Глава 14 «Дом посреди беды»

Весна 1964 год Хогвартс Библиотека к шестому часу пустела. Западное окно ещё держало солнце, и свет падал на стол косым прямоугольником, в котором плавали пылинки. Генри Кейм сидел спиной к проходу, обложенный четырьмя томами Гошока, справочником Бораго и библиотечным экземпляром Брюстера такой древности, что кожа переплёта крошилась при каждом прикосновении. Он работал. Фианрит. Редкий стабилизатор на основе горного хрусталя и лунной росы. В чистом виде почти бесполезен, но в правильной пропорции мог удерживать взрывные реакции в зельях четвёртого порядка. Пропорция не давалась. Где-то в исходных была ошибка, и он искал её третий вечер подряд, перебирая расчёты, как перебирают чётки. Шаги он услышал ещё от входа в секцию. Правая нога чуть подволакивает после дуэли с Розье. Невозможно не узнать. Тэдд Тонкс плюхнул на стол книгу размером с собственную грудную клетку и сдул со лба чёлку. Галстук в чернильном пятне, рукав закатан, глаза светятся тем болезненным восторгом, который у нормальных людей появляется только при виде десерта. — Вот смотри. В свойствах обычно указывают разбавленную концентрацию фианрита по отношению к ашуриту. А вот тут старый мерзавец пишет: «при контакте с растительной основой третьей группы». Не минеральной. Растительной. Генри замер, не донеся чашку до рта. Придвинул книгу. Пробежал глазами строку, следующую, предыдущую. Потом поднял взгляд на Тэдда. — Ты понял, что здесь написано? — Понял, что важно. Ты три вечера твердишь про минеральную основу. Я связал. Как пазл: две картинки, которые должны быть рядом, но никто не положил. — Ты связал силикаты из маггловского трактата по травам Уэльса с алхимической формулой седьмого курса. Не понимая половины терминов. Я который год поражаюсь твоей способности находить информацию. — Ну да. А что, не надо было? Генри посмотрел на сноску ещё раз. Потом на свои расчёты. Три вечера он исходил из аксиомы Брюстера, а мальчишка, путающий «силикатную цепочку» с «силикатной цепью», просто взял и нашёл нужную книгу. Не потому что умнее. Потому что у него по-другому устроена голова. Он не роет, он сканирует. Видит связь раньше, чем понимает её природу. — Где ты вообще это раскопал? — В преподавательском отделе. Мадам Пинс даже сказала, никто не запрашивал этот кирпич с пятьдесят восьмого года. Я пролистал предметный указатель. Искал «кристаллизацию», нашёл «силикаты». — Ты искал «кристаллизацию» в секции преподавателей в здоровенном кирпиче… Тэдд, как? — Ты её упомянул. В прошлый вторник. Сказал, что у Брюстера все расчёты идут через кварц, а кварц — это скучно. Я запомнил. Генри моргнул. Он не помнил, чтобы говорил это вслух. Но Тэдд помнил — не формулы, не термины, а слова. Интонации. То, что другие пропускали мимо ушей, у него оседало и ждало своего часа. — Если основа не стабилизатор, а проводник, тогда распад начинается не на третьей фазе, а сразу после нагрева. Поэтому у них и выходил осадок вместо реакции. — Я говорил. Генри пересчитал пропорцию в уме. Итог сошёлся мгновенно, будто уравнение только и ждало этого компонента. — Сходится. — А то. — Тэдд откинулся на спинку стула и сцепил руки за головой. — В квиддич, что ли, податься. Хотя нет, если бы в квиддич играли текстовым методом, я был бы великолепен. Все ещё только поднимают перо, а у меня уже восемь страниц и список источников. — Ты свои уроки сделал? Экзамены через месяц. — Сделал. Почти. — Тэдд. — Генри поднял зеленые глаза. Ухмылка в уголке рта. — Генри, не будь заразой. Я нашёл тебе растительную основу третьей группы. Это вклад в науку. — Это вклад в мой будущий нервный тик. — Целительский. Благородный. Давай ещё билет при тебе разберу. Один. Генри покачал головой, но уже вытаскивал из стопки следующий лист. — Три. — Один. — Ну задница же ты Кейм… Тэдд замер на полуслове, поймав взгляд серых глаз от одного из столиков дальше у стеллажей. Немногим позже они спускались по лестнице от библиотеки. Генри молчал, прокручивая в уме схему проверки фианрита и попутно прикидывая, успеет ли он до отбоя просмотреть эссе третьекурсников по Травологии. Староста Когтеврана — это не только значок на мантии и отдельная спальня. Это три часа в неделю на занятия с младшими, разбор дуэльных клубов по средам, проверка конспектов у тех, кто завалил промежуточные, и патрулирование коридоров после отбоя. Сегодня был как раз его вечер, но Тэдд попросил помочь, и Генри согласился, потому что Тэдд был единственным человеком в этом замке, ради которого он готов был двигать расписание. Тем более симпатичная однокурсница Эмбер Зальцман не против была освободить субботу и поменяться с Генри дежурствами… Тэдд что-то говорил про ужин. Генри не слушал. Он заметил её раньше, чем Тэдд снова осёкся на полуслове. Андромеда Блэк шла по коридору одна. Второй курс, хрупкая, с тяжёлой стопкой фолиантов, прижатых к груди. Он видел её до этого только издалека, тонкий профиль над раскрытой книгой, тёмные волосы, слишком прямая спина среди слизеринских голосов. Вблизи она оказалась не фарфоровой, как ему казалось, а живой, испуганной, упрямой и очень юной. Она ступала осторожно, глядя под ноги, но каменный пол Хогвартса был стар и неровен. Она споткнулась. Три верхних тома рухнули на пол с глухим раскатистым эхом, страницы веером разлетелись по плитам. Тэдд сорвался с места раньше, чем Генри успел моргнуть. — Дай помогу! Он уже был на корточках, собирая рассыпавшиеся книги. Андромеда замерла, всё ещё прижимая к груди оставшиеся тома. На её лице мелькнула растерянность, так как она не привыкла, чтобы ей помогали. И уж точно не привыкла, чтобы помощь предлагал Пуффендуец с вечно сбитым галстуком. — Я сама, — сказала она, но голос прозвучал неуверенно. — Конечно, сама. — Тэдд подхватил последний фолиант и теперь пытался водрузить его обратно, в стопку, которая явно не собиралась держаться. — Я просто рядом постою. На случай, если они опять решат… э-э… дезертировать. Андромеда посмотрела на него. Потом на