Часть 22

Седьмой день. Седьмой допрос. Мари сидела на стуле, прикованная к нему кандалами , и от неё, прежней — живой, яркой, упрямой, — почти ничего не осталось. Лицо было бледным и осунувшимся, под глазами залегли тёмные, почти синие тени. Взгляд, обычно такой ясный, был туманным и отсутствующим, устремлённым в какую-то точку на стене. Она была похожа на потухший факел, от которого остался лишь тлеющий уголёк где-то глубоко внутри. Гибс медленно расхаживал перед ней, постукивая ладонью по тяжёлому металлическому щипцу, лежавшему на столе. — Ну что, мисс Крайнс? Снова молчим? Я могу сломать тебе палец. — Довольно произнес он. — Всего один. Маленький, мизинчик. Это очень больно, поверь. Или, может, вырвать ноготь? Звук, который ты издашь, будет музыкой. Она даже не вздрогнула. Её тело, измождённое голодом, бессонницей и постоянным страхом, казалось, утратило связь с разумом. Гибс, раздражённый её безразличием, резко схватил её за запястье и с силой прижал палец к краю стола. Он подцепил щипцами ноготь, грозясь действительно вырвать с корнями его. Мари даже не моргнула. — Крепкий орешек, — прошипел он, выпуская её руку. — Но я тебя расколю. Знаешь, откуда я только что? Из лазарета. Твой дядя... — он сделал паузу, наблюдая за ней. — Ему осталось совсем ничего. Дни. Может, часы. Лекари разводят руками. Он угасает на глазах. И вот тогда это случилось. Словно разряд тока прошёл по её обмякшему телу. Она медленно, очень медленно подняла голову, которая до этого бессильно склонялась набок. Шея выпрямилась с невероятным усилием. И её взгляд, туманный и пустой секