Часть 21

В эту самую минуту, из-за ствола векового дуба за ними наблюдал незнакомец. Его лицо скрывала тень капюшона, но острый взгляд неотрывно следил за парой. Особенное внимание он уделял белокурой девушке. Уголок его губ дрогнул в холодной усмешке. Сделав бесшумный шаг назад, он растворился во тьме, словно призрак. *** Герцог стоял у огромного камина, в окружении влиятельных людей. Он обсуждал дела когда заметил сбоку двоих. Икирсон вел Мари под руку. Виктор сразу заметил кольцо. Сразу все понял. Первое о чем он подумал. Сапфир. Под цвет ее глаз, ей действительно шло. Виктор подметил эту тонкость, то как молодой человек выбрал подходящее именно ей кольцо, без жажды покрасоваться дорогим. Он поднял взгляд на лицо Мари. Глаза светились. Этого хватило, что бы дрогнула маска властного герцога и показался родной дядя. Он понял все без слов, но Сэм все же сказал. — Ваша светлость, — он выпрямился и произнес уверенным, спокойным голосом. — Я просил у леди Мари её руки, и она оказала мне честь, дав своё согласие. Наступила напряжённая пауза. Герцог медленно перевёл взгляд с лица Сэма на сияющее, счастливое лицо племянницы. Виктор Эдмонд глубоко вздохнул. — Мари? — произнес он мягко. — Это твоё истинное желание? — Да, дядя, — её голос дрожал от счастья, но звучал твёрдо. — Всей душой. Герцог изучающе посмотрел на Сэма. — Сэмуэль Икирсон, лорд графства Стоунхолд, сын графа Роланда Икирсона. Вы клянётесь беречь её как величайшую ценность? Не только мечом, но и верностью сердца? — Клянусь своей жизнью и честью, — без колебаний ответил Сэм. — Она будет под самой надёжной защитой — моей любовью. Уголки губ Виктора дрогнули в едва заметном смягчении. — Тогда... будьте счастливы. Мое благословение! Он сделал шаг вперёд и, вопреки строгому этикету, коротко обнял обоих — крепко, по-отечески. — Добро пожаловать в семью, сын. Позже, когда узнала о помолвке тетя Ливея, мать Сая, женщина обняла Мари с такой теплотой, что у девушки навернулись слезы. Пришло время вечернего пиршества. Утомленные танцами гости приступили к изысканным яствам. Герцог Эдмонд, мистер Гринвиль и еще несколько преподавателей оживленно беседовали на политические темы, обсуждая последние новости. Мари и Максимилиан перешептывались о своем, не интересуясь этими "скучными" делами. Брат, уже не раз поддевший сестру на тему замужества, продолжал свои шутки. Поначалу ее это смущало, затем смешило, а потом и вовсе стало раздражать. Макс, никогда не влюблявшийся, понятия не имел, что это за чувство, и воспринимал происходящее лишь как повод поддеть сестру, что он активно и делал. После сытной трапезы подали напитки и десерты. Мари принесли вино, но дядя попросил убрать его и заменить соком, зная ее отношение к алкоголю. Это услышал Икирсон, сидевший напротив. Он взглянул на Мари, и на его лице появилась улыбка. Мари точно знала, почему он улыбнулся. Он, как и она, вспомнил мандрагоровую настойку, и ее губы, вторя улыбке преподавателя, дрогнули. Ей тоже стало смешно при воспоминании о том моменте, и она, как могла, прятала улыбку, прикрывая ее рукой. От этого Сэм стал улыбаться еще шире. Дядя, распробовав десерт, с наслаждением сделал глоток вина, расхваливая великолепный вкус пирожного. Мари, уставшая за вечер, стала заметно неуклюжей. К тому же брат, с самого начала вечера подмечавший их переглядывания с Сэмом, под конец пиршества решил подшутить над ней именно на этот счет. Девушке это так надоело, что она резко дёрнула рукой и нечаянно задела локтем бокал, стоявший рядом с дядей, — как раз в тот миг, когда тот тянулся к нему, чтобы сделать новый глоток. Бокал с грохотом разбился о пол, рассыпавшись сотнями сверкающих осколков. Все взгляды устремились в их