книги. Потом снова на него. И уголок её рта чуть дрогнул, почти улыбка на ее фарфоровом личике. Генри не остановился. Он прошёл мимо, и едва в бок, замедлив шаг ровно настолько, чтобы увидеть эту сцену краем глаза, и двинулся дальше. Сейчас Тэдд скажет что-то ещё. Предложит проводить. Она откажется. Он всё равно пойдёт рядом. Второй год одно и то же. Серые глаза, бледные щёки, пуффендуйская романтичность, от которой у Генри сводило скулы. Поучиться бы этой легкости… а лучше записать приемы, детально продумать… Он уже прикидывал, успеет ли поесть, когда из-за поворота послышались шаги. Не одиночные. Группа. И голос — высокий, ленивый, с той особой интонацией, которая умеет превратить любое слово в оскорбление: — О, глядите. Цирк приехал. Беллатриса Блэк вывернула из-за колонны, и в её походке было что-то от хищника, который знает, что добыча никуда не денется. Пятый курс, но выглядела старше — не лицом, а тем, как она держалась. Распущенные волосы, расстёгнутая на две пуговицы мантия, на подбородке — царапина, свежая, ещё розовая. За ней, чуть позади, Лестрейндж, кажется Рабастан, Генри их путал. Молчаливый, цепкий, с выражением лица человека, который предпочёл бы быть где угодно, но не здесь. И Эйвери, тот держался сбоку, с ухмылкой зрителя, предвкушающего представление. Беллатриса остановилась в двух шагах от Тэдда. Уперев руки в бока, она смотрела на него сверху вниз, хотя он был выше, и в её глазах плясали весёлые, злые искры. — Пуффендуйский щенок подбирает книжки за Блэк. — Она растянула слова, смакуя каждое. Андромеда дёрнулась — едва заметно, только пальцы сильнее сжали корешки фолиантов. Она смотрела не на сестру. На Тэдда. И в её расширенных глазах на одну секунду мелькнул страх, но не за себя, за него. Она уже знала, что Белла не умеет останавливаться. Знала, что одно её слово может превратить словесную шпильку в нечто большее. И она ничего не могла сделать, только смотреть, как Тэдд стоит под этим взглядом, и ждать, ответит ли он, ошибётся ли, даст ли сестре повод. — Может, тебе ещё хвостом повилять? Или ты надеешься, что она бросит тебе кость? Поглодаешь потом, в своей пуффендуйской конуре. Тэдд выпрямился. Фолиант всё ещё был у него в руках. — Я просто помог. — Помог! — Беллатриса всплеснула руками с издевательским восторгом. — Ты слышал, Рабастан? Он помог. Грязнокровка помог чистокровной. Какая трогательная забота. — Она шагнула ближе, и теперь её голос стал тише, но от этого не менее опасным. — Ты думаешь, это что-то меняет? Думаешь, если ты подержишь её книжки, ты станешь менее грязным, песик? — Белла! — голос Андромеды прозвучал резко, почти отчаянно. — Закрой рот, — бросила Беллатриса через плечо. — Ты уже достаточно сегодня меня разозлила. Тэдд не отступил. Он смотрел на неё прямо, и челюсть его была сжата, но голос оставался ровным. — Я не думаю, что это что-то меняет. Я просто поднял книги. Беллатриса склонила голову набок, будто рассматривала редкий экспонат. — А знаешь, что я думаю? — Она вытащила палочку, небрежно, почти лениво, покрутила между пальцев. — Я думаю, тебе стоит узнать своё место. Прямо сейчас. Посмотрим, как быстро ты научишься. Тэдд не двинулся. Его пальцы сжались на корешке фолианта. Генри не вышел вперёд. Не заслонил. Он просто остановился. Развернулся. И пошёл обратно не быстро, не резко. Так, как ходят люди, которые никуда не спешат, потому что всё равно успеют. Он оказался у Тэдда за спиной и чуть левее, ровно настолько, чтобы Беллатриса его заметила. Чтобы её взгляд, скользнув по Тэдду, упёрся в него. Семикурсник. Староста. Тот, чьё молчание весило больше, чем чужие крики. Беллатриса перевела взгляд. Улыбка на её лице стала шире, но в глазах что-то дрогнуло. Она не боялась — Блэков не учили бояться. Но она знала, кто он. И она знала, что при нём нельзя просто так взять и заколдовать маглорождённого в коридоре. — О, шотландская элита подоспела, — протянула она. — Где твой килт, Кейм? Или ты его снял, чтобы было удобнее задирать нос? — Три минуты до ужина, — произнёс Генри ровно, не повышая голоса. — Староста Слизерина будет недоволен, если вы опоздаете. — Ты мне угрожаешь? — Я тебе напоминаю. Беллатриса смотрела на него, и её ноздри раздувались. Между ними повисла пауза — долгая, звенящая, как натянутая струна. Палочка всё ещё была в её руке, но она не подняла её. Рабастан шагнул ближе. Положил руку ей на талию, жест, который был собственническим и успокаивающим одновременно. — Идём, Белла. Она дёрнулась, сбрасывая его руку, но палочку опустила. Окинула Тэдда последним, долгим взглядом. — Я тебя запомнила, пуффендурец, — сказала она почти ласково. — Увидимся. Андромеда, шевелись. Бесишь. Андромеда подняла свои книги. Она не смотрела на Тэдда — не могла. Просто пошла за сестрой, прямая, бледная, с застывшим лицом. У поворота она на мгновение обернулась — и встретилась взглядом с Тэддом. Ни слова. Ни кивка. Только взгляд. Белла возвела очи горе, и, развернувшись, пошла прочь. Рабастан двинулся за ней, снова приобняв её за талию, но теперь она не сбросила его руку. Эйвери замыкал шествие, и его ухмылка стала чуть менее уверенной, чем в начале. Шаги стихли. Тэдд выдохнул. — Она меня запомнила, — пробормотал он. — Это хорошо или плохо? — Это Беллатриса Блэк. Думай. Тэдд подумал. И заметно погрустнел. Они двинулись дальше. У лестницы поток студентов уплотнился. Ужин только-только набирал обороты, и народ тянулся в Большой зал. Генри мазнул взглядом поверх голов и вычленил светлые кудряшки Эмбер Зальцман, она шла под руку с подругой и смеялась чему-то, что та говорила. Заметила его. Улыбнулась, коротко, уголками губ, и тут же отвернулась, продолжая разговор. Надо бы подойти. Поздороваться. Спросить что-нибудь. Что? «Как прошло дежурство?» Она только с дежурства и вернулась, дурацкий вопрос. «Хорошо выглядишь»? Слишком прямо. «Спасибо, что поменялась»? Он уже благодарил. Нужно что-то непринуждённое. Что-то, что Тэдд выдаёт на раз-два, не задумываясь, а у него всякий раз выходит, будто он формулу в уме пересчитывает. Он мысленно составил список: комплимент (нейтральный, уважительный, вежливый), вопрос (открытый, дружелюбный, с приподнятой бровью), переход к теме (общие интересы, книги.