Глава 15 «Pas de deux»

Лето 1974 года Лондон. Район Кеннинг Таун. Первый утренний луч просочился сквозь неплотно задвинутые шторы, скользнул по лицу и задрожал на веках, заставив Генри зажмуриться и приоткрыть глаза. Было ещё слишком рано: часы на рассохшемся комоде с кривыми ящиками показывали половину пятого. Он повернул голову. Рядом на подушке, совсем близко, темнели волосы, чёрные, гладкие, без рыжеватых кудрявых завитков, пахнущие женским шампунем, ромашкой и басмой. Женщина спала, прижавшись бёдрами к его боку, и во сне чуть вздохнула, устраиваясь удобнее. Генри выдохнул сквозь зубы. Он привык бывать дома набегами и с трудом признавался себе, что ему нравилось просыпаться от тепла её бёдер рядом. Нравилось, как пахнет кожа после сна, и ещё больше нравилось её будить, не сразу, медленно, растягивая момент. Он коснулся губами плеча, затем того места, где ключица переходила в шею и кожа была особенно тонкой. Она вздохнула глубже, но не проснулась. Тогда Генри позволил себе хулиганство: провёл губами выше, к мочке уха, и почувствовал, как по её телу пробежала первая, ещё сонная дрожь. — Генри? — Тёплый, сонный голос. — Сколько времени? — Ещё рано. Спи. Вопреки собственным словам, он скользнул ладонью по её спине, собирая пальцами ткань ночной рубашки. Женщина вздохнула уже не сонно, а осознанно и чуть подалась назад, прижимаясь теснее. Его губы снова нашли шею, на этот раз с лёгким прикусом, и она тихо, почти беззвучно рассмеялась, завела руку назад и зарылась тонкими пальцами в его волосы, чуть сжимая. Он вновь выдохнул, пробормотав что-то неразборчивое на гэльском — смесь проклятия и восхищения. — Генри. — Ммм? — Генри… — выдохнула она уже совсем иначе. Старая кровать скрипнула слишком громко. Рейчел вздрогнула, зажала ладонью рот Генри, смеющегося в её пальцы и сама рассмеялась в его плечо, стараясь не разбудить Флоренс за стеной. Дальше остались только сбившееся дыхание, тёплая кожа и утро, которое ещё несколько минут могло подождать. Некоторое время спустя она снова уснула, ненадолго, уткнувшись лицом в его плечо. Генри лежал без сна и смотрел в потолок, лениво проводя пальцами по тёплой коже спины и лопаток. Где-то за стеной, в соседней комнате, часы простучали пять. Позже, когда рассвет из серого стал золотистым, летним, она откинула одеяло и села, опустив босые ноги на холодный пол. Генри остался лежать, закинув руку за голову, и молча наблюдал. Она подошла к комоду — невысокая, женственная, с родинкой под левой лопаткой. Практичное, скромное бельё, простая сорочка, пусть и с кружевом по подолу. Она одевалась не для того, чтобы нравиться. Но Генри смотрел так, будто перед ним разворачивали драгоценный шёлк. Ему нравилось, как она, ещё не до конца проснувшись, натягивала чулок и замирала на секунду, вспоминая, куда положила второй. Как поправляла бретельку, даже не глядя в зеркало. Как наклонялась за туфлями, и волосы падали вперёд, открывая шею. Он смотрел и, пожалуй, мог бы смотреть так вечность. Она повернулась к зеркалу и взяла расчёску. Провела по чёрным прядям раз, другой, третий. Движения были резковатыми, небрежными — она всё ещё не привыкла к этому цвету. В зеркале Рейчел постепенно становилась женщиной, которую можно было встретить в коридоре госпиталя и забыть через минуту. Чёрные волосы, прямой пробор, ярче подведённые глаза, губы, которые она красила немного смелее, чем раньше. Мисс Маклауд говорила иначе — медленнее, растягивая гласные, будто слова сначала грелись у неё на языке и только потом выходили наружу, чётко проговаривая английские слова, а не проглатывая часть звуков на восходящей ноте, как делало большинство шотландцев. Она репетировала это произношение несколько недель, доведя Флоренс до нервного тика. Американка вообще не задумывалась как звучит её собственная речь. Мисс Маклауд не вздрагивала от хлопков трансгрессии и никогда не оборачивалась на мужчин с зелёными глазами по другую сторону улицы. — Что? — спросила она, не оборачиваясь. — Ты смотришь так, будто мы не знакомы уже восемь лет. — Женщина, — произнёс он низким, чуть охрипшим со сна голосом, — ты точно родила мне двоих детей? Рейчел на секунду замерла, встретившись с ним глазами в зеркале. Потом фыркнула и вернулась к расчёсыванию. — Ох, Генри. Если ты не прекратишь на меня так смотреть, у тебя будет третий. — Я не против. — А я против. Совесть имей, мужчина, я на работу опаздываю. Она отложила расчёску, взяла со столика маленькие серьги-гвоздики и начала вдевать их, чуть наклонив голову. Генри продолжал смотреть. — Ты красивая. — Ты говоришь это каждое утро. — Значит, каждое утро это правда. Генри поднялся. Она обернулась уже одетая, проверяя сумочку и вытряхивая из неё какие-то бумажки, фантики, старый больничный пропуск и сложенный вчетверо листок от Тэдда. Форма сидела на ней так, как сидит только на очень хороших медсёстрах: строго, удобно, без кокетства. Разве что воротничок был чуть светлее, чем полагалось по уставу госпиталя. — Ещё только вторник… — сказала она. — Всего один день. — Кэти была совсем тихая в субботу. Ты заметил? Почти всё время молчала, а раньше щебетала бы без остановки. Теперь говорит, что она старшая в семье и не время… Рейчел подняла лицо, не давая глазам наполниться влагой. Генри подошёл и встал у неё за спиной. Его ладони легли ей на плечи — не удерживая, а просто давая почувствовать тепло. — В субботу поедем в Ароншир, — сказал он негромко. — А завтра ты увидишь Карла. Не забудь дневничок развития. Рейчел слабо улыбнулась. Ароншир был их тайной, общим секретом, единственным местом на земле, где можно было побыть семьёй. Крошечный дом на краю деревушки в нескольких часах ходьбы от Хогвартса. Рейчел опустила взгляд на листок от Тэдда. Бумага уже размякла по сгибам. Тэдд писал часто, хоть и видел Генри почти каждый день в Мунго. Иногда на нормальном пергаменте, иногда на клочках счетов, иногда