сторону. Мари вся покраснела от злости на брата, в голове у неё уже созревал коварный план мести. Тут же подбежавшие слуги принялись убирать разлитое вино и осколки. – Прошу, успокойтесь оба! — строго сказал дядя. — На нас уже все смотрят! – Да, прости, дядя, — пробормотала племянница, бросив на брата гневный взгляд. Тот лишь усмехнулся в ответ. – Максимилиан, хватит задевать сестр… — начал было дядя. Но слова застряли у него в горле. Его лицо побелело, глаза расширились от внезапного ужаса. Он судорожно схватился за горло и застыл. Мужчина дёрнулся, всё ещё сжимая горло, сдавленно захрипел и начал цепляться за скатерть, за стул, за всё, что попадалось под руку. В его глазах кипела паника. Наконец тело герцога обмякло и с глухим стуком рухнуло на пол. — ДЯДЯ! — закричала Мари, бросаясь к нему. В зале поднялась паника. Икирсон мгновенно оказался рядом. — Никому не трогать еду и посуду! — громко скомандовал он. Ректор Гринвель распорядился позвать лекаря. Кто-то метнулся собирать осколки разбитого бокала для экспертизы. — Найдите слугу, который подавал вино! — сказал Сэм Эллении. Та коротко кивнула, схватила первого попавшегося слугу за грудки и, шипя, спросила: «Кто подавал вино?» Тот, запинаясь, испуганно ткнул пальцем в сторону выхода, где мужчина в ливрее пытался незаметно покинуть зал. Тут же прогремел голос ректора: — Никому не покидать стены академии! Закрыть ворота! Немедленно закрыть все выходы! Набежали стражники, тяжёлые двери захлопнулись. Вскоре из соседнего коридора появились трое лекарей академии с носилками. Мари плакала, держа голову дяди на коленях. Её руки отчаянно дрожали, а на алый бархат её платья капали крупные, тяжёлые слёзы. — Максимилиан, отведи сестру в гостевой кабинет, — распорядился Сэм. Когда герцога унесли в лазарет, а перепуганные гости стали оглядываться друг на друга с подозрением, будто убийца мог оказаться рядом, прибыли инспектора и началось расследование. Слуга, подававший вино, бесследно исчез, но спустя два часа его нашли и доставили обратно в академию. Ближе к ночи Икирсон, сидевший на скамье у кабинета в лазарете, увидел подошедшего офицера. — Меня отправили узнать насчёт яда, — мрачно произнёс тот. — Известно ли уже, чем именно отравили его светлость? Сэм мрачно покачал головой. Уже битый час лекари боролись за жизнь герцога. Были вызваны лучшие врачи из Нэрнина. Состояние оставалось стабильно тяжёлым — герцог еле дышал, но всё ещё дышал. Никто не мог понять, что это за яд. Офицер отдал честь и собрался уходить, но Сэм остановил его. — Слугу не нашли? — тихо спросил он. — Нашли, мистер Икирсон. Уже допросили. Сэм подскочил с места и в два шага очутился рядом с молодым человеком. — Ну и? — раздражённо выдохнул он. — Так племянница герцога, та самая леди, что учится здесь, она и отравила его. Её уже взяли под стражу и увезли. Мир под ногами у Сэма поплыл. На секунду в голове воцарилась пустота. «Мари!» — пронеслось у него в голове, прежде чем он сорвался с места и помчался прочь из лазарета. Он бежал к воротам, где уже столпились люди. За воротами на земле сидел Макс, придерживая окровавленный нос, а по дороге, далеко внизу, в ночь уже уносилась карета. — Куда? — только и спросил Сэм, подбежав. — В дом правосудия в Мирине. Не теряя ни секунды, Сэм приказал оседлать ему самого быстрого коня. Через пять минут два всадника уже мчались в темноту ночи. Тем временем Мари, закованная в холодные, непосильно тяжёлые кандалы, шла по мрачным коридорам тюрьмы. Её била крупная дрожь — от страха, от паники, от пронизывающего до костей сырого холода, поднимавшегося от каменных плит. Дыхание сбивалось, превращаясь в прерывистые, белые клубы на ледяном воздухе. Платье, ещё недавно бывшее предметом