черт какие книги читают девушки в семнадцать лет? Провести исследование)… Схема выходила громоздкой и попахивала алгоритмом. Мерлин, он составлял схему комплиментов по дням недели. Вторник — «отличная причёска». Среда — «ты сегодня бодрее обычного». Четверг… Да к чёрту. Вечером он просто засядет за зелья. Осень 1966 год Хогсмид — Если нас увидят, твоя сестра превратит меня во что-нибудь с жабрами, — прошептал Тэдд. — Но я хотя бы уплыву счастливым. Андромеда зажала рот ладонями, но смех всё равно вырвался тихий, горячий, совершенно неподобающий юной леди Блэк. Пальцы в тонких кружевных перчатках дрожали у губ, и в этом дрожании было что-то до того живое, что у Тэдда на секунду перехватило дыхание. — Белла не станет тратить на тебя такое сложное проклятие. — Утешила. — Она просто скажет отцу. Тэдд на миг перестал улыбаться. Они стояли в узком проулке между «Сладким королевством» и лавкой старьёвщик, именно там, где заканчивалась брусчатка и начинался булыжник, а жёлтый свет из витрины падал на мокрые камни ровно настолько, чтобы видеть друг друга, но не быть увиденными. За их спинами по Главной улице прошли студенты, гул голосов, чей-то смех, стук каблуков по мостовой. В нос ударил запах мокрой шерсти, сливочной помадки из кондитерской, дыма из печных труб и того особенного октябрьского воздуха, который пахнет прелой листвой и обещанием скорых заморозков. Андромеда замерла, прижавшись спиной к холодной каменной стене. Тэдд наклонился ближе, закрывая её своим плащом старым, пуффендуйским, с жёлтой подкладкой, так, будто мог спрятать от всего мира одной только тканью и собственным плечом. Когда шаги стихли, он выдохнул: — Тогда я скажу твоему отцу, что похитил тебя для чрезвычайно важного дела. — Какого? — Ты смеялась. Это редкость. Такие вещи надо спасать. Она опустила глаза. Ресницы тёмные, длинные бросили тень на бледные щёки. Тэдд видел, как она борется с собой: с одной стороны — четыреста лет чистокровной выдержки, с другой — что-то новое, чему она ещё не придумала названия. — Ты невозможный, — сказала она наконец. — Я старался. — Нет, правда. Ты понимаешь, что если кто-то из них нас увидит… — Понимаю. — И всё равно пришёл. — А ты? Она подняла взгляд. Серые глаза, ясные и серьёзные, встретились с его карими, смешливыми, но сейчас тоже серьёзными, как никогда. — Я тоже. Он не взял её за руку. Не попытался обнять. Он просто стоял рядом и молчал, позволяя этому «я тоже» повиснуть между ними, как самому важному обещанию, которое никто из них пока не решался произнести вслух. Из-за угла донёсся взрыв смеха, компания старшекурсников вывалилась из «Трёх мётел». Андромеда вздрогнула, отстранилась, одёрнула манжету, поправила шарф все те мелкие, машинальные жесты, которым её обучили прежде, чем она научилась ходить. — Мне пора, — сказала она. — Я провожу. — Не надо. — Я провожу на расстоянии. Очень шпионском. Ты даже не заметишь. Она невольно улыбнулась снова, и Тэдд зафиксировал эту улыбку в памяти с той же тщательностью, с какой Генри записывал формулы в лабораторный журнал. «Смех номер два. Зафиксирован. Объект отказывается от сопровождения, но улыбается. Прогноз благоприятный». Она пошла первой — прямая спина, поднятый подбородок, идеальная походка юной леди из дома Блэков. Он выждал десять секунд и двинулся следом, держась в тени витрин, и жёлтая подкладка его плаща мелькала в отражениях стёкол, как сигнальный флаг, который никто, кроме неё, не умел читать. 1970 год Лондон, Косой переулок — Андромеда, не отставай. Друэлла Блэк произнесла это, не оборачиваясь, и в её тоне не было ни тревоги, ни заботы, только раздражение на то, что приходится ждать. Нарцисса, прижимавшая к груди свёрток из лавки мадам Малкин, послушно замедлила шаг, но мать тронула её за локоть, увлекая дальше. — Она догонит, матушка, — тихо сказала Нарцисса, но Друэлла уже не слушала. Андромеда остановилась у витрины книжной лавки. Стекло мутно отражало переулок: косые крыши, вывеску аптекарского сада, связки сушёных кореньев у входа. И ещё человека, который стоял у этих связок и делал вид, что изучает товар. Её сердце ударило быстрее. Она не видела его две недели. Тэдд шагнул к ней, когда Друэлла скрылась за поворотом к лавке мантий. Три шага. Не больше. Остановился рядом, не касаясь, но достаточно близко, чтобы она почувствовала запах дешёвого мыла, аптечных трав и дыма — запах, который она помнила с пятого курса. — У тебя глаза красные, — сказал он. — У тебя галстук кривой. — Я спешил. — Я тоже. Она смотрела на витрину, не на него. Он смотрел на неё. В стекле их отражения стояли рядом — она, прямая, бледная, с идеальной причёской, и он, взъерошенный, с оторванной пуговицей на манжете и жёлтой подкладкой плаща, которая выглядывала из-под ворота. — Они назначили дату, — сказала она. Голос не дрогнул. — Когда? — Конец лета. Тринадцатое августа… Но не Рабастан, ка кони говорили. Тэдд ждал. Он знал, что она скажет дальше, и знал, что это будет хуже. — Рудольфус. Он выдохнул. Коротко, как перед ударом. Рудольфус Лестрейндж. Старший. Тот, кто на последнем приёме у Блэков рассматривал её через весь зал, не как женщину, а как уравнение, которое он уже решил в уме. — Тэдд, мне очень страшно. Сделай что-нибудь. Она никогда не просила. Ни разу за все годы. И это «сделай что-нибудь» прозвучало как самое отчаянное заклинание, которое он слышал. Он взял её за руку. Прямо посреди Косого переулка, где проходили люди, знавшие её семью. ЕЕго ладонь была тёплой, шершавой, с мозолью у основания пальца и следами чернил, которые он так и не научился отмывать до конца. — Я что-нибудь придумаю, Ро. Дай мне несколько дней. Я пришлю тебе сычика с запиской в сад как всегда. Я вытащу тебя. — Через две недели, — сказала она, не отнимая руки. — Приём в поместье. Вся семья. Будет шумно. Если я сумею выскользнуть… — Я встречу. У старой калитки. — Откуда ты знаешь про калитку? — Ты говорила. На пятом курсе. Что у вас есть калитка для слуг, и что её никто не проверяет. Она моргнула. Это было сказано мельком, три года назад, в пустом классе после отбоя. Он запомнил. — Никаких вещей, — продолжал он быстро, пока у них ещё было время. — Только самое нужное. Никаких гербов, никаких драгоценностей — по ним выследят. Одежду — простую. У меня есть друг, он поможет. Машина, место, всё. Я не дам тебя найти, Ро. — Генри Кейм. — Ты запомнила. — Ты говорил о нём на каждом втором разговоре. И мы ходили навещать его жену, когда родилась твоя крестница... Андромеда сжала его пальцы — коротко, сильно, до побелевших костяшек, и отпустила. Отступила на шаг. Поправила манжету, одёрнула шарф, подняла подбородок — все те жесты, которым её обучили прежде, чем она научилась говорить. — Мне пора. — Я знаю. — Андромеда! Голос Друэллы долетел из-за поворота, резкий, требовательный. — Люблю тебя, — сказала Андромеда почти беззвучно. Она не стала ждать, когда мать окликнет снова. Развернулась и пошла. Прямая спина, идеальная походка, ни единого взгляда назад. Тэдд смотрел ей вслед, пока серая мантия не слилась с толпой. Потом достал из кармана огрызок пергамента и написал два слова: «Генри, срочно». Вечер приёма, 1970 год Поместье Блэков — Дромка? Ты в порядке? Сириус появился из-за живой изгороди бесшумно, как только он умел, а умел он многое, чего Вальбурга Блэк предпочла бы не знать. Галстук съехал набок, волосы торчали во все стороны, а пальцы яростно скребли по броши у горла тяжёлой, серебряной, с фамильным гербом, которая, судя по красным следам на шее, кололась нещадно. — Эта дрянь не снимается, — прошипел он, дёргая застёжку. — Матушка зачаровала. Говорит, истинный Блэк должен носить герб с достоинством. С достоинством! Она меня душит, Дром, честное слово. Андромеда стояла в тени старого тиса, у начала садовой дорожки, ведущей к калитке для слуг. Сердце колотилось так, что шёлк на груди дрожал. Она сжимала в руке небольшой свёрток: самое нужное, никаких гербов, никаких драгоценностей. Он просил не брать ничего, что связывает с ними. Она послушалась. Почти. — Я… да. Я в порядке. Сириус замер. Перестал ковырять брошь и посмотрел на неё — сперва рассеянно, потом внимательнее. Потом сдвинулся чуть вбок, загораживая её от основной аллеи, где мелькали мантии гостей, и в его серых глазах мелькнуло что-то слишком взрослое для одиннадцатилетнего мальчишки. — Дром? — Он понизил голос. — Ты чего? Прячешься от этого выхухоля напомаженного? Да он вообще не страшный… Ну когда не смотрит. И не дышит. И не приехал… Короче жить можно, Дром. — Сириус, братик. Тише, пожалуйста. Мне очень нужно прогуляться в тишине. Голова сильно болит, а ты же знаешь, матушка и тётя Вальбурга поднимут глаза к небу и… — Зацыкают до смерти. Зна-а-аю. — Он взлохматил волосы ещё сильнее и вдруг замер с поднятой рукой. — Ну… Только ты это. Гуляй осторожней. Ага? Я тебя тут вообще ни разу не видел. Да? — Да. Тихий выдох. Она не сказала «спасибо» — слова застряли в горле. Но Сириус, кажется, понял. Он всегда понимал больше, чем показывал. — Кстати, там прут царапа… — Он прищурился, выглядывая из-за тиса. — О, точно. Царапаются. Пойду-ка я спрошу у кузена Ставроса, правда ли, что Гриффиндор опять взял кубок. Прикинь, его физиономию от злобы раскорячит? Андромеда невольно улыбнулась, впервые за этот вечер. — Раскорячит, — подтвердила она. — Вот и славно. — Сириус шагнул обратно к аллее, но у изгороди задержался на секунду. — Дром. — Что? — Ничего. Он исчез в просвете между тисами. Через мгновение его голос уже орал на всё поместье: «КУЗЕН СТАВРОС!..» Андромеда не стала дожидаться продолжения. Она развернулась и быстро, почти бегом, двинулась к калитке для слуг. За живой изгородью, невидимый никому, Сириус на секунду перестал улыбаться. Он не посмотрел в сторону калитки. Ни разу. Даже когда очень захотелось. Только дёрнул брошь ещё раз — и та наконец поддалась с тихим щелчком. Февраль 1974 Англия, Дом тонксов. Дом Тонксов исчез. Сад остался. Рейчел не знала, сколько времени простояла так — вцепившись в мантию Генри, чувствуя его сердцебиение сквозь ткань, не открывая глаз. Минуту? Десять? Время потеряло смысл там, в густой серой пустоте, которая забрала дом. — Рейчел. — Голос Генри прозвучал низко, у самого уха. — Ты здесь. Ты со мной. Дыши. Она заставила себя разжать пальцы. Сначала одну руку. Потом другую. Мантия Генри осталась скомкана там, где она в неё вцепилась. — Я в порядке, — сказала она. Голос прозвучал глухо. Она не была в порядке, но это слово имело значение. Оно означало: я могу стоять. Означало: я не закричу. Означало: скажи мне, что делать дальше. Генри чуть отстранился, заглядывая ей в лицо. Его зелёные, усталые, с красными прожилками от недосыпа глаза изучали её с той самой цепкостью, с какой он смотрел на формулы. Искал трещину. Не нашёл. — Хорошо, — сказал он и повернулся к Тэдду. Тот стоял в трёх шагах, у самого края поля, там, где ещё полчаса назад была калитка. Лицо бледное, руки, обычно жившие своей жизнью, сейчас висели вдоль тела, сжатые в кулаки. Минерва МакГонагалл стояла рядом, прямая, неподвижная, с палочкой в руке, хотя заклинание было закончено. Профессор могла бы уйти еще пару минут назад, но оставалась рядом. — Ты начал без меня, — произнёс Генри. Негромко. Ровно. Так он говорил, когда был в бешенстве. Тэдд дёрнул плечом. — Время поджимало. Ты задерживался. Дамблдор подтвердил, что пора. Профессор МакГонагалл была готова… — Ты начал без меня, — повторил Генри. — Ты наложил чары на дом, где спят мои дети. Где была моя жена. Ты не дал мне даже предупредить её. — Я дал ей записку-ключ. — Записку. — Генри выдохнул это слово, как яд. — Ты дал ей записку, Тэдд. Клочок пергамента с адресом, который она через минуту уже не могла удержать в голове. Ты хоть понимаешь, что она пережила? Когда дом исчез у неё перед