на обороте детских рисунков, если под рукой не оказывалось ничего другого. Писал, что Кэти ела овсянку без споров — почти; что Сумрак украл бекон и был уверен в своей моральной правоте; что Карл улыбнулся Андромеде так, будто собирался жениться на ней не позже Рождества; что Дора обиделась и на целых три минуты стала цвета молодой травы. В этих записках было больше воздуха, чем во всех комнатах тайных домов Ордена. Тэдд держал обещание так, как умел только Тэдд Тонкс. Дважды в неделю, когда не горели адреса, не закрывались камины и Грюм не объявлял всю затею самоубийственной глупостью, детей привозили в Ароншир через цепочку безопасных очагов. Иногда обоих. Иногда только Кэти, с неизменно чёрным демоном на руках. Иногда только Карла — сонного, тёплого, пахнущего молоком и тем домом, куда Рейчел всё ещё не могла войти. Иногда встречу отменяли за десять минут до назначенного времени, и тогда Рейчел сидела на краю кровати в комнате Ордена с таким лицом, что Генри хотелось пойти и голыми руками разобрать войну на части. Для Ордена эти встречи были безумием. Для Рейчел — крошками материнства, которые ей позволяли подбирать с пола. — Знаешь, что она сказала в субботу? — Рейчел подняла на мужа глаза. — «У нас дома, в Англии, Сумрак спит на верхней ступеньке, потому что там всех видно». У нас, Генри. Он молчал. — Я понимаю, что это хорошо, — сказала она быстро, будто оправдываясь за боль. — Правда понимаю. — Рейч… — Нет, не надо. — Она отвернулась к зеркалу и поправила воротничок формы. — Я не ревную к Тэдду. И не к Ро. Я благодарна им так, что иногда дышать больно. Просто… она учится жить без меня каждый день. И у неё получается. Генри ничего не ответил. Только притянул её к себе и уткнулся подбородком в макушку, туда, где чёрные волосы всё ещё пахли басмой, ромашкой и чем-то ещё, что не могли перебить никакие краски. Её кожей. Её упрямством, которое он когда-то полюбил и которое теперь помогало им выживать. Она постояла так несколько секунд, а потом мягко высвободилась. — Мне пора. Генри кивнул. Рейчел подхватила сумочку и вышла, а он ещё некоторое время смотрел на закрывшуюся дверь. Через минуту за стеной, в соседней комнате, затихли часы — Флоренс, проснувшись, остановила маятник. Дом начинал жить своей дневной жизнью. Ароншир появился не как дом, а как решение задачи, которую никто не хотел формулировать вслух. Эдинбургский дом продали в марте. Генри подписал бумаги за один вечер — сухо, быстро, не оставив себе времени на сантименты и явно проиграв в деньгах. Дом, где Кэти сделала первые шаги у кухонного стола, где Рейчел повесила жуткие оранжевые занавески, где стало известно, что у Кеймов будет ещё один малыш, перестал быть их и стал строкой в банковском письме. Рейчел тогда не плакала. Только долго мыла одну и ту же тарелку, пока Генри не забрал её из рук. Тэдд пришёл в ярость. «Ты спятил, Кейм, это же ваш дом», — сказал он, а через два дня закрыл последний крупный заказ на архивные поиски и статистический подсчёт, добавил всё, что получил, и ещё часть сбережений, о которых Андромеда, кажется, до сих пор предпочитала не знать. Вместе этих денег хватило на маленький пустой дом в Ароншире — не богатый, не новый, с проваленной ступенькой у крыльца, мышами под половицами и камином, который кашлял сажей при каждой попытке подключить его к сети. Но из-за близости к Хогвартсу и Хогсмиду цены на землю были драконьими. Оформили дом на дальнего маггловского родственника Тонксов, человека настолько скучного на бумаге, что даже Грюм одобрил выбор с почти оскорблённым видом. — У моих крестников должно быть место, куда можно вернуться, что бы ни случилось, — сказал Тэдд тогда, стоя посреди кухни по щиколотку в пыли. И добавил тише, уже без своей обычной улыбки: — И у Ро тоже. Если придётся перепрятать. Фабиан и Гидеон Пруэтт появились в пятницу вечером с ящиком инструментов, мешком сушёных яблок и картошкой и отвратительно бодрым настроением. К воскресенью они починили крышу, выровняли лестницу, поставили защиту на окна, перекрасили детскую в цвет сливочного масла и чуть не взорвали сарай, споря, можно ли ускорить высыхание штукатурки боевым заклинанием. Безнадёжно и легко влюбчивый Гидеон готов был заодно перепахать старый сад, если миссис Кейм заварит ему ещё одну чашку смородинового чая, но Рейчел, поблагодарив близнецов, попросила их остановиться на доме. С тех пор Ароншир стал их невозможной роскошью. Там Рейчел видела, что Кэти уже знает, где лежат детские ложки, каким полотенцем вытирать Карла после купания, какая половица у камина цепляется за носок и в какой кружке мама пьёт чай, если всю ночь не спала. Кэти обживала новый мир быстро, с детской добросовестностью, и Рейчел не могла решить, что в этом было сильнее — спасение или жестокость. Девочка училась не спрашивать слишком часто, когда мама вернётся. Училась радоваться встречам так, чтобы не мешать расставанию. Училась быть старшей в доме, где взрослых было много, а матери всё равно не хватало. Генри потянулся за рубашкой и закурил прямо в комнате. К вечеру всё равно выветрится. Ему нужно было работать. Формула не закончена, Грюм ждёт, Орден ждёт, война ждёт. Но прежде чем уйти, он подошёл к окну и посмотрел на улицу, где только что скрылась его жена — Рейчел-для-всего-мира-Маклауд, медсестра экстренной хирургии Лондонского госпиталя, женщина, родившая ему двоих детей, и самый неожиданный человек в орденской сети. Под старым больничным пропуском в её сумке вчера вечером лежали три копии историй болезни. Разные имена, разные адреса, разные отделения. Одинаковая предыстория: пациенты-бродяги, которым некуда было идти при жизни, и один и тот же неясный диагноз при вскрытии — «отравление неизвестным химическим веществом». Сегодня мисс Маклауд шла не только на смену. И никто в здравом уме не стал бы искать войну в женщине с сумкой медсестры и запахом ромашкового шампуня.

