша сломался. Он плакал, как мальчишка, прижавшись лбом к ее ладони, чувствуя на своей коже шершавую ткань ее браслета. —Я не хочу умирать, Мир. Я хочу жить. С тобой. Я хочу... я хочу все. Учиться, ругаться из-за пустяков, завести дурацкую собаку... Я так не хочу умирать. — Скрытые от света эмоции наконец-то смогли вырваться. Эмоции это показатель того, что человек живой, что ему есть, ради чего или кого жить. Мира не говорила пустых утешений. Она знала, что его слова — это и ее правда. Она просто плакала с ним вместе, позволив ему выплакать весь свой страх и отчаяние. *** Паше позволили выйти на улицу только через две недели. Тётя Лида наблюдала как дети создают снеговика и строят замки из снега, а потом играют в снежки. Зима всегда приносит счатье, особенно в жизнь подростков, которые еще не узнали всей жизни.