восхищения, безнадёжно испачкалось и волочилось по грязному, покрытому плесенью полу, цепляясь за каждую неровность. Она почти не видела дороги — глаза застилали слёзы, а в ушах стоял оглушительный звон собственного ужаса. — Отдыхайте, мисс Крайнс! — ехидно бросил следователь Гибс, с грохотом захлопывая решётку камеры. — Вы, вероятно, устали от стольких убийств. Голос её не слушался, слова рождались хриплым, чужим шёпотом. — Вы... вы действительно верите в эту чушь?! — Это не вера, а правда. И скоро вы сами во всём признаетесь! Когда его шаги затихли в коридоре, последние силы покинули её. Мари опустилась на скользкие, липкие от грязи камни в углу камеры, не в силах сдержать содрогающих её рыданий. Горькие, обжигающие щёки слёзы текли ручьями. "Только бы дядя выжил... только бы он был жив..." — эта мысль стучала в висках, единственная ниточка, связывающая с рассудком. Время тянулось мучительно медленно. В камере стоял густой смрад — удушающая смесь плесени, мочи и отчаяния. Жалкая матрасина в углу выглядела так, будто на ней испустили дух десятки заключенных. Внезапно из соседней камеры раздался хриплый, исступлённый смех. — Говорила, что не убивала! — с ликованием в голосе крикнул Томас, тот самый студент, что когда-то напал на неё. Мари промолчала, судорожно сглотнув ком в горле и уткнувшись лицом в колени, пытаясь стать меньше, незаметнее. — Чего молчишь? Справедливость восторжествует! Ты ответишь за всё! — Она восторжествует... когда меня отсюда выпустят, — выдавила она тихо, почти беззвучно. — Бабы везде несут хаос! — продолжал он исступлённо. — Из-за тебя меня отправляют на каторгу! — Из-за твоей же глупости! — вспыхнула она, поднимая заплаканное лицо. — Кто тебя просил нападать на меня? Он разразился потоком брани, но Мари уже не слушала. Сквозь пелену слёз и дрожь её мысли лихорадочно работали, цепляясь за детали, пытаясь найти опору в этом кошмаре. "Двое убийц... Один хромает... Яд разный... Сапожника убили после того, как я узнала про хромоту... Кто-то подслушал наш разговор с Максом!" Это означало, что второй преступник — кто-то из академии. Студент или преподаватель. Время шло, не известно сколько она просидела так, пока ее мысли не прервал скрип открывающейся двери. В коридоре появились трое стражников. — На допрос, Крайнс, — бросил один из них, открывая решетку. Надевая на нее холодные кандалы, стражник с добрыми глазами, уже в возрасте, тихо прошептал: — Держись, девочка. Его сочувственный взгляд дал Мари крупицу надежды. Поднимаясь по мрачной лестнице на допрос, она мысленно повторяла: "Я должна выжить. Я должна все выяснить. Ради дяди.." Ее шаги эхом отдавались в каменных стенах, а сапфир на пальце слабо мерцал в тусклом свете факелов — напоминание о том, что за стенами этой тюрьмы ее ждет любовь и надежда. *** Комната для допросов тонула в полумраке, освещенная единственной керосиновой лампой, отбрасывающей пляшущие, уродливые тени на стены, покрытые засокшими пятнами неизвестного происхождения. Воздух был спёртым и тяжёлым, пах потом, страхом и керосином. За грубым деревянным столом, испещрённым царапинами и пятнами, сидел Гибс. Его мундир был расстёгнут, на лбу блестели капельки пота, а на лице застыла маска усталого, почти физиологического превосходства. В углу, стараясь слиться с грязной штукатуркой, стоял его помощник Элим — молодой парень в помятой рубашке, который нервно перебирал пальцами, глядя в пол. – Присаживайтесь, мисс Крайнс, – Гибс жестом, не терпящим возражений, указал на стул напротив. Сиденье было намертво прибито к полу. Мари медленно, будто каждое движение причиняло боль, опустилась на деревянную поверхность. Холодные цепи на её запястьях громко звякнули о стол, этот звук