***

Уэльс, Национальный парк Брекон-Биконс Долохов добрался до лагеря ближе к полуночи. Последние две мили пришлось идти пешком. Дорога закончилась у заросшей колеи, дальше начинался лес, сырой даже после трёх недель жары. Под ногами хлюпала прошлогодняя листва, ветви цеплялись за рукава, мошкара лезла в глаза и рот, однако любое бытовое заклинание выдало бы его раньше времени. Антонин дважды замечал движение справа, один раз слева, но палочку не доставал. За ним следили с того самого места, где он оставил сопровождающих его людей, и пока делали это нарочито шумно. Хотели, чтобы знал. Лагерь обнаружил себя запахом раньше, чем светом. Дым от сырых дров, немытая шерсть, мясо, подвешенное слишком близко к костру, дешёвый табак и ржавое железо. Последнее пахло особенно отчётливо. Капканы, цепи, старые инструменты, принесённые с заброшенных ферм. Всё, что ещё можно было продать, починить или приспособить для охоты. Между деревьями проступили две палатки, низкий навес и несколько хижин, собранных из разномастных досок. На одной ещё сохранилась выцветшая надпись о продаже овечьего корма. Под навесом сидели люди. Десять или двенадцать человек, хотя в лесу оставалось ещё не меньше половины стаи. Антонин слышал их дыхание, короткие перемещения, хруст веток за спиной. Никто не вышел встречать. Долохов закатал рукава рубашки, обнажая метку и сам подошёл к огню, остановившись там, где свет коснулся носков его ботинок. Разговоры стихли. У ближайшего столба сидела женщина с коротко остриженными волосами и штопала мужскую рубашку толстой нитью. Она не подняла головы, только чуть повернула ладонь, прикрывая иглу. Рядом мальчишка лет двенадцати обгладывал куриную косточку, старательно, начисто. Чуть дальше двое мужчин играли в карты на перевёрнутом ящике. Один положил свои рубашкой вверх, второй продолжал держать веером, будто партия ещё могла возобновиться. Йон Светлов сидел по другую сторону костра. Он был старше, чем показалось Антонину при первой встрече в Кардиффе. Тогда на нём были пальто, чистая рубашка и какая-то нелепая мягкая шляпа, в которой он мог сойти за сельского учителя, неудачно вышедшего на пенсию. Здесь Йон сидел в растянутом свитере, закатав рукава до локтей. Кожа на руках была тонкой, испещрённой старыми белёсыми шрамами. Один палец не разгибался до конца. Долохов знал этот тип. Старый вожак, который слишком долго держал стаю на поводке. Такие всегда заканчивали одинаково. Антонин приехал не уговаривать Йона. Старики, прожившие достаточно долго, редко меняли мнение. Он приехал, чтобы стая увидела, кто уже перестал спрашивать у старика разрешения. Его интересовал другой, тот, кто стоял у края костра, не в кругу совета, но достаточно близко, чтобы его видели. Молодой, лет тридцати пяти, не больше. Широкоплечий, с тяжёлой челюстью и ещё не загрубевшим лицом. Фамильное сходство отрицать было бы глупо. Одет мужчина был как все, в рваньё не по размеру, но держался иначе, стоял прямо, расправив плечи, и смотрел на деда через костёр с тем особым выражением, которое Антонин слишком хорошо знал. Так молодые волки смотрят на старого вожака, который ещё жив только потому, что они позволяют. — Твой внук, — произнёс Долохов. — Мой. — Йон чуть повернул голову. — Давно он так на тебя смотрит? Старик не ответил, только пальцы, лежавшие на колене, чуть сжались. Антонин заметил и это, перевёл взгляд на молодого. Фенрир шагнул вперёд, без приглашения, без позволения вожака. Просто шагнул, и воздух вокруг костра стал плотнее. Стая подобралась. — Мне сказали, ты хочешь говорить о деле. — Голос у него был низким, с сиплой хрипотцой, которая появляется у тех, кто слишком часто рычит и слишком редко говорит. — Я слушаю. — Фенрир. — Йон поднялся. Медленно, с усилием. Больное колено, старые кости. — Ты забыл, кто здесь говорит от стаи. — Ты, — бросил Фенрир, не оборачиваясь. — Ты всегда говоришь. А мы сидим в этой дыре и жрём объедки. — Мы выживаем. — Ты выживаешь! Я не хочу выживать. Я хочу жить. Он повернулся к деду, и в этом движении было что-то такое, от чего люди у костра подались назад. Не страх, а волчий инстинкт. Так мелкие звери уходят с дороги, когда вожак поворачивает голову не к ним. — Ты пятьдесят лет прятался в лесах, — процедил Фенрир. — Половину времени лизал сапоги Министерству. Думаешь, они нас за это уважают? Думаешь, им есть дело, живы мы или сдохли? Мы для них грязь. Падаль. И ты хочешь, чтобы я жил как ты? — Я хочу, чтобы ты выжил, внук. Твоя сестра, её сын. Все, кто пришёл в стаю, выжили. — Выжили? — Фенрир сплюнул под ноги и оскалился. — Ты называешь это жизнью? Жрать падаль, спать в грязи и трястись над каждым щенком, которому авроры перерезали глотку? Нас даже за людей не считают. Так мы и не люди. Это твоя жизнь, старик. Не моя. Йон смотрел на внука, и лицо его оставалось неподвижным, только желваки ходили под седой щетиной. — Ты не понимаешь, на что соглашаешься. Они тебя используют. А потом выбросят. — Он