Часть 6

Потянулась новая неделя. Понедельник принес новые тяготы, но они были осуществимо и даже в какой-то степени приятны. Это же не физическая подготовка! Предметы сменялись новыми предметами, а мышцы болели с удвоенной силой. Завтра у Мари было занятие, которое она боялась. Не хотела и хотела одновременно. Сегодня можно было расслабится, хотя бы чуть чуть. Перед грядущей бурей. Мари возвращалась в общежитие, наслаждаясь редкими минутами покоя после напряжённого дня. В руках она несла стопку книг, а мысли были заняты предстоящей работой над проектом. Неожиданно из-за угла появилась высокая фигура. Кай, старшекурсник с военного факультета, словно возник из воздуха. Его появление было слишком «случайным», чтобы быть правдой. — Леди Мари, — его голос прозвучал бархатисто-глубоко, но в глазах плясали хищные искорки. Он блокировал ей путь, не грубо, но настойчиво. — Какая удача встретить вас здесь. Позвольте проводить вас. Эти улицы небезопасны для такой хрупкой леди в одиночестве. Его взгляд скользнул по её фигуре с откровенным восхищением, пожирая каждую деталь. Мари почувствовала знакомое раздражение, но на её губах тут же расцвела беззаботная, игривая улыбка. — О, Кай! Вы всегда так заботливы, — она сделала шаг в сторону, словно собираясь обойти его, но он мягко переместился, снова оказавшись перед ней. — Но, знаете, я слышала, что настоящая опасность подстерегает не на улицах, а в излишне пылких сопровождающих. Кай усмехнулся, принимая это как игру. — Со мной вы в полной безопасности, — он наклонился чуть ближе, чем позволяли приличия. — Я бы хотел показать вам кое-что. В саду общежития сегодня вечером собирается избранное общество. Музыка, вино... Это стоит увидеть. Его предложение было дерзким. Посещение таких мероприятий леди, да ещё без сопровождения, вызвало бы скандал. Мари притворно задумалась, поднеся палец к губам. — Сад общежития? — она широко раскрыла глаза, изображая восхищение. — О, я слышала, это восхитительно! Но, боюсь, сегодня не могу. Вы знаете, у нас завтра тест по судопроизводству у мастера Вейса. А он, как мне кажется, терпеть не может, когда его студенты приходят на занятия с пустыми головами и полными впечатлений от ночных увеселений. Вы же не хотите, чтобы я опозорилась перед ним? Она сказала это с такой искренней озабоченностью, что Кай на мгновение растерялся. Он привык, что девушки либо краснели и соглашались, либо грубо отказывали. Эта же вела свою собственную игру. — Мастер Дориан Вейс... — Кай попытался парировать, снисходительно улыбнувшись. — Неужели вы думаете, что сухой закон важнее живых эмоций? Порой один вечер может дать больше, чем год зубрёжки. — Его взгляд скользнул по её шее к декольте с таким откровенным голодом, что по спине Мари пробежали мурашки. — Я могу показать вам... многое, что не написано в ваших книгах. Мари не моргнув глазом выдержала его взгляд, на её губах играла лёгкая, почти насмешливая улыбка. — Как трогательно, что вы так беспокоитесь о моём... образовании, — она намеренно сделала паузу, давая словам прозвучать с лёгким скепсисом. — Но, видите ли, я предпочитаю сама выбирать, какие знания получать. А ваши... методы обучения, — её взгляд скользнул по его фигуре с преувеличенной критичностью, — кажутся мне несколько... устаревшими. Кай шагнул ближе, нарушая дистанцию. От него пахло дорогим вином и настойчивым желанием. — Может, просто боитесь, что вам понравится? — прошептал он, почти касаясь её волос. — Что однажды ночью вы забудете все эти скучные правила и захотите... — Захочу чего? — Мари мягко отступила, сохраняя насмешливую улыбку. — Провести вечер с человеком, которому приходится уговаривать женщин посещать его мероприятия? О нет, милый Кай. Настоящий трофей не нуждается в уговорах. Он сам находит дорогу к нужным дверям. Она обошла его, чтобы уйти, но бросила через плечо: — Когда научитесь