глазами? Тэдд побледнел ещё сильнее, если это вообще было возможно. Его кулаки разжались, потом снова сжались. — А что мне было делать? — спросил он тихо, подойдя ближе к Генри. Голос сорвался не для чужих ушей — Ждать, пока ты соизволишь вернуться с задания? Ждать, пока они вычислят нас? Пока Лестрейндж найдёт мою Андромеду? Я защищал свою семью, Генри. Свою жену. Свою дочку, которой два месяца. И твоих детей тоже. Потому что они тоже мои. Потому что так уж вышло — больше некому. — Некому? — Да! — Тэдд шагнул вперёд, и теперь они стояли лицом к лицу почти одного роста, но сейчас Тэдд казался выше от той ярости, что копилась годами. — Ты где был, когда твоя дочь устроила пожар в саду? Где ты был, когда твоя жена не спала ночами, потому что боялась что проснувшаяся магия навредит ребенку? Где ты был, когда Дженет следила за ними, а ты даже не знал? Я! — Он ударил себя кулаком в грудь. — Это я был здесь. Я возил Рейчел девчонок в универмаг за покупками к рождению младших. Я отводил Кэти в сад. Я сидел с Карлом, пока Рейчел падала от усталости. Потому что у неё на руках был не один ребёнок, Генри. И не два. У нас у всех их вдруг стало трое. Я, а не ты. Потому что ты вечно где-то, что важнее на задании, на войне, в лаборатории. Ты спасаешь мир, Генри. А твою семью спасаю я. И знаешь что? Я устал. Я устал быть твоим дублёром! Генри молчал. Его лицо застыло не маска мракоборца, а что-то более страшное: лицо человека, который услышал правду и не может её опровергнуть. Рейчел смотрела на них. Она должна была вмешаться разнять, успокоить, сказать, что Тэдд не прав, что Генри делает всё, что может… Но она молчала. Потому что Тэдд был прав. И Генри знал это. И она знала. Хлопок трансгрессии разорвал тишину резкий, как удар хлыста. За ним второй, почти слитный с первым. Грюм вышел из темноты первым, шагнул в круг света, и его походка была походкой человека, который не нуждается в приглашении. Палочка в руке, взгляд цепкий, быстрый: Тэдд, Генри, Рейчел, Минерва. Дом, а вернее, то место, где он был. Грюм посмотрел на пустоту и коротко, криво усмехнулся. За ним, почти бесшумно, появилась Флоренс. Она не оглядывалась по сторонам, не оценивала обстановку — сразу нашла глазами Рейчел. В этом взгляде не было ни жалости, ни участия. Только холодный, профессиональный интерес. — Дом стоит, — произнёс Грюм вместо приветствия. — Я проверил. Не видно, не слышно, не пахнет. Как всегда бесподобно, Минерва. — Он повернулся к Тэдду. — Хранитель не ты? — Ро, — глухо сказал Тэдд. — Хорошо. Значит, пока она жива, они не найдут. — Аластор, — резко произнёс Генри. — А что «Аластор»? — Грюм даже не обернулся. — Ты хотел, чтобы я сказал, что всё будет хорошо? Не будет. Будет так, как есть. Дом спрятан. Жена снаружи. Дети внутри. Думай, Кейм. Флоренс подошла ближе к Рейчел. Та стояла, обхватив себя руками, глядя на пустое место, где только что был дом. — Вы видите его? — спросила Флоренс. Без предисловий, без имён. Рейчел покачала головой. — Там ничего нет. Поле. Сад. Скамейка. А дома нет. Как будто его никогда не было. Ключ не работает… Может если написать на другом материале… Или я уеду с детьми. Куда угодно. Франция, Америка, СССР, да хоть Ирландия господи прости… — Ваша дочь — магический ребёнок. Её имя внесено в реестр после первого же проявления. Рейчел моргнула. — Что? — Каждый всплеск обновляет запись. Если кто-то начнёт искать вашего мужа, они начнут с реестров. И найдут Кэтрин. А через неё вас и сына. И когда у мальчика проявится магия он так же попадет в реестр. Рейчел перевела взгляд на Генри. Тот стоял в двух шагах, и его лицо было лицом человека, который знал это заранее. — Это правда? — Да. — И ты мне не сказал. — Я не хотел тебя пугать. Рейчел смотрела на него. Долго. Потом произнесла тихо, но так, что услышали все. — Генри. — Она выдохнула это имя, как выдыхают воздух после удара в живот. — Я уже боюсь. Я уже боюсь, Генри. Я боюсь с тех пор, как Кэти зажгла первую игрушку. Я боюсь, когда ты уходишь. Я боюсь, когда ты возвращаешься. Я боюсь каждого стука в дверь. Но сейчас я не боюсь. Сейчас я злюсь. Потому что мой родной муж не сказал мне вот это. Генри молчал. Его пальцы, сжимавшие палочку, побелели. — Я не хочу, чтобы дети оставались здесь, — сказала Рейчел. — Я хочу забрать их и уехать. В Америку, к родственникам матери. В Европу. Куда угодно, лишь бы подальше от ваших реестров и вашей войны. — Не получится, — отрезала Флоренс. — Реестр привязан к магии, не к географии. Всплеск в Америке отследят так же, как здесь. Без защиты, без связей, без документов вы станете лёгкой добычей. — Но она же ещё маленькая. Она ничего не умеет. — Пока не умеет, — мягко вмешалась Минерва. — Но её имя уже связано с именем отца. Этого достаточно. Рейчел смотрела на Флоренс, и смысл сказанного доходил до неё медленно, как холод, просачивающийся сквозь одежду. Её дочь — ключ. Магия пометила её, и теперь Кэти не просто ребёнок. Она — след, который приведёт к Генри. И к ней самой. И к Карлу. — Я не могу войти в дом, — сказала она. — Я не могу их видеть. Я не могу их забрать. Я не могу их спрятать. Что мне остаётся? Никто не ответил. Грюм смотрел в землю. Флоренс не отвела глаз, но промолчала. Генри стоял, сжав челюсти, и молчал. — Я отправляюсь в Хогвартс. — Заговорила Минерва — Директор Дамблдор должен знать, что Фиделиус повёл себя непредсказуемо. Я также проконсультируюсь с профессором Флитвиком — возможно, он сможет пролить свет на природу этого эффекта. С волшебниками маггловского происхождения Фиделиус взаимодействует как с магами. Но что происходит, когда секрет пытается удержать человек вовсе без магии, похоже, никто всерьёз не изучал. Это всё, что я могу сделать сейчас. Рейчел посмотрела на неё. — Вы вернётесь? МакГонагалл выдержала её взгляд. — Я сделаю всё, что в моих силах. — Спасибо… МакГонагалл кивнула, развернулась и пошла прочь не прощаясь, прямая, строгая, непроницаемая. Через несколько секунд хлопок трансгрессии отметил её уход.