казался оглушительным в давящей тишине. Её некогда красивое платье было испачкано в грязи и чём-то тёмном, волосы спутаны, но в глазах, запавших от усталости, ещё теплился крошечный огонёк сопротивления. – Смотрю, вы время зря не теряли, – Гибс язвительно, почти по-собачьи, обнюхивающе кивнул на обручальное кольцо на её пальце. Его взгляд был оскорбительно пристальным. Мари машинально, защищаясь, прикрыла левую руку правой. Этот робкий жест не ускользнул от следователя, и в его глазах мелькнуло удовлетворение хищника. – Думаю, сейчас вам уже некуда деваться, – почти лениво он вытряхнул на стол содержимое холщового мешочка. Предметы с грохотом покатились по дереву. – При обыске в вашей комнате. Нож, которым был зарезан Кай. На клинке ещё остались следы. Брошь в виде розы — идентичная той, что нашли в лавке у сапожника, я так понимаю эта вещь была парной. И пузырёк... с остатками яда. Признавайтесь, мисс Крайнс. Не заставляйте меня применять... более действенные методы. Мари молчала, изучая его лицо, впитывая каждую черту. Слишком рьяно... Слишком яростно он на неё набрасывался с самого начала. Почему? Что стояло за этой личной ненавистью? – Не молчите же, – его голос стал низким и жестким. Он ударил кулаком по столу, заставив её вздрогнуть. – Говорите! – Мне интересно, – её собственный голос прозвучал хрипло, – почему вы изначально решили, что это я? Ещё с первого допроса... – За что вы убили свою первую жертву? – перебил он, перекрикивая её. – Вот именно! За что я могла убить человека, которого едва знала? – Давайте реконструируем события, – Гибс резко наклонился вперёд, его лицо оказалось в сантиметрах от её, дыхание пахло табаком и луком. – Кай проявил к вам неуместный интерес. Вы разозлились, выхватили у него нож и вонзили ему в горло... – А сапожник? Зачем мне было убивать старика? – попыталась она отстраниться, но цепи не давали это сделать. – А может, наоборот? – голос Гибса стал вкрадчивым, ядовитым, он водил пальцем перед её лицом. – Вам не понравилось, что он игнорировал юную прелестницу? Вы даже подарили ему брошь, чтобы он думал о вас! А когда он отверг ваш «дар»... Мари почувствовала, как по телу прошла волна тошноты, а желудок сжался в комок. – Вы... отвратительны. – Эта мерзость — ваша, мисс Крайнс, – он плюхнулся обратно на стул, широко ухмыляясь. – Я лишь соединяю факты. Ваши факты. – Ваши "факты" кривы и нелепы. В них нет ни капли логики! – Слуга, которого мы поймали, подробно описал, как вы кружите мужчинам головы, как завлекаете их, – Гибс откинулся на спинку стула, сложив руки на животе. – А та юная леди из лазарета, ваша подружка, подтвердила: вы сами ей хвастались, что пришли в академию не за знаниями, а за мужским вниманием. Вы больны, мисс Крайнс. Вы убиваете, когда не получаете желаемого внимания. Мари сжала кулаки до побеления костяшек, чувствуя, как ногти глубоко впиваются в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. – Тогда зачем мне нужно было убивать Кая, если я, по-вашему, так отчаянно в нём нуждалась? – её голос сорвался на крик. – Его внимание было... чрезмерным. Грубым. Не в вашем изысканном вкусе, – Гибс усмехнулся, и в этой усмешке была ледяная жестокость. – Вот вы и решили его... аннулировать. Она поняла — бесполезно. Слово за словом, факт за фактом — всё было перевёрнуто, изуродовано и обращено против неё. Любая попытка защиты превращалась в новое обвинение. И улики, подброшенные с такой наглой тщательностью, и свидетели, вроде Авроры... Эта ядовитая змея воспользовалась случаем, чтобы раздавить соперницу одним точным ударом. – Подпишите признание, и все ваши мучения прекратятся, – его голос прозвучал почти ласково, когда он плавным жестом подвинул к ней лист