понимает, — негромко произнёс Долохов. — Просто ещё думает, что успеет использовать нас первым. Фенрир перевёл на него взгляд, и Антонин едва заметно усмехнулся. — Молодость часто путает порядок действий. На секунду в глазах Сивого вспыхнула ярость, но отступить теперь значило проиграть перед стаей. — Может быть, — сказал он, снова глядя на деда. — Но сначала я использую их. Кто-то из стаи одобрительно хмыкнул. Кто-то зашевелился, придвигаясь ближе к огню. Долохов видел, как стая перетекает. Не разумом, а телом, движением, близостью. Они ещё не понимали, что происходит, но уже чувствовали, что центр тяжести сместился. Повернись сейчас дело иначе, живым ему отсюда не выбраться. Взгляд насчитал около двадцати мужчин, десяток женщин и четверых волчат. Антонин не боялся. Страх был бесполезен. Он считал расстояния: до Фенрира семь шагов, до Йона девять, до ближайшего дерева два. Если стая рванёт одновременно, даже его хваленой реакции не хватит. Йон тоже почувствовал перемену. Его взгляд прошёлся по лицам тех, кого он знал годами. Кого-то помнил ещё щенками. Кого-то принимал в стаю, когда те были на грани. Кого-то учил охотиться, прятаться, выживать. Они смотрели на Фенрира. — Значит, так, — произнёс Йон. — Ты решил. — Решил. Стая замерла. Даже костёр будто притих, только угли дышали жаром, молча и тяжело. Сможет ли молодой вожак прикончить старого на глазах у всех. Сможет ли внук убить деда. Фенрир смотрел на него долго, страшно. В его глазах плясало что-то древнее, не имевшее отношения ни к людям, ни к политике, ни к обещаниям Тёмного Лорда, только к самому существу стаи. Йон не шевелился, не отводил взгляда. В его лице не было страха. Он знал этот момент. Ждал его. Готовился к нему, возможно, с тех пор, как внук несколько лет назад впервые посмотрел на него иначе. — Фен… — сказал он тихо. — Мальчик. Не при всех. Не на глазах у стаи. Он не успел увидеть движение. Никто не успел. Одна секунда, и Йон уже лежал на земле. Фенрир стоял над ним, пальцы сжимали горло деда, а хруст трахеи стал единственным звуком в мёртвой тишине. Йон дёрнулся коротко, судорожно, как дёргается любой, кому перекрыли воздух. Ноги скребли землю, руки пытались вцепиться в рукава внука, но пальцы не слушались. Глаза, те самые глаза, которые смотрели на Фенрира с первой минуты его жизни, расширились, налились кровью и замерли. Фенрир не отпустил сразу. Он продолжал давить, хотя хруст уже стих, а тело под ним обмякло. Лишь минуту спустя, медленно оборотень разжал пальцы. На костяшках остались полукруглые следы от ногтей Йона. Фенрир посмотрел на них с коротким недоумением, словно не ожидал, что старик станет держаться за жизнь так долго, после чего выпрямился и оглядел стаю. Мальчишка в красной потрепанной футболке с надписью «Манчестер Сити 1969» с куриной ножкой сидел, открыв рот. Косточка выпала из его пальцев в грязь. Женщина у столба опустила голову и перекрестилась. Двое мужчин, игравших в карты, медленно сложили колоду и убрали её в карман, синхронно, молча, как по команде. Никто не двинулся к телу. Никто не заплакал. — Уберите его, — сказал Фенрир. Никто не пошевелился. Оборотень посмотрел на мужчин с картами. — Я сказал, уберите. Они поднялись, чуть втянув голову в плечи, один взял Йона под плечи, второй за ноги. Тело понесли к краю лагеря, и стая расступилась перед ним, не касаясь, не глядя в лицо. Фенрир стоял тяжело дыша и вытирал ладони о штаны. На земле осталась примятая трава там, где минуту назад лежал Йон Светлов, вожак стаи, хранитель леса, дед, который слишком долго верил в мир. Долохов подошёл и остановился рядом с Фенриром. Метка шевельнулась на предплечье, чёрная и блестящая, словно её только что нанесли свежей тушью. Змея медленно выползла из черепа и снова свернулась внутри него. Фенрир повернулся к нему. Глаза всё ещё отливали жёлтым, но голос, когда он заговорил, звучал почти по-человечески, хотя всё ещё сипел после рычания. — Ты обещал стае место. Не в лесу, не в норах. Среди людей. Настоящее место. И защиту для щенков. — Я обещал место тем, кто выполняет приказы. — Долохов опустил рукав. — Ты пока только убил старика. — Это моя стая. — Теперь твоя, — согласился Антонин. — Докажи, что можешь её вести. Фенрир коротко кивнул. Кровь на его лице уже начинала подсыхать. — Что нужно делать? Долохов посмотрел на мальчишку, так и не поднявшего из грязи куриную косточку, затем медленно обвёл взглядом притихшую стаю. — Для начала перестань обещать им место среди людей. Лорд не раздаёт мест, Сивый. Он раздаёт работу. — А если я откажусь? — Тогда ты убил деда ради должности, которой не существует. Улыбка исчезла. — К рассвету свернёте лагерь, — продолжил Долохов. — Через три дня получите первый адрес. Он развернулся, не прощаясь. За его спиной Фенрир уже отдавал стае первые распоряжения. Быстро, громко, уверенно. Слишком уверенно для человека, который ещё не понял: старого вожака он убил сам, а нового ему только что назначили.