***

Сначала появился контур двери, тонкий, как царапина на стекле. Потом воздух внутри него потемнел, уплотнился, и из ничего вышла Андромеда. Она была в домашнем платье, с шалью на плечах, будто выбежала слишком быстро и не вспомнила про пальто. В руках держала Карла, закутанного в одеяло. Ребёнок спал, приоткрыв рот, и его дыхание вырывалось в холод крошечными белыми облачками. — Карл… Рейчел забрала сына осторожно, как будто за эти полчаса успела забыть, сколько он весит. Макушка пахла молоком и детским шампунем «Джонсонс», маленький нос сопел, одна ноздря всё ещё была заложена. Карл чихнул, сморщился, но не проснулся. Рейчел прижала губы к его лбу. Вокруг что-то говорили. Грюм. Флоренс. Генри. Может быть, Тэдд. Слова проходили мимо, не цепляясь за смысл. Вот он. Вот. Тёплый. Сонный. Сопящий. С пятном молока у уголка губ. Её сын, которого никакой Фиделиус не сумел бы сделать для нее чужим. Малыш засопел, захныкал и Рейчел укрыла его и себя мантией Генри, на ощупь расстегнула лиф домашнего платья. Сонное довольное чмоканье, самый устойчивый звук в её мире. Из темноты дверного контура сначала выскользнул кот. Чёрный, недовольный, с поднятым хвостом. Он ступил на мокрую землю, потряс лапой и посмотрел на Рейчел так, будто лично она была виновата в погоде, войне и исчезновении приличных ковриков. Следом вышла Кэти. В большом свитере Тэдда поверх пижамки с волчатами, с растрёпанной косой и серьёзным лицом человека, которому поручили важное дело. В руках она держала пустышку братика и маленького тряпичного гиппогрифа. — Мам, — сказала она. — Опять забыли. А он поест и будет хныкать без него. Рейчел посмотрела на дочь. И только теперь поняла, что всё это время боялась не увидеть её лица. Девочка сонно потерла глаза и увидев отца вприпрыжку понеслась к нему. Генри подхватил её на руки, и Кэти тут же прижалась к нему всем телом — руками, ногами, будто маленькая обезьянка, которая наконец нашла своё дерево. От неё пахло сонным теплом, овсяным печеньем и кошачьей шерстью. Ладошки легли на его щёки, удерживая лицо строго перед собой — чтобы не отводил глаза, не отвлекался, не пропустил ни слова. — Пап, ты знаешь, что Сумрак умеет открывать двери? Нет, не лапой, а головой. Он подлезает, толкает, и дверь открывается. Я научилась, но у меня не получается так же громко, я тренируюсь. А ещё Дора сегодня смеялась, представляешь? Не просто так, а потому что я ей показала, как Сумрак зевает, и она засмеялась, и у неё волосы стали жёлтыми на секундочку, как цыплёнок. А потом обратно. И тётя Ро сказала, что это нормально, но я думаю, что это немножко магия, только она не признаётся, потому что взрослые иногда не говорят всё, что думают. А Карл два раза чихнул и один раз икнул, и это было смешно, но я не смеялась громко, чтобы его не разбудить, а то он бы хныкал, а пустышку мы забыли в спальне, и мама бы расстроилась. Я принесла пустышку, вот она, в кармане. Я не забыла. И гиппогрифа. Я всё помнила. — А потом уже тише — Я не хныкала, пап, честно. Мне было немножко страшно, но я не показывала, потому что я старшая, а старшие не хнычут. Хочешь, я тебе такое скажу?.. Генри слушал. Он не перебивал, не пытался вставить слово. Он просто держал дочь, чувствуя, как её пятки упираются ему в пояс, как пальцы сжимаются на его щеках, и каждая клеточка этого маленького, тёплого, невыносимо живого существа требует от него одного быть здесь. — Хочу, — сказал он хрипло. — Скажи. — Кейм. Время. Кончай детский сад, пошли. Грюм произнёс это негромко, но так, что слово «детский сад» ударило по ушам. Кэти замерла. Её ладошки всё ещё лежали на отцовских щеках, но пальцы перестали шевелиться. Она не заплакала — просто замолчала. И этого молчания было достаточно, чтобы Генри почувствовал, как внутри у него поднимается волна. Он не успел ответить. — Не будь скотиной, Ал, — рыкнула Флоренс. Грюм повернул голову к ней, но Флоренс уже не смотрела на него. Она смотрела на Кэти — на то, как та затихла, как пальцы девочки перестали двигаться. И этого, кажется, оказалось достаточно, чтобы Грюм отвёл взгляд первым. — Куда вы направитесь? — спросила Андромеда почти шёпотом. — Пока ко мне, полагаю, — отозвалась Флоренс. — Миссис Кейм надо прийти в себя. — Флоренс, я бы мог… — Генри. — Флоренс развернулась к нему всем корпусом, и голос её перешёл в то самое шипение, которое заставляло даже Грюма вспоминать о манерах. — Вот ради всей британской нечисти, соберись и иди заканчивать формулу. Ты нужен не здесь. Ты нужен там, где ты умеешь думать. А здесь мы справимся. Она перевела взгляд на Рейчел. — Много вещей не берите. У меня найдётся всё, что нужно. И не смотрите на меня так. Я не добрая. Я знаю, каково это когда твой дом перестаёт быть твоим. Рейчел моргнула. Флоренс Тредгуд, женщина, которая полчаса назад говорила о её дочери как о переменной в уравнении, только что поставила себя с ней в один ряд. И от этого стало не легче, но… понятнее. Словно кто-то протянул руку не чтобы спасти, а чтобы показать: я тоже здесь стояла. Я знаю, какой здесь холод. — А как же… — начала Рейчел. — Я же здесь, — тихо сказала Андромеда. Она не двинулась с места. Всё так же стояла рядом, всё так же держала ладони поверх рук Рейчел на спинке Карла. Но в её голосе появилось