Часть 3. Весна. Хрустальный поцелуй и тишина.

Зима медленно отступала. В феврале Мире исполнилось 16. Они устроили праздник в ее палате. Были Ульяна, Витя, тетя Лида, родители и Тема, который подарил ей новый рисунок — он, Мира и Паша, летящие на драконе. Паша подарил ей заколку — маленькую серебристую колибри. —Потому что она, как и ты, — сказал он, — борется до конца, даже когда кажется, что сил уже нет. Мира улыбалась, смеялась, но все видели, как тяжело ей дается каждый вздох. Ее сердце, измученное ишемией и химиотерапией, сдавалось. Анна Владимировна все чаще хмурилась, изучая ее кардиограммы. Их первый поцелуй случился в марте, на их укромной больничной крыше, она была скрыта от глаз окружающих. Обнаружили ее только в конце февраля, а добрая тётя Лида позволила иногда брать ключи от двери. Воздух уже пах весной — мокрой землей и надеждой. Снег таял, обнажая грязь и прошлогоднюю траву, но для них это был Эдем. Они сидели, укутанные в одно одеяло, и смотрели, как гаснут огни города. —Знаешь, — сказала Мира, положив голову ему на плечо, — я больше не боюсь. —Почему? —Потому что я не одна. Потому что я тебя нашла. Или ты меня. Паша посмотрел на нее. В свете далеких фонарей ее лицо казалось хрустальным, почти нереальным. Он медленно, будто боясь разбить этот хрупкий миг, наклонился и коснулся ее губ своими. Это был не страстный, а бесконечно нежный поцелуй. Поцелуй, в котором была вся невысказанная любовь, вся боль, вся надежда и вся безысходность. Они чувствовали соленый вкус слез на своих щеках и не знали, чьи они. В этом поцелуе была вечность, вечность первой подростковой любви. *** Апрель. Последний аккорд. На больничном дворе зацвела вишня. Они снова были на крыше. Розовые лепестки кружились в воздухе, падая им на плечи. — Я не стремлюсь попасть в рай, Паш, — тихо проговорила Мира, глядя на цветущие деревья. — Я просто хочу видеть улыбку мамы... улыбку папы... видеть, как Тема идет в первый класс, с огромным букетом и в новом костюме. Хочу видеть, как Ульяна идет к алтарю, вся в белом... Хочу видеть себя рядом с тобой... старую, сварливую, в дурацких заколках, но с тобой. Вот мой рай. Он здесь. Он не нашел слов. Комок в горле мешал дышать. Он просто держал ее, пытаясь вдохнуть в нее часть своей собственной, такой хрупкой жизни, впечатать в память каждую секунду, каждый вздох, тепло ее тела. Они спустились и разошлись по палатам. Он поцеловал ее на прощание в лоб. —Спокойной ночи, одуванчик. —Спокойной ночи, мой угрюмый рыцарь. Ее улыбка, чуть грустная, но светлая, была последним, что он увидел. *** Утром его разбудила непривычная, гробовая тишина из ее палаты. Потом послышались сдержанные шаги, приглушенные голоса, чье-то сдавленное рыдание. Дверь в №314 была приоткрыта. Он подошел, и ледяная волна ужаса накрыла его с головой. Он увидел Анну Владимировну, склонившуюся у кровати. Увидел Светлану, маму Миры, которая, уткнувшись лицом в одеяло дочери, беззвучно тряслась от рыданий. И он увидел её. Мира лежала бледная, невероятно спокойная и прекрасная, как спящая принцесса. На ее запястье синел тот самый, плетеный браслет. Мира умерла во сне. Ее сердце, не выдержавшее двойной ноши, просто остановилось. Мир для Паши перевернулся. Его выписали через неделю, так же отправив к психотерапевту. Тётя Лида видела насколько ему тяжело, она и сама перестала блестеть. Будто весь свет в больнице потух. Не было веселого топота детей, смеха, радости, улыбок, появился лишь траур. Химия не дала результата, жить Паше оставалось недолго. Он был пустой оболочкой. Он вернулся домой, но дома не было. Дом был там, где она. Через несколько дней он пришел обратно в больницу. Легко узнав расписание дежурств, он прокрался на их крышу. Ветер играл его светлыми волосами. Внизу цвели вишни, и земля была усыпана розовым ковром. Он смотрел на этот ковер, и ему казалось, что стоит только шагнуть, и боль прекратится. Он так устал. Он так хотел к ней. — Паша! Он обернулся. На крышу, запыхавшись, поднялась Ульяна. Ее лицо было искажено страхом. —Нет! — крикнула она, подбегая. — Только не это! Остановись! —Я не могу, Уля, — его голос был плоским и пустым, как вымерший город. — Ее нет. И меня нет. Ничего нет. —Она бы тебя возненавидела за это! — Ульяна схватила его за рукав, ее пальцы впились в ткань. — Ты думаешь, она за это боролась? За то, чтобы ты вот так... просто сдался? Она любила тебя за твою силу! За то, что ты, даже здесь, в этом аду, не сломался. Она бы не хотела этого. Никогда. Она просила тебя жить. Помнишь? И Паша сломался. Он не шагнул вниз. Он рухнул на колени и зарыдал — горько, безутешно, впервые отпуская всю свою боль, весь свой страх, все свое отчаяние. Ульяна села рядом, обняла его за плечи и позволила ему выплакаться, гладя его по спине, как ребенка. *** Паша ушел через месяц. Тихо, во сне, почти так же, как и она. На тумбочке рядом с его кроватью лежали заколка-колибри, стопка рисунков Тёмы, на Пашином запястье был тот самый синий браслет, который он снял с её крохотной руки, в день смерти его любви, — единственная нить, связавшая их в вечности. А за окном вовсю цвела вишня. Лепестки, розовые и нежные, кружились в воздухе, подхваченные ветром, словно пытаясь рассказать миру о той любви, которая была короче вздоха, но сильнее смерти. «Я долго не понимал, что такое счастье, пока не лишился его. Говорят, если любишь что-то, то должен уметь это отпустить. Я думал, что это глупости, пока не увидел, как она умирает, и не понял, что отпустить — не значит забыть. Отпустить — значит принять её выбор жить до конца в моей памяти. И мой последний месяц был самым горьким и самым светлым актом любви к ней — я дышал ради нее.»