бумаги. Помощник подошел и поставил чернильницу с пером рядом. – Что это? – её голос был чужим шёпотом. – Ваше полное и добровольное признание в двух убийствах и пока что только попытке убийства по предварительному сговору. Всё уже красиво изложено. – Вам нужна не правда, – она покачала головой, чувствуя, как накатывает горькое, беспомощное понимание. – Вам нужна только моя подпись. Но я не признаю того, чего не совершала. Гибс медленно поднялся. Его тень, искажённая светом лампы, гигантской и уродливой глыбой поползла по стене, поглощая её собственную. – ПОДПИШИ! – его рёв оглушил её, заставив инстинктивно отпрянуть. Спинка стула больно впилась в спину. – Пока мы ведём с тобой цивилизованный разговор! Мари взяла бумагу в закованные руки. Цепи звякнули. Гибс удовлетворённо ухмыльнулся, бросив многозначительный взгляд на бледного Элима. Но улыбка сползла с его лица, сменяясь ледяной яростью, когда девушка, не сводя с него глаз, медленно, с мертвой торжественностью, разорвала лист пополам. – Моё признание было и остаётся одним, – прозвучало тихо, но отчётливо в гробовой тишине. – Я невиновна. Гибс замер на секунду, его пальцы сжались в белые кулаки. Затем он резко кивнул Элиму: – Выйди. Думаю, этому... учиться тебе ещё рано. Когда дверь захлопнулась, защелкнувшись на тяжёлый замок, атмосфера в комнате изменилась мгновенно. Воздух стал густым, вязким, как сироп, насыщенным немой угрозой. Гибс очень спокойно убрал предметы со стола положив на единственную полку и с грохотом отодвинул стол в сторону, освобождая пространство перед Мари. Свет лампы теперь падал прямо на неё. – Что ж, начнём наше... частное занятие, – его голос прозвучал низко и обволакивающе, как последний приговор. Первый удар обрушился на неё внезапно — короткий, жёсткий апперкот в солнечное сплетение. Воздух с силой вырвался из лёгких, не успев превратиться в крик. Мир поплыл, закружился, и она рухнула на колени, потом на холодный каменный пол. Боль, острая, тошнотворная и жгучая, разлилась по всему телу, сковав диафрагму. – Признавайся, стерва! – его крик оглушал, сливаясь с звоном в ушах. Он грубо вцепился в её волосы и дёрнул, заставляя запрокинуть голову. Его перекошенное яростью лицо оказалось в сантиметрах от её. – Признавайся, пока я тебя на куски не разобрал! Он швырнул в её лицо клочки разорванного признания. Бумага больно хлестнула по коже. Затем последовал новый удар — тяжёлый башмак с размаху врезался ей в ребра. Хруст, короткий и сухой, отозвался внутри огненной вспышкой. На этот раз темнота нахлынула сразу, густая и безжалостная, поглощая боль, страх и унижение. Когда сознание вернулось, она лежала, скрючившись, на холодном, липком полу камеры. Каждый вдох давался с трудом, отдаваясь тупой, разрывающей болью в груди и боку. Во рту был вкус крови и пыли. "Дядя... – пронеслось в помутневшем сознании, – только бы он был жив..." Это была единственная мысль, тонкая, как паутинка, пробивавшаяся сквозь кромешный ад боли и отчаяния. На следующий день всё повторилось, но Гибс избрал новую, изощрённую тактику. Он не бил её — по крайней мере, не сразу. Вместо этого он медленно расставил на столе ряд холодных, отполированных до блеска металлических инструментов. Его толстые пальцы с наслаждением поглаживали каждую щипцы, каждое лезвие, каждую иглу, пока он подробно, с почти любовной интонацией, описывал их назначение. «Вот этим, видишь? — его голос был сладким, как яд, — обычно вырывают ногти. Но если ввести под углом... можно достать до кости. А эта красавица... — он взял в руки тонкий шип, — идеально проходит под ребро. Не убивает сразу, нет. Но с каждым вдохом... агония будет нарастать.» Его крики и шёпот сливались в один непрерывный поток угроз и изощрённых