***

Конец Августа 1974 год Лондон, Больница Святого Мунго Лабораторный стол Флоренс был завален образцами. Колбы, пробирки, запечатанные сургучом конверты с пометками разных отделов — всё это громоздилось в том особом, понятном только хозяйке порядке, который со стороны казался хаосом. Сама Флоренс сидела над магическим кристаллом, изучая структуру какой-то маслянистой жидкости, и что-то бормотала под нос, сверяясь с записями Тэдда. Тэдд стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. Он принёс очередную стопку архивных выписок и теперь ждал, когда Флоренс закончит, чтобы обсудить найденные закономерности. За последние недели он перелопатил столько бумаг, что перед глазами всё ещё плыли строчки, а поверх них сознание, будто в насмешку, снова и снова прокручивало песенку, которую Кэти напевала за завтраком. — Спасибо, Тэдд. — Флоренс пробежала глазами по списку и отложила лист в сторону. — Ты иди сегодня пораньше. — Я что, слышу заботу? Что ты сделала с моей начальницей и кто ты добрая женщина? — Парень, ты перелопатил весь архив с тридцать девятого по семьдесят второй. Имей совесть, дай от тебя отдохнуть. Не то Морган Оттс из общей статистики положит на тебя глаз, видя каждый день в архиве, и кто тогда будет приводить в порядок мою макулатуру? Флоренс фыркнула и поправила очки в тонкой оправе. В её голосе не было ни капли тепла, но Тэдд знал, что если она шутит, значит, настроение сносное. За дверью послышались голоса. Чей-то торопливый тенор здоровался с кем-то в коридоре, извинялся, переспрашивал. В дверь грохнули так, что задрожали склянки. — Входи. Вошедший мужчина был совершенно сед, хотя ему едва перевалило за пятьдесят. Одет в поношенный, но тщательно ухоженный пиджак, под мышкой — толстенная папка с бумагами. Он двигался быстро, нервно, как человек, привыкший решать проблемы бегом, но лицо его было лицом человека, который давно перестал ждать хороших новостей. — Лаел, Мерлин тебя дери тринадцать раз, я уж думала, ты не явишься. Тэдд, позови Генри. По его душу пациент. Тэдд кивнул и вышел. Следом за мужчиной в дверях обнаружился высокий худощавый юноша. Под мешковатым кардиганом, явно с отцовского плеча, виднелась алая гриффиндорская футболка, висевшая на нём как на вешалке. Парень держался скованно, плечи вперёд, взгляд в пол. Под глазами залегли тени, какие бывают у тех, кто не спит по ночам не от учёбы, а от того, что тело помнит то, что разум хотел бы забыть. Флоренс окинула его цепким взглядом, приподняв бровь. — Парень, да ты подрос. Как учёба? — Неплохо. — Он скромничает, Фло, — вставил Лаел. — Третий курс закончил одним из лучших по Зельям и Защите. Лучшим, Фло! — Пап… В дверь вошёл Генри. Он вытер руки о рабочую тряпку, которую так и не выпустил, и кивнул Лаелу. Они не были представлены официально, но Генри уже знал из записей Флоренс, что мужчина был специалистом по нечеловеческим духам и призракам, автором классификации, которой до сих пор пользовались в Министерстве, и человеком, за десять лет прочитавшим о ликантропии больше, чем многие сотрудники Отдела регулирования магических существ. Генри видел Лаела Люпина прежде лишь дважды. Флоренс знала его много лет, ещё по работе с Отделом регулирования магических существ, и разговаривала с ним так, как позволяла себе только со старыми друзьями: грубо и без церемоний. — Мне нужен образец крови, — сказал Генри, обращаясь скорее к юноше, чем к его отцу. — Официально — для проверки состояния здоровья перед учебным годом. Флоренс как главный патоморфолог Мунго даст справку для Хогвартса. Заодно подготовим рекомендации для мадам Помфри, что можно применять в больничном крыле, если понадобится. Парень поднял глаза впервые за всё время. Взгляд был настороженным, но не враждебным. — Это обязательно? — Да. — Заклинание? — Нет, маггловский метод. Так надежнее для анализа. Меньше примеси магического воздействия. Садись и закатай рукав. Юноша чуть нахмурился, молча закатал рукав кардигана и протянул руку. Генри работал быстро. Жгут, спирт, игла, шприц — движения точные, выверенные, почти механические. Рейчел потратила много часов, обучая его этому методу. Парень смотрел в сторону, сжимая челюсть. На сгибе локтя темнел старый синяк. — Впервые такое вижу. — Признался Лаел, в его глазах читалось какое-то странное цепкое любопытство. — Как самочувствие? — спросил Генри, заполняя вторую пробирку. — Сэр, всё прекрасно. Генри поднял на него взгляд. Парень не отвёл глаз, хотя врать он не умел, но и жаловаться не собирался. Генри оценил и то, и другое. Парень зацепился взглядом за татуировку на предплечье Генри. Искусно выведенный Фабианом черный пес с зеленым хвостом вызвал легкую