ценить не только то, что лежит на поверхности — возможно, тогда мы и поговорим. А пока... наслаждайтесь садом в одиночестве. Я слышала, лунный свет особенно хорош для философских размышлений о тщетности некоторых усилий. Её уход был оскорбительно элегантным. Кай сжал кулаки, наблюдая, как её платье колышется в такт шагам. Чёрт возьми, эта девушка доводила его до безумия. И он готов был на всё, чтобы однажды сорвать с неё эту маску превосходства и услышать совсем другие звуки вместо колких насмешек. На следующий день небо над академией затянуло свинцовыми тучами, и с утра хлынул осенний ливень. Дождь стучал по крышам и заливал тренировочные площадки, загоняя занятия в душные, пропотевшие залы. Занятия всех кроме групп Икирсона. Его не останавливал дождь. И не должно было останавливать и его студентов. Сэм стоял у трибун стадиона, скрестив руки, насквозь промокший, но будто совершенно не замечающий этого. Он смотрел, как студенты проходят через арку, и его взгляд, против воли, выхватил из толпы девичью фигуру. Мари. В мокром от дождя одежде, с растрёпанными ветром волосами, она всё равно казалась ему самым ярким существом в этом сером мире. Признание. Да, он его совершил. Тихо, в глубине своего сознания, в ту ночь, когда не мог уснуть, вспоминая её упрямое лицо, освещённое закатом. Он признал, что эта девушка — не просто студентка. Она — воплощение вызова, стойкости и той самой силы духа, которую он тщетно искал в своих лучших бойцах. И он признал, что жаждет её общества с интенсивностью, которая пугала его. Для человека, чья жизнь была построена на дисциплине и контроле, это было равносильно землетрясению. Но Сэм Икирсон был мастером контроля. Он сдержит себя. Он должен. Она — студентка. Он — преподаватель. Пропасть между ними была непреодолима. Он не ревновал её к другим молодым людям вроде Сая или того наглеца Кая, что непозволительно близко подходил к ней вчера возле общежития. Они были мальчишками, щенками. Они не представляли для неё настоящей опасности. Опасен был он сам. Пробудившееся в нём желание было диким, первобытным, едва сдерживаемым стальными обручами воли. Он хотел не просто обладать ею. Он хотел сломать её игривое сопротивление, заставить ту самую насмешливую улыбку смениться страстью, услышать, как его имя срывается с её губ не в гневе, а в полном подчинении. И он знал — он справится со своей бурей. Пока она не будет его провоцировать. Но беда была в том, что Мари тоже была в него влюблена. И её игривый, дерзкий характер не знал полутонов. Занятие началось. Сэм отдавал команды своим обычным, жёстким тоном, стараясь не смотреть на неё. Но она была повсюду. На отработке боевых стоек он поправил её локоть, и его пальцы на мгновение коснулись её кожи. Электрический разряд пронзил его, заставив отдернуть руку так резко, будто он обжёгся. — Мастер Икирсон, — раздался её голос, сладкий, как мёд, и ядовитый, как отрава. — Кажется, я всё ещё делаю это неправильно. Не покажете ещё раз? Она смотрела на него с притворной невинностью, но в её глазах плясал тот самый озорной огонёк, что сводил его с ума. Она играла с ним. Как кошка с мышкой. Она знала свою силу и испытывала её границы, наслаждаясь тем, как его каменная маска трещит по швам. И все это приправлено диким дождем, что заставлял ее одежду липнуть к телу, а волосы к шее. Он продемонстрировал стойку ещё раз, его движения были отточенными и резкими, выдавленными через силу воли. — Смотрите и учитесь, Крайнс. Концентрация, а не клоунада. — О, я всегда концентрируюсь, мастер, — парировала она, с лёгкостью повторяя движение, но добавив к нему каплю изящной театральности, от которой у него закипала кровь. — Особенно на... сложных задачах. Её слова висели в воздухе, наполненные двойным смыслом. Кто-то из студентов сдержанно хихикнул. Сэм почувствовал, как по его спине пробежала горячая волна. Он