то, чего Рейчел не слышала раньше, — не просьба, не надежда, а спокойная, уверенная констатация факта. — Тэдди и Генри что-нибудь придумают. А пока они думают, дети будут здесь. В тепле. Под защитой. Рядом со мной. — Ро, милая… трое. Двое грудничков. — Молока хватит обоим. Рейчел открыла рот, чтобы возразить — и закрыла. Потому что Андромеда уже всё решила. Не спросила разрешения, не стала обсуждать, не предложила «подумать». Просто взяла. И в этом было что-то такое знакомое, такое женское, что у Рейчел на секунду перехватило дыхание. Так делала её мать, когда соседка попадала в больницу, а детей нужно было кормить и укладывать спать. Так делала старшая медсестра в Эдинбурге, когда молоденькая практикантка не справлялась с ночной сменой. Так делала она сама, когда у кого-то из девчонок в отделении случалась беда. Женщины всегда так делали. Не спрашивали. Просто брали. — Ты не знаешь, насколько я ухожу, — сказала Рейчел. — Меня не будет рядом. Я не смогу войти. Я даже не увижу, как они спят. — Я знаю, — ответила Андромеда. — Я буду видеть за тебя. Грюм за спиной Флоренс переступил с ноги на ногу. Кашлянул. Никто не обернулся. Рейчел перевела взгляд на сына — на его приоткрытый рот, на пятнышко молока у уголка губ, на то, как пальцы сжимаются в кулачок даже во сне. Потом подняла глаза на Андромеду. И увидела: та уже не спрашивала. Она ждала — спокойно, терпеливо, не давя. Просто стояла с протянутыми руками. И в этих руках сейчас было больше дома, чем во всём, что у Рейчел отняли.

***

Некоторое время спустя, подойдя к низкому заборчику на границе участка, Рейчел опустила взгляд на свою руку. На мизинце тускло блеснуло тонкое серебряное колечко. Не обручальное. Старое, простое, почти девичье. Подруга подарила ей его в шестнадцать, перед первым дежурством в больнице, сказала тогда: чтобы рука помнила дом, даже если целый день держит чужую боль. Рейчел не сразу поняла, что снимает его. Пальцы плохо слушались. Где-то там, за невидимым барьером, Карл спал у Андромеды на руках, прижав щёку к одеялу. Ро стояла на крыльце, которого для Рейчел не было. Кэти унёс Тэдд. Даже Сумрак ушёл в дом, нафыркав на всех. Аластор заканчивал накладывать последний слой защитных чар на территорию. Рейчел положила кольцо на мокрый деревянный столбик калитки. Не на порог. Не в руки Ро. Не туда, куда её больше не пускало. На границу. — Что ты делаешь? — тихо спросил Генри, беря её за руку. — Оставляю им что-нибудь моё. Кольцо лежало на дереве маленькое, холодное, почти незаметное. Защитные чары прошли по нему бледной искрой, как дыханием. На мгновение Рейчел показалось, что дом вспомнил её. А потом снова забыл. За невидимой чертой Андромеда задержалась ещё на секунду. Рейчел не видела её лица, но почему-то знала, что Ро смотрит на кольцо. Потом наверху снова заплакала Дора, и Андромеда ушла в дом. Кольцо осталось лежать на столбике.

***

Тэдд Тонкс ненавидел мыть посуду, сколько себя помнил. В детстве он делал это из рук вон плохо. Тогда Руфь начинала ворчать, складывать уже помытые чашки обратно в раковину, а отец качал головой и улыбался уголком губ, думая, что сын специально моет так, чтобы больше не просили. Сейчас он стоял у большой раковины — той самой, где мать когда-то, целую жизнь назад, возвращала в воду уже вымытые им чашки, и старательно тёр одну уже минуты три. Рейчел и Генри уехали час назад. Андромеда, накормив Дору, спала, уложив обоих младенцев рядом в колыбельках. Рассвет едва-едва задевал горизонт. Большое кухонное окно над раковиной, любимое место Руфи Тонкс на кухне, и сейчас Тэдд понимал почему. Тэдд отложил чашку и взял другую. На ней был крошечный скол, но Ро любила пить чай только из неё, потому что чашка была кобальтово-синяя, изящная. Тэдд поднял глаза на кружевные уютные шторы. Ро сама их связала. А ведь он обещал ей другую жизнь. Не затворницы в доме с тремя детьми. А такую… Он уже не мог сформулировать, что именно планировал тогда. Он думал, что всё успеет. Окончив Хогвартс, поступил в школу целителей при Мунго, ровно по стопам Генри. Друга, брата, за которым тянулся. Он не был так же талантлив в алхимии и зельеварении, зато знал травы и любил общаться с пациентами, разбираться в сложной клинике… Он всерьёз планировал за пару лет добиться такого же признания, как Генри. Нет, не метил в аврорат, но статус целителя — нет, бери выше, доктора в Святом Мунго — это уже весомо. Тогда он бы заявился на порог дома Блэков: уважаемый человек с именем, пусть не чистокровный, но значимый… Но школу пришлось оставить, когда Андромеда шепнула: «Дата назначена. Сделай что-нибудь…» Одна работа, вторая, третья. Генри, который помог ему устроиться к Флоренс. Он не стал целителем, не то что доктором. Собирал статистику, делал подборки цифр для тех, у кого было время осуществить задуманное. Касаться мечты… Нет. Глупо. Мечта всей его жизни спала наверху, положив ладонь на маленький животик их дочери. И он бы не променял её «Тэдди, доброе утро…» на статус и халат доктора. Он не стал целителем. Не вышло. Вместо диплома работа у Флоренс: архивы, выписки, статистика. Генри и Флоренс считали и варили, а Тэдд перелопачивал тонны записей, выуживая из старых трактатов и министерских отчётов те самые крохи, из которых потом