улыбку. — Да, мне он тоже кажется забавным. Дочь говорит что это страшное колдунство защиты. — Напоминает одного… знакомого. А почему хвост зеленый? — Парень чуть поморщился, когда Генри извлекал иглу. — Для усиления защитной магии. — Генри едва дернул углом губ, запечатывая пробирки. — После полнолуний можно попробовать микстуру на основе расторопши и лунной росы. Она не лечит, но помогает мышцам восстанавливаться. Если твой преподаватель зельеварения не против, можешь обратиться к нему. Я передам мадам Помфри состав, и она будет знать, что делать. Юноша чуть заметно кивнул. Лаел всё это время стоял у стола Тредгуд, сжимая папку. Его пальцы нервно постукивали по корешку. Флоренс, не глядя на него, продолжала изучать кристалл, но поза её стала жёстче, словно она готовилась к неизбежному. — Флоренс, — произнёс Лаел, и голос его дрогнул ровно на одном слове, — я читал статью. О нейтрализации тёмных агентов в крови. Если можно адаптировать эти методы… — Нельзя, — ровно ответил Генри, не оборачиваясь. — Но вы же работаете с составами! — Лаел шагнул вперёд. — Я знаю, что исследования продвинулись. Я слежу за публикациями. Если есть способ нейтрализовать тёмные агенты, почему нельзя найти способ помочь ему?! Он указал на сына. Парень сидел, опустив глаза, и его пальцы медленно, ритмично сжимали край кардигана. — Лаел, — резко произнесла Флоренс, поднимая голову от кристалла. — Ты опять. Ты лучше меня знаешь, что это не лечится. — Я знаю, что нам говорили! Десять лет назад нам говорили, что с оборотнями ничего нельзя сделать. Что их можно только запирать или убивать. А теперь появляются новые составы, новые исследования! Почему нельзя попробовать снова?! — Потому что ликантропия — не тёмный агент, — отрезала Флоренс. — Это не яд, который можно нейтрализовать. Это состояние. Ты сам десять лет объяснял это всем врачам, до которых мог добраться. Или забыл? Постыдись при мальчике. Лаел замер. Его лицо на секунду стало совершенно пустым, так бывает, когда человек слышит правду, которую сам же когда-то сформулировал, но не готов принять. Мужчина не услышал. Или не захотел услышать. — Я не забыл, Я просто надеялся, что ошибался. Я подпишу любые бумаги, — продолжил он, уже обращаясь к Флоренс. — Любые. Если нужен доступ к закрытым архивам, разрешение на эксперименты — что угодно. — Мистер Люпин. Хватит. — Едва повысил голос Генри. — Я пытаюсь помочь! — Ты пытаешься исправить то, что нельзя исправить, — отрезала Флоренс. — И каждый раз, когда ты приходишь сюда с этой надеждой, ты делаешь ему только хуже. Посмотри на него. Он учится жить, Лаел. А ты всё ещё заставляешь его присутствовать при собственном лечении, которого не существует. Лаел резко выдохнул, схватил папку и, не сказав больше ни слова, вышел из кабинета. Дверь хлопнула так, что задрожали склянки на полках. В комнате остались Флоренс, Генри и парень. Последний сидел, глядя в пол. — Он ведь не должен был это говорить, да? — сказал он тихо, ни к кому не обращаясь. — Просто устал. Никто не ответил. Флоренс вернулась к кристаллу, но Генри заметил, что её пальцы чуть крепче, чем нужно, сжимают оправу. Генри закончил упаковывать пробирку. Поднялся. — Я провожу тебя до выхода. Они шли по коридорам Мунго молча. Парень чуть прихрамывал на левую ногу — Генри заметил, но не спросил. У самой двери, выходящей на маггловскую сторону, юноша остановился. — Меня там мама ждёт. Отец, наверное, сразу на службу ушёл. — Она ждёт снаружи? Парень посмотрел на него. — Для неё здесь старый универмаг. Она ждёт у витрины. Генри встретил его взгляд. Вспомнил Рейчел, которая стоит перед домом и не видит его. Вспомнил Кэти, которая однажды тоже не сможет показать матери то, что видит сама. Вспомнил Карла — маленького, ещё не проявившего магию, уже разлучённого с матерью. — Передай ей, что анализ займёт около недели, — сказал он. — И что микстуру лучше начинать за три дня до полнолуния, а не после. Парень кивнул. — Спасибо, сэр. — Не за что. Дверь закрылась. Генри остался стоять в коридоре, глядя на пустой проём. Где-то за его спиной, в лаборатории, Флоренс уже вернулась к работе — она не умела иначе. Тэдд, вероятно, всё ещё стоял с чаем, который так никому и не пригодился. А где-то там, за стенами Мунго, седой мужчина с папкой закрытых архивов шёл по улице и не знал, куда себя деть. Вернувшись в кабинет, Генри достал из холодного контейнера пробирки с кровью. На этикетке ещё ничего не было — только номер: «Образец 17/14». Семнадцатый образец. Возраст донора четырнадцать лет. В исследовательском куполе уже лежала пробирка «16/57». Кровь из неё за двое суток так и не свернулась. — В гемофаги подался, а? — попытался