сжал челюсти. — Достаточно, — его голос прозвучал хрипло. Он отвернулся, чувствуя, как её взгляд жжёт ему спину. — Следующее упражнение. Парные спарринги. Он распределял пары, стараясь поставить её с кем-то безопасным, с кем-то, кто не заставит его инстинкты защитника и собственника вырваться наружу. Но каждый раз, когда её противник приближался к ней, даже в рамках учебного боя, внутри Сэма что-то дико рычало. Он видел её тонкие запястья, хрупкие плечи, и его пальцы непроизвольно сжимались в кулаки. Он справится. Он должен справиться. Он — Сэм Икирсон, а не какой-то одержимый юнец. Он пережил десятки сражений, он сможет пережить и это. — Следующее упражнение. Бросок мешка через плечо, — озвучил Сэм перекрикивая шум уже стихающего дождя. Мастер кивнул в сторону сложенных под навесом горки средних размеров мешков. Все студенты двинулись к ним и по одному взяли мешки. Оставался последний. Все вернулись и встали в ряд, каждый со своим мешком. Сэм шёл по строю студентов, останавливаясь рядом с Мари. — Крайнс. Вы первый раз в жизни видите мешок с песком? Девушка вздохнула и направилась к последнему. Она стиснула зубы, изо всех сил пытаясь поднять неподъёмный груз. Пальцы соскальзывали, спина горела. — Нет, мастер. Но в гостиной моего дяди они был почему-то поменьше, — выдохнула она, пытаясь сохранить лёгкость. — В гостиной, — он фыркнул, и в его глазах вспыхнуло что-то тёмное и раздражённое. Его собственная борьба с желанием выливалась в ядовитую грубость. — Может, вам туда и вернуться? К маленьким мешочкам и прочим безделушкам? Здесь место для тех, кто может нести свой вес. В прямом смысле. Он намеренно говорил громко, чтобы слышали все. Укол был точным и болезненным. Игривость в её глазах погасла, сменившись стальным блеском. — Я подниму свой вес, мастер Икирсон. Я не собираюсь сдаваться. «Не дождетесь!» - хотелось еще добавить, но девушка смолчала. — Докажите, — бросил он через плечо, уже отходя к строю. — А пока что вы задерживаете всю группу. Оставшуюся часть занятия он был к ней особенно беспощаден. Поправлял её стойку так резко, что она едва удерживала равновесие. Комментировал каждое её движение с ледяным сарказмом. «Крайнс, вы падаете, как подкошенный цветок». «Ваша выносливость сравнима с выносливостью мотылька». Раз за разом мешок падал, переброшеный через себя. Дождь уже давно прекратился, но поднявшаяся пыль от мешков заставляла девушку несколько раз чихнуть, будто мышь пискнула. Парни переглядывались улыбаясь, это был словно детский чих, сравнительно с их раскатами грома. Проводя в который раз тыльной стороной ладони по лицу, убирая прилипающие к лицу мокрые волосы, Мари размазывала грязь по щекам. Наблюдавший за всем этим Сэм забыв обо всем сделал то, что даже сам не ожидал. Он подошел к ней. Мари выпрямилась, на сколько это позволяла ноющая спина. Она ожидая очередных грубостей, но вместо этого Сэм протянул руку и подцепив ее локон заправил ей ее за ухо. Он проделал это с такой нежностью, а после когда понял что он сделал одернул руку и завел их обеих за спину сцепив в замок. — Завязывайте получше волосы, мисс Крайнс, они меня раздражают. Он неловко откашлялся и прошел к следующему студенту комментировать его стойку, старательно делая вид что ничего не произошло. После этого он стал еще грубее, и Мари на это становилась еще упрямее и дерзче. Она не отступала. Не просила пощады. Она молча, с горящими щеками и сжатыми кулаками, выполняла всё, что он приказывал, бросая на него взгляды, полные оскорблённой гордости и вызова. Сэм не уставал указывать ей на ее слабое тело. И когда прозвенел колокол, возвещающий конец мучительного урока, в Мари что-то щёлкнуло. Она стояла, тяжело дыша, глядя ему в спину, пока он уходил, не удостоив её больше ни словом, ни взглядом. «Хорошо, — пронеслось в её голове, ясно и холодно. — Ты не хочешь видеть мою слабость? Ты