складывались формулы. Как в школе... один думает, другой ищет. Ничего не изменилось. — Папа-медведь? Тихие шлёпающие шаги, и следом — цокот коготков и мурлыканье. Сумрак змейкой вился у ног Кэти, выпрашивая вкусненькое. Девочка потянулась и достала кошачий корм, подставив к шкафчику специальную ступеньку. Сумрак немедленно сделал вид, что умирает от голода уже восьмые сутки, хотя полчаса назад выкрал у Тэдда кусок бекона прямо со сковородки, наглая скотина. — Ты не спишь. — Скоро на работу, котёнок. Ложись. — О-о-о-о. Глаза девочки загорелись. Это были глаза Генри. Тэдд каждый раз спотыкался об это сходство — не лицом, нет, лицо у Кэти было Рейчел: тёплое, живое, с упрямой складкой у рта. Но глаза… зелёные, внимательные, слишком серьёзные для шести лет. Глаза маленького человека, который уже пытается понять устройство мира и очень сердится, когда мир ведёт себя нелогично. — Не «о-о-о», а кому-то ещё спать полагается. Он заметил, что девочка ведёт себя очень тихо. Не раскладывает рисование, не задаёт тысячу вопросов про работу, не щебечет о братике и Доре. Ничего. Тэдд присел перед ней на корточки, чтобы не нависать. — Ты испугалась? Кэти пожала плечами. Слишком быстро. — Я старшая. — Я спросил не старшую. Я спросил Кэти. Губы у неё дрогнули. Она посмотрела в сторону окна, за которым рассвет уже начинал сереть над мокрым садом. Туда, где за чарами не было видно дороги. Туда, откуда уехали мама и папа. — Немножко, — сказала она наконец. — Но я не хныкала. — Я знаю. — Карл бы хныкал. Он маленький. — Карлу положено. — А мне нет? Вопрос прозвучал так тихо, что Тэдд сначала решил, будто ему показалось. Он хотел ответить сразу. Что ей можно. Конечно, можно. Что если кому-то и положено хныкать, то шестилетней девочке. Но слова застряли. Потому что он вспомнил, как час назад кричал Генри: «они тоже мои». Сказал это на злости, на усталости, на страхе. Сказал так, будто имел право. А теперь это право сидело перед ним в его старом свитере, с чужими глазами и дрожащим подбородком, и ждало, что он сделает с тем, что сам же произнёс. — Тебе можно, — сказал он. — Всегда. Кэти посмотрела на него. — Даже если у тебя теперь есть Дора? Вот тут чашка, которую Тэдд только что поставил на сушилку, тихо соскользнула и стукнулась о другую. Не разбилась. Только звякнула — тонко, испуганно. Тэдд не обернулся. — Даже если у меня теперь есть Дора, — сказал он. — А если Карл всё время будет маленький? — Тогда он будет маленький. — А если Дора будет плакать? — Она будет плакать. — А если я тоже? Тэдд поднял руку и очень осторожно убрал с её лба выбившуюся прядь тёмных кудряшек. Кэти не отстранилась. Только смотрела, внимательно, строго, как Генри, когда тот требовал честного ответа и не принимал красивой лжи. В зелёных глазах стояли слёзы, но она стойко держалась. — Тогда у нас будет очень шумный дом, — сказал Тэдд. — И я, вероятно, окончательно поседею к двадцати пяти годам. — Ты не седой. — Пока. Кэти моргнула. Уголок её рта дрогнул, затем второй. — Мама говорит, что ты драматизируешь. — Твоя мама умная женщина. Иногда чересчур. — Она вернётся? Или как папа… Только иногда. Тэдд почувствовал, как у него под пальцами, на краю стола, липкая капля воды медленно ползёт вниз. Он мог бы соврать. Сказать «скоро». Сказать «конечно». Сказать что-нибудь взрослое, удобное, гладкое. Кэти всхлипнула. Потом вдруг шагнула вперёд и уткнулась лбом ему в плечо. Не громко. Не отчаянно. Просто наконец перестала держаться. Тэдд обнял её осторожно, одной рукой, потому что в другой всё ещё была мокрая чашка. Потом поставил чашку куда-то мимо сушилки, услышал подозрительный звяк, решил, что если не разбилась — значит, судьба, и обнял Кэти уже крепче. — Я не твой папа, — сказал Тэдд тихо, в растрёпанные тёмные кудри, и это далось ему труднее, чем он ожидал. — Папа у тебя один. Очень умный, очень упрямый и совершенно невозможный человек. Кэти шмыгнула носом. — А ты? — А я крестный папа. Это ответственно. — Ты папа-медведь. Медведи рычат. — Я умею. Особенно на счета, холодный чай и грязную посуду… Я вообще не умею её мыть, представляешь? Сумрак за их спинами уронил что-то металлическое. Тэдд закрыл глаза. — И так же рычат на котов, которые решили умереть от голода восьмой раз за утро. Кэти тихонько фыркнула ему в плечо. И это было не совсем смехом. Ещё нет. Но уже чем-то живым. Тэдд прижал её к себе и посмотрел в окно над раковиной. Рассвет расползался по мокрому саду бледной полосой. Дороги за чарами не было видно. Мира, в котором он когда-то собирался стать доктором в больнице Святого Мунго, тоже не было видно. Зато был дом. Шумный, перепуганный, и всё равно его. Наверху тонко заплакала Дора. Через мгновение ей ответил Карл — возмущённо, сердито, как человек, которому с первых недель жизни стало ясно, что мир устроен неправильно, когда тебе полтора месяца и ты проснулся мокрым. Кэти подняла голову. — Они проснулись. — Слышишь? — Тэдд вздохнул и потянулся за полотенцем. — Маленькая армия пикси начала наступление. — Я помогу. — Сначала тапки. — Я быстро. Она выскользнула из его рук и побежала к лестнице — босая, сонная, в его старом свитере, слишком маленькая для войны и слишком взрослая для своих шести лет. Тэдд хотел было окликнуть её, но не стал. Пусть бежит.