пошутить Тэдд, положив на стол Генри запрошенную информацию из архива в аккуратной папке. — Кто-то добавил в кровь первого донора агент, заставляющий её сохранять активность после отделения от тела. Посмотрим, что покажет чистый анализ. Тэдд не ответил сразу. Его взгляд скользнул по этикеткам, по номерам, по капле крови, застывшей на стекле. — Три нападения за последнюю неделю, — сказал он наконец. — Доркас едва не угодила в западню. Это уже не случайности. — Знаю. — Ты скажешь зачем? Генри вытер руки тряпкой, всё ещё лежавшей на краю стола. Движения были медленными, выверенными. Так он двигался, когда уже обдумывал формулу. — Мне нужно что-то, что не покалечит, но выведет из строя. — Оборотней? — Тэдд чуть наклонил голову — Ты понимаешь, на что ты замахиваешься? Ты хочешь обезвредить того, кто почти не чувствует боли, пока длится полнолуние. Того, кто втрое быстрее обычного волшебника. Того, кто не остановится, даже если сломать ему обе ноги. И одновременно это нарушение всей медицинской этики работы с Ликанами… — Понимаю. Я ищу закономерность. Если кровь ликана реагирует на определённые составы, можно создать средство, которое будет работать прицельно. Только после обращения. — Оружие против оборотней. — Назови как хочешь. Тэдд поднял на него глаза. — И для этого тебе нужна кровь мальчика? — Мне нужна кровь ликана без постороннего воздействия. — Это не ответ, Генри. — Это единственный образец, которому я могу доверять. Тэдд помолчал. — Ты хочешь создать оружие против таких, как он, и одновременно решить, как ему жить дальше. — Я хочу понять, что удерживает человека внутри зверя. И что заставляет зверя подчиняться чужой воле. — А потом? Аконитовая химиотерапия? Серебряный ошейник? Генри наконец посмотрел на него. — Потом я это изменю. В комнате стало очень тихо. — Изменишь что? — спросил Тэдд. — Кровь? Обращение? Самого оборотня? — То, что понадобится. — Генри уже не поддерживал беседу, глядя в магический кристалл. Тэдд оттолкнулся от стола и направился к двери. У порога остановился. — Генри. — Ммм? — Будь осторожен. Ты не всесилен. И ты влезаешь в опасные игры. — Значит, придётся дорасти. — Генри перевёл взгляд на пробирки. — Поцелуй детей от меня. Тэдд ещё несколько секунд смотрел ему в спину, потом вышел.

***

31 августа 1974 года 20:02 Лондон, Ламбет. Смена в госпитале Святого Фомы закончилась в восемь. Рейчел вышла через боковой вход, тот, что вёл во внутренний двор больницы, мимо старой кирпичной кладки и вечно переполненных мусорных баков. Здесь пахло сыростью, карболкой и чуть сладковатым больничным теплом, которое не выветривалось даже в августе. Небо ещё держало свет, но уже начало сереть к горизонту. Во дворе горел одинокий фонарь, и под ним, на складном стуле, сидел старый санитар Мёрфи и курил трубку. — Доброй ночи, сестра Маклауд. — Доброй ночи, мистер Мёрфи. Завтра в семь? — Как всегда, сестра. Как всегда. Рейчел поправила сумку на плече и направилась к парковке. Больница Святого Фомы — длинное серое здание с высокими окнами и вечным сквозняком в коридорах — осталась за спиной. В ординаторской сейчас, наверное, пили чай и обсуждали пациента из четвёртой палаты, того самого, с ожогом, который не брал ни один антисептик. Рейчел знала, что завтра его переведут в другую больницу, и никто не вспомнит, что она трижды просила врача взять дополнительные пробы. Её старенький «Остин» стоял у дальнего конца парковки, под кривым каштаном. Рейчел достала ключи и вдруг остановилась, замерла, чувствуя, как воздух вокруг меняется. Он стал плотнее, холоднее, словно кто-то выкачал из него весь августовский зной. — Мисс Маклауд, полагаю? -Голос был низким, хорошо поставленным, с той особой интонацией, Рейчел медленно повернулась и скосила глаза в сторону больничного двора. Складной стул под стеной был пуст. Трубка Мёрфи лежала в луже возле его ножки и всё ещё дымилась. Под фонарём, рядом с пустым стулом, стоял человек в тёмном плаще. Лицо оставалось в тени, но поза была расслабленной, почти небрежной. Эта небрежность пугала сильнее любой угрозы. Рейчел сжала ключи в ладони так, что бороздка впилась в кожу. Мисс Маклауд не должна была знать этого человека. Мисс Маклауд не должна была его бояться. Мисс Маклауд должна была просто сесть в машину и уехать. Но Рейчел Кейм знала. — Простите? — Её голос прозвучал ровно. — Патрик тоже считал, что вы просто перепуганная женщина. Это была одна из последних ошибок моего брата. Рейчел ничего не ответила. Ключ впился в ладонь ещё глубже. — Я спросил, давно ли вы в разводе, мисс Маклауд. — Человек чуть наклонил голову, и свет фонаря скользнул по его лицу. — Или мне следует называть вас миссис Кейм?