оскорблений. Он наслаждался её страхом, смаковал каждую дрожь, пробегавшую по её телу, каждый судорожный вздох, каждый рефлекторный вздраги, когда он водил холодным металлом по её щеке, почти касаясь века. «Дрожишь, ведьма? — он тяжело дышал, его глаза блестели. — Хорошо. Очень хорошо. Это значит, ты ещё жива. Но мы это исправим.» К третьему такому допросу Мари почти перестала реагировать. Она сидела, уставившись в одну точку на стене позади него, став немой, безжизненной куклой. Тело отказывалось подчиняться, сознание мутилось от боли, страха и полного истощения. Даже когда он прикладывал раскалённый кончик ножа к её запястью, выжигая небольшую метку, она лишь глубже уходила в себя, в ту единственную точку, где не было этой комнаты, не было его, не было боли. Когда её в очередной раз бросили в камеру, она без сил свернулась калачиком на ледяных камнях. Слёз больше не было — только пустота, выжженная, безразмерная, как пустыня. Боль стала фоном, постоянным и нудным, как шум в ушах. Дверь скрипнула. Стражник, не глядя на неё, поставил миску с мутной похлёбкой. Но вместо того чтобы сразу уйти, он нерешительно замер, а затем тихо присел на корточки, его лицо скрылось в тени. – Ты бы поела, — его голос прозвучал неожиданно мягко и человечно после рёва Гибса. – Знаю, на вид как помои, но на вкус... сноснее. Мари не шевельнулась, не подарила ему ни единого признака того, что слышит. – Если бы мог, принёс бы тебе пирожное, — он тихо вздохнул. – Ты любишь пирожные? С кремом... — он помолчал, будто собираясь с мыслями. – Послушай... Не давай им повода радоваться. Этот Гибс... он садист. Ему нравится, когда ломаются. Ты должна есть. Хотя бы немного. Щелчок замка, когда он уходил, прозвучал оглушительно громко в гробовой тишине камеры. Прошло несколько долгих минут. Мари медленно, преодолевая сопротивление каждой мышцы, подняла голову. Её затуманенный взгляд упал на глиняную миску. Дрожащей, исхудавшей рукой она потянулась к ней. Превозмогая тошноту и боль в рёбрах, она зачерпнула немного жижицы и поднесла ко рту. Это было не просто питание — это был тихий, упрямый акт сопротивления. *** Кабинет Икирсона погрузился в темноту, но Сэм не зажигал свет. Он сидел за столом, уставившись в пустоту, сжав в кулаке брачный контракт, который они с Мари должны были подписать на следующей неделе. Бумага смялась под давлением его пальцев. Каждое тиканье часов на стене отдавалось в висках холодной, отточенной яростью. Он мысленно прокручивал все возможности, все нити, за которые можно было дернуть. Гибс был не просто чиновником — он был препятствием, и у каждого препятствия есть своя цена. За последние сорок восемь часов он не сомкнул глаз, используя все своё влияние, имя, связи. Он метался между академией и домом правосудия, писал письма, требовал встреч. Но бюрократическая машина была неповоротливой и равнодушной. Стало ясно одно: единственным человеком, от которого сейчас что-то зависело, был Гибс. И Сэм решил пойти прямым путём — путём сделки. Он застал следователя в его кабинете. Гибс неспешно доедал пирожное, и по его лицу расползлась самодовольная ухмылка, когда он увидел Икирсона. — А, мистер Икирсон! Какими судьбами? — он сделал вид, что занят бумагами, заставляя Сэма ждать у стола. Сэм чувствовал, как каждый нерв в его теле напряжен до предела, но он заставил свой голос звучать ровно и почтительно. — Мистер Гибс. Я пришел с просьбой. — Слушаю вас, — Гибс отложил перо и сложил руки на столе, наслаждаясь моментом. — Я прошу разрешения навестить мисс Крайнс. Всего на пять минут. Я... мне нужно убедиться, что с ней все в порядке. Гибс приподнял бровь, изображая удивление. — Навестить? Опасную преступницу, обвиняемую в двойном