её больше не увидишь». Она не позволит ему больше так с ней разговаривать. Не даст ему ни единого повода усмехнуться её немощности. Если её тело не соответствует его суровым стандартам, она его изменит. Перекроит. Заставит каждую мышцу гореть и кричать, но станет сильнее. Прямо сейчас, в тишине своего разума, она дала себе обещание. Тайное и железное. Каждый вечер, когда стемнеет и стадион опустеет, она будет приходить сюда. Будет поднимать эти проклятые мешки, бежать эти круги, оттачивать эти стойки. До седьмого пота, до дрожи в ногах и до победы. Он увидит. Очень скоро он увидит в ней не слабость, а силу, которая заставит его восхищённо замолчать. Силу, которую он сам в ней и разбудил. С последним взглядом на пустой стадион, где ещё витало эхо его грубых слов, Мари развернулась и вышла. Её шаги, ещё неуверенные от усталости, были полны новой, несгибаемой решимости. *** Комната в общежитии военной академии тонула в сумеречном свете хмурого вечера. За окном, залитым струями непрерывного дождя, мир растворился в серой, мокрой пелене. Из-за гущи туч, не пропускавших лучи угасшего солнца, в помещении царил почти ночной мрак, нарушаемый лишь одинокой свечой на письменном столе, отбрасывающей длинные, пляшущие тени. Томас, сконцентрированный и молчаливый, в такт дыханию отжимался от холодного каменного пола. Капли пота стекали по его вздувшимся венам на руках, падая на прохладный камень. Каждое движение было отточенным, механическим — бегство от скуки, от тоски, от собственных мыслей. Тренировка была его единственной отдушиной, якорем в этом море академического однообразия. Дверь в ванную с шипением открылась, выпустив клубы пара, в которых засиял Кай. Он вышел довольный, с влажными от воды волосами и телом, розовым от горячего пара. На нём болталось лишь белое набедренное полотенце. Он насвистывал какую-то развязную, наглую мелодию, которая резала слух после давящей тишины. — Ну и погодка, а? — бросил он в пространство, но, не получив ответа, подошёл к зеркалу. — Просто сказка для романтиков. Томас, не прерывая ритма, лишь боковым зрением наблюдал, как его сосед крутится перед своим отражением, поправляя прядь волос и любуясь собственными бицепсами. Это самолюбование вызывало у Томаса тихое раздражение. — И в чём причина твоего праздничного настроения? — наконец прорычал Томас, опускаясь для очередного повторения. Голос его прозвучал хрипло от напряжения. — Выиграл в карты? Или тебе наконец списали долги по тактике? Кай обернулся к нему, и его лицо озарила широкая, хищная улыбка. В его глазах плясали возбуждённые огоньки. — Куда лучше, старина. Намного лучше, — он снизил голос до заговорщицкого шёпота, хотя кроме них в комнате никого не было. — Я иду на стадион. Томас замер в нижней точке отжимания. Медленно, с глухим стуком поставив себя на колени, он уставился на Кая. — На стадион? — переспросил он с откровенным непониманием. — Сейчас? В такую хмырь? Ты спятил? Там же воды по колено. — А там, — Кай многозначительно поднял палец, — в этом самом дожде и потопе, тренируется наша единственная и неповторимая, прекрасная леди-юрист… Мари. Имя, сорвавшееся с его губ, прозвучало как-то слишком сладко, слишком влажно. Томас почувствовал, как по его спине пробежала неприятная дрожь. Он ненавидел эту девчонку. Ненавидел её с первого дня, когда она появилась в коридоре у коменданта— вся такая хрупкая, с голубыми глазами и упрямым подбородком. Она вносила диссонанс в их отлаженный мужской мир, своим присутствием бросая вызов устоям. Она думала, что она особенная? Что она может состязаться с ними? Эта мысль вызывала в нём глухую, ленивую ярость. — И что? — Томас снова опустился на пол, делая ещё одно отжимание, пытаясь загнать обратно это раздражение. — Побежишь под зонтиком с ней стоять? Или стихи читать? Кай фыркнул и, подойдя ближе, сел на корточки перед ним. От