***

31 августа 1974 года 20:04 Центральная Англия Бирмингем. Старый склад на окраине Бирмингема был мёртв уже лет десять. Кирпичные стены, пропитанные крысиным помётом и соляркой, выбитые окна, пол, усыпанный битым стеклом и ржавой стружкой. Где-то под потолком, в разорванной балке, гудел ветер — тонко, противно, как заноза под ногтем. Генри работал быстро. Колбы, пинцеты, герметичные контейнеры — всё было разложено на чистой ткани, расстеленной прямо на бетонном полу. Он не любил работать в таких условиях. Но других сейчас не было. Сведения о складе пришли на имя Тредгуд утром, вместе с образцом, который должен был распасться ещё в дороге. В дальней части склада, у стены с осыпавшейся штукатуркой, темнело пятно. Не копоть, не солярка. Генри знал этот оттенок — серый, с микроскопическими вкраплениями, похожими на слюду. Новый состав Рудольфуса. Тот самый, что, по сводкам разведки, испытывали здесь четыре дня назад на маггловской семье. Он отогнал эту мысль. Сначала образцы. Потом анализ. Потом нейтрализатор. Доркас стояла у окна. Палочка в руке, поза расслабленная — та особая, звериная расслабленность, которая предшествует броску. — Долго ещё? — Десять минут. Может, пятнадцать. — Ты говорил «пять» полчаса назад. — Значит, двадцать. Она хмыкнула. Он знал этот смешок, ведь так Доркас смеялась, когда хотела сказать что-то другое. — Знаешь, в Штатах тоже есть Бирмингем. В Алабаме, у подножия Аппалачей, в долине Джонс. Мой дед-маггл работал там на железнодорожной сортировочной станции. Мы с отцом ездили туда каждое лето. Завтракали в крошечном кафе, которое держала одна семья. За два семьдесят пять можно было наесться так, что потом весь день ходишь сонный. А поезд от станции до Бирмингема шёл медленно, как большой дракон. Не то что Хогвартс-экспресс. Генри не перебивал. Он продолжал работать, но слушал — внимательно, как всегда. — Того городка больше нет. И кафе нет. И женщины, которая им владела. Иногда мне кажется, что всё, к чему я прикасалась в детстве, просто берёт и исчезает. Генри уже открыл было рот, чтобы ответить, но осёкся. Его взгляд упал на серое пятно у стены. Он нахмурился и провёл пальцем над пятном, не касаясь. Состав должен был распасться за сутки, а максимум за двое. А этот лежал так, будто его оставили вчера вечером. Слишком свежий, слишком удобно оставленный, слишком заметный для того, кто знает, что искать. — Доркас. — Генри выпрямился. — Что? — Это ловушка. Она обернулась. Всего на секунду. В её глазах мелькнул не страх, а понимание. Они оба знали, что этот момент когда-нибудь наступит. — Поздно. — Она уже смотрела в окно. У главных ворот, у западной стены, у чёрного хода стояли фигуры в мантиях. Девять. Может, больше. Генри поднялся. Футляр перекочевал в руки Доркас. Пинцет, пробирки, ткань с образцами — всё, что он собирал последние десять минут, исчезло внутри. — Уходи через задний выход. Ты прорвёшься. — А ты? — Я их задержу. Образцы должны дойти до Флоренс. Она смотрела на него. В её тёмных глазах что-то мелькнуло, та самая ярость, которую она всегда прятала за шутками. Она выдохнула резко, как перед ударом, и схватила футляр. — Я тебя ненавижу, Кейм. — Ммм. Её пальцы на секунду коснулись его пальцев — холодные, твёрдые, чуть дрогнувшие, — и она развернулась и побежала к боковому выходу, быстрая, бесшумная. Через несколько секунд дым скрыл её из виду. Генри остался в центре зала. Шаги снаружи приближались. Он не поднял палочку для боя, а опустился на колено и начал работать — быстро, точно, как в лаборатории. Порошок серебряной соли, смесь бежорской крапивы и толчёного обсидиана, старый добрый дымный порошок. Он рассыпал, смешивал, активировал. Вокруг него вставала стена едкого дыма. А потом он услышал звук. Не снаружи, а из-под пола. Тихий, дрожащий — не крыса, не ветер. Ребёнок. Генри замер. Дренажный колодец в углу, прикрытый ржавым листом. Он заметил его, когда вошёл, но не проверял — времени не было. Теперь лист был сдвинут. Из темноты доносилось чьё-то сбивчивое дыхание. Он знал, что это ловушка. Знал с того самого момента, как увидел слишком свежий образец. Но там, внизу, был ребёнок. И он не мог уйти, не проверив. Генри сорвал лист и спустился. В углу колодца, поджав колени к груди, сидел мальчишка. Лет двенадцать. Грязный, перепуганный, дрожащий. Алая футболка «Манчестер Сити 1969» висела на нём мешком. — Эй, — тихо позвал Генри. — Ты как здесь? Мальчишка поднял голову. В его глазах плескался ужас, тот самый, который Генри слишком хорошо знал. Он потянулся к нему. И в этот момент мальчишка рванулся — не к нему, а мимо, в темноту, туда, где колодец переходил в старый отводной тоннель. Генри проводил его взглядом и понял: мальчишка знает дорогу. И его научили, что делать, когда появится человек с контейнерами. Он пошёл следом. Тоннель уходил вниз, в темноту, пахнущую гнилью и стоячей водой. Где-то наверху гремели шаги. А потом грохнуло — не его смесь. Что-то другое, заложенное под фундаментом. Стены тоннеля дрогнули. Сверху посыпалась земля. Генри побежал. Доркас выскочила через задний выход за секунду до того, как из окон повалил чёрный дым. Она пробежала ещё несколько ярдов и, не останавливаясь, крутанулась на месте. Хлопок трансгрессии разорвал воздух. Она возникла на холме, в полумиле от склада, и в этот момент небо раскололось. Сначала была вспышка — ослепительная, разрывающая дым изнутри. Затем приподнялась крыша, словно здание сделало вдох перед смертью. А потом пришёл звук, низкий и утробный, от которого завибрировало в груди. Ударная волна швырнула Доркас на мокрую траву, выбила воздух из лёгких. Футляр она прижимала к груди обеими руками, даже когда катилась по земле. Когда Доркас поднялась, склада больше не было. Только чёрный столб дыма и груда обломков, в которой ещё догорало что-то алое. Она стояла неподвижно. Ветер трепал короткие тёмные волосы, бросал в лицо запах гари и холодную августовскую морось. Только через несколько минут Доркас поняла, что всё ещё прижимает футляр к груди. Так крепко, что металлические уголки впились в ладони. Образцы были у неё. А сейчас она просто стояла и смотрела, как догорает склад, под обломками которого остался Генри Кейм.