убийстве и покушении на родственника? Вы шутите, мистер Икирсон? — Она не преступница, — голос Сэма дрогнул, несмотря на все усилия. — Она неспособна на это. И она моя невеста. Я просто хочу ее увидеть. — Ваша невеста, — Гибс растянул слова, смакуя их. — Очень трогательно. Но, боюсь, закон един для всех. В Королевском указе четко гласит: обвиняемым в особо тяжких преступлениях свидания запрещены до окончания следствия. Никаких исключений. — Я не прошу свидания. Я прошу... возможность просто посмотреть на нее через решетку. Услышать ее голос. Я могу внести залог, любые гарантии! Его лицо исказила маска ложного сожаления. — Понимаю ваши переживания. Как мужчина — понимаю. Но как служитель закона... — он развел руками. — Руки связаны. Она опасна. Кто знает, какие приказы она может отдать своему сообщнику, какое влияние оказать? Нет, нет и нет. В груди Икирсона что-то оборвалось. Он видел не следователя, а палача, который получал удовольствие от его мучений. — Просто… — прошептал Сэм, и в его голосе впервые зазвучала отчаянная мольба, —…скажите, что ей нужно. Я все сделаю. — Ей нужно только одно, мистер Икирсон. Чистосердечное признание. Вот что может ей помочь. А вам... — он оценивающе окинул Сэма взглядом, — вам я советую хорошенько подумать. Вы видный мужчина, у вас блестящее будущее. Неужели вы хотите связать его с убийцей? Ярость, горячая и слепая, ударила Сэму в голову. Он едва сдержался, чтобы не схватить этого человека за горло. — Она невиновна, — сквозь стиснутые зубы прошипел Икирсон. Но вздохнув глубоко, уже спокойнее произнес. — Ваши условия? — Условия? — Гибс отложил перо, его интерес был явно разбужен. — Какие же? — Вы — человек практичный. Я полагаю, ваша... принципиальность в этом деле имеет определённую цену. Назовите её. Я хочу увидеть мисс Крайнс и убедиться, что с ней всё в порядке. Любая сумма, которая компенсирует ваши... административные трудности. Гибс откинулся на спинку стула и тихо засмеялся — сухим, неприятным смешком, в котором не было ни капли веселья. — Мистер Икирсон, вы думаете, всё можно купить? — он покачал головой с преувеличенным сожалением. — Вы ошибаетесь. Некоторые вещи не продаются. Например, моя репутация. Или моя должность. Которую я могу потерять, пойдя на поводу у родственника обвиняемой. Сэм внимательно смотрел на него, и в его взгляде не было ни тени прежней почтительности, только холодный анализ. — Я вас понял. Речь идёт не о принципах, а о страхе. Кто-то выше поставил вас на это дело, и вы боитесь ослушаться. Или вам пообещали что-то более ценное, чем мои деньги. Карьерный рост, например. Лицо Гибса на мгновение исказилось, выдав его. Он быстро взял себя в руки. — Вы слишком много фантазируете. — Нет, — тихо, но чётко произнёс Сэм. — Я просто вижу ситуацию такой, какая она есть. И поскольку вы отказываетесь от разумного компромисса... — Он сделал паузу, его голос приобрёл стальные, отточенные нотки. — Придёт день, мистер Гибс. Он придёт, и вы вспомните мои слова! Я давал вам возможность, давал шанс, и вы его упустили! Гибс нервно усмехнулся. — Вы мне угрожаете? Сэм подошёл вплотную к столу, наклонился и, глядя ему прямо в глаза, произнёс с ледяной уверенностью: — И я клянусь вам, мистер Гибс, — он выделил его имя, — я клянусь, что для вас не будет более горькой ошибки, чем эта! Он выпрямился, хмыкнул и резко развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что задребезжали стёкла в окнах. Гибс вздрогнул от неожиданного грохота, а от прозвучавших слов по его спине пробежал табун странных, леденящих мурашек. Сэм шёл по коридору, его шаги были твёрдыми и быстрыми. Унижение сменилось холодной решимостью. Если Гибс не продаётся, значит, его нужно сломать. Икирсон вернулся