него пахло дорогим мылом и чем-то тёмным, возбуждённым. —Том, ну что ты как маленький, — он цокнул языком, словно объясняя что-то очевидное идиоту. — Я тебе открою большой секрет. Девушку, особенно такую… чистенькую, нужно ставить на место. И для этого есть верный способ. Один-единственный верный способ. Томас перестал отжиматься. Он сел на корточки, и уставился на Кая. В его голове начало складываться пугающее понимание. — Ты о чём? — его голос прозвучал глухо. — О чести, дружище! — Кай широко улыбнулся, и в его улыбке не было ничего, кроме цинизма. — Я собираюсь лишить её этой самой чести. Прямо там, на мокром газоне, под бой барабанов дождя. По-мужски. Жёстко. Чтобы она запомнила. В комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра и барабанной дробью капель по стеклу. Томас смотрел на Кая, не в силах отвести взгляд. Он ненавидел Мари, да. Но то, что предлагал его сосед, было… грязно. Это был не честный бой, не соревнование. Это было нечто низменное, паучье. — Ты спятил, — наконец выдохнул Томас. — Она закричит. Её услышат. — Кто услышит? В эту бурю? — Кай махнул рукой в сторону окна. — А кричать она не будет. Потому что после… — он снова понизил голос, и его глаза сузились, — после я буду её рыцарем. Я подберу её, несчастную, опозоренную. И великодушно предложу ей свою руку и сердце. Ну, ты понимаешь, чтобы спасти её репутацию. И она согласится. Кому она такая нужна будет? А став моей женой… — он мечтательно откинул голову, — о, тогда уж я буду развлекаться с ней каждую ночь. Пока не наиграюсь. Пока она мне не опостылеет окончательно. Он говорил с таким сладострастием, с таким упоением, что Томасу стало физически плохо. Он видел перед собой не человека, а нечто хищное, одержимое одной-единственной, больной идеей. — И… зачем тебе это? — с трудом выдавил Томас. Его собственная ненависть к Мари казалась ему теперь детской и чистой по сравнению с этой изощрённой гнилью. — Зачем так зацикливаться на одной девчонке? Их же полно. — Потому что она — приз! — Кай вскочил на ноги, его глаза горели. — Самая недоступная, самая наглая! Та, на которую смотрят все, но боятся подойти. Я сломаю её. Я сделаю её своей вещью. И все будут знать, что это я, Кай, оказался тем, кто приручил дикарку. Это будет моя победа. Моя трофейная полка. Он снова повернулся к зеркалу, любуясь своим отражением, будто уже видел себя в ореоле этой грязной победы. Томас смотрел на его спину. Внутри него боролись два чувства: привычное, тёплое презрение к Мари и леденящий ужас перед тем, что замыслил его друг. Но ужас был мимолётным. Он махнул рукой, отгоняя неприятные мысли. Это были не его проблемы. Эта девчонка сама напросилась, ведя себя как вседозволенная строптивица. Может, она и правда заслуживает урока. — Делай что хочешь, — пробормотал он, снова ложась в упор лёжа. — Только потом не жалуйся, если она тебе когтями рожу исцарапает. — О, я на это и рассчитываю, — с наслаждением прошипел Кай, натягивая штаны. — Чем диче зверь, тем слаще его приручить. Томас сосредоточился на счёте. «…двадцать семь, двадцать восемь…» Грохот дождя за окном заглушал всё. Он пытался заглушить им и назойливый, противный голосок внутри, который шептал, что то, что собирается сделать Кай — это не просто «урок». Это нечто чудовищное. Но он был лишь наблюдателем. Просто наблюдателем. Он продолжил отжиматься, в такт ударам своего сердца, стараясь не думать ни о чём, кроме жжения в мышцах. В мире было просто: он, пол и счёт. Всё остальное, включая Кая, его больные фантазии и ту девчонку на стадионе, переставало существовать. По крайней мере, он очень на это надеялся. *** Это был вечер четверга, но от дня не осталось и следа. Небо, затянутое сплошной свинцовой пеленой, поглотило последние проблески света, и ночь наступила стремительно, как падение занавеса. Дождь не шёл — он обрушивался сплошной, ревущей