в свой кабинет, но теперь его взгляд был сосредоточен не на протоколах, а на досье самого следователя Гибса. Каждый человек имеет слабости. Каждый ошибается. И Сэм поклялся найти эту ошибку и использовать её, чтобы стереть этого человека в порошок. Он подошёл к окну и уставился в сторону тюрьмы, сжимая подоконник так, что костяшки побелели. «Держись, Мари, — мысленно обещал он. — Они играют не по тем правилам. Теперь и я буду играть по своим. И я уничтожу всех, кто посмел тебя тронуть». *** В дверь преподавательской постучали. Помещение было пусто, за исключением одного человека. Мистер Вейс сидел за своим дальним столом в углу и что-то яростно, резким, не свойственным ему почерком выводил на пергаменте. Дверь со скрипом отворилась, впуская студента-первогодку. — Мастер Вейс, можно с вами поговорить? — попросил Сай, нервно поправляя очки. Не отрываясь от своих записей, Дориан раздражённее обычного бросил в ответ: — Вы и так говорите, Саймон. Говорите быстрее, что вам нужно, и уходите. Вы мне мешаете! Сай тихо подошёл и положил на стол пергамент, сложенный конвертиком. На этот раз Дориан отвлекся от писанины и уставился на студента. — Что это? — непонимающе спросил он. — Оружие убийства, мастер. Убийства Кая! Эти слова заставили его медленно положить перо и повернуться к парню полным корпусом. В воздухе повисло напряжённое молчание. — Поясните! — сухо приказал Вейс. — Мари подставили. Мы это поняли ещё в самом начале. — Я понимаю ваше стремление защитить подругу, но… — Она говорила: их двое! — перебил его студент, его глаза горели за стёклами очков. — И вот вам их описание. Двое знакомых, старший и младший. Второй, возможно, студент. Один из них умеет стрелять из духовой трубы, так же один из них едва заметно хромает. Они решили подставить её во вторник вечером, заказывали у мистера Дивелона две пары обуви самого маленького размера — ту самую обувь, которую носила Мари изначально. Один стоял у трибун, он же и выстрелил из духовой трубки... Тут он развернул конверт и показал маленькую, зловеще поблёскивавшую иглу. — ...и выстрелил этой иглой, смазанной ядом. Яд подействовал, и Кай умер. Мгновенная смерть, яд другой, чем отравили дядю Мари. Яд очень сильный, так как небольшая доза убила парня за считанные секунды. Его добили, разрезав горло, только для того, чтобы связать убийство с Мари. Следы обуви отличались. На первый взгляд — одно и то же, но если присмотреться, носок и наружная часть стопы уходили глубже. Скажите, мастер, в каком случае может быть такой след? — В случае если стопа не вмещается в обувь, — почти автоматически, учёным тоном, ответил Вейс. — Вот именно, мастер! Её обвинили ложно. Ей грозит виселица, а убийцы будут жить! — Это всего лишь твоя фантазия! — вспылил Вейс, вставая. — Не стремись всё вывернуть ей в угоду! Она отравила своего дядю! Он нервно сложил кусок пергамента с иглой и сунул свёрток обратно в руки Сая. Парень не уходил, а стоял и смотрел на него с внезапным, горьким разочарованием. — Я восхищался вами! — он крепче сжал сверток, его голос дрогнул. — Был уверен, что вы за правду. Я понимаю ситуацию, мастер. Мы дети, шестнадцатилетние первогодки. Но сколько улик и доказательств собрала сторона инспектора и сколько мы с Мари за неделю? Сай громко хлопнул ладонью по столу, и, убирая руку, оставил перед преподавателем тот самый злополучный свёрток. — Лучше освободить пять виновных, чем осудить одну невиновную! Он резко развернулся и вышел, будто оставляя последствия на его совести. Принципы! У него были принципы! Но так же у Вейса всё же была и совесть! Он нахмурился и, бросив взгляд на свёрток, сдавленно хмыкнул. — Научил на свою голову! — пробормотал он, беря в руки улику номер один.