стеной, захлёстывая стадион ледяными потоками. Вода стекала с трибун бурными ручьями, превращая беговые дорожки в мутные, хлюпающие реки. Мари, промокшая до нитки, неприятно хлюпая сапогами в вязкой жижи, завершая третий круг. Её тело ломило от усталости и холода, а в ушах стоял оглушительный грохот ливня. «Ничего, — пыталась она убедить себя, глотая дождевую воду, стекавшую с губ, — тем выносливее станет тело. Надо мыслить позитивно». Ботинки, насквозь пропитанные водой, с каждым шагом издавали противный чавкающий звук, и она с ужасом думала о мозолях. Вчера было так же. За эти бесконечные дожди земля окончательно превратилась в одно сплошное, грязное месиво. Сделав последнее усилие, она закончила круг и остановилась, опираясь на колени и пытаясь отдышаться. Теперь — короткий отдых, а потом ненавистная разминка. «Раз – два, раз – два!» — мысленно скомандовала она себе и, преодолевая тяжесть в мышцах, начала прыжки, безвольно поднимая и опуская заледеневшие руки. Именно в этот момент до неё сквозь рёв стихии донёсся посторонний звук. Не громкий, но чужеродный — резкий, короткий шорох где-то сзади. Она замерла, вглядываясь в водяную пелену. Дождь хлестал по лицу с такой силой, что приходилось постоянно вытирать глаза, но она была почти уверена — что-то мелькнуло. Движение. Резкое и быстрое. Там, на другой стороне стадиона, где полоса беговой дорожки граничила с начинающим парком. Прежде чем она успела это осмыслить, новый звук — на сей раз перед ней. Тихий, влажный шлёпок. Мари резко обернулась. Ничего. Только бесконечные ряды пустых, залитых дождём трибун и всепоглощающий рёв ливня. В горле комом встала тревога. Что это было? Мелькнула абсурдная мысль об озере — может, кто-то решил искупаться в такую погоду? Но тут же отбросила её. Безумие. Ей стало не по себе. Желание оказаться в своей комнате, запертой на все замки, стало почти физическим, тёплым и манящим. Но ноги будто вросли в грязь. И снова — движение! Уже в ближайших кустах, на границе парка, кто-то шевелился. И снова тот же глухой, приглушённый звук. Мари, словно завороженная, сделала шаг в ту сторону. Мысль позвать на помощь пронеслась и угасла — вокруг не было ни души, только она и этот безумный дождь. Собрав волю в кулак, она медленно, преодолевая внутренний страх, направилась к кустам. «Ну что там может быть такого ужасного?» — попыталась она обмануть себя. Но уже через несколько шагов её охватил холодный ужас. «Вот зачем мне это надо? — застучало в висках. — Может, там кабан? А я, дура, сама лезу ему в пасть?» Она отступила на шаг, не отрывая взгляда от тёмного пятна кустов. Движений больше не было. Тишина, если так можно было назвать гул ливня, стала ещё зловещее. А вдруг там кто-то нуждается в помощи? Эта мысль, как щелчок кнута, заставила её двигаться вперёд. Дождь, грязь и размытая зелень создавали идеальный камуфляж. Ей оставалось пройти всего пару метров, когда она застыла на месте, как вкопанная. Она моргнула, с силой протёрла глаза, залитые водой, но зрение не обманывало. В кустах, неестественно скрючившись, лежал человек в мундире академии. Он был неподвижен, его спина, облепленная мокрыми листьями, была обращена к ней. Поза была такой безвольной, такой кукольной, что по спине Мари пробежал ледяной холод. Она замерла, боясь сделать вдох, боясь увидеть то, что ждало её дальше. Сердце колотилось где-то в горле, а ноги стали ватными, едва удерживая её на месте. Её вывел из ступора единственный, пронзительный импульс: «А вдруг он жив? Вдруг ему нужна помощь?» Этот импульс заставил её рвануться вперёд. Она упала на колени в липкую грязь, её пальцы впились в мокрую ткань мундира. С невероятным усилием она перевернула тело на спину. И мир перевернулся вместе с ним. Гул дождя был мгновенно разорван её собственным, диким, исступлённым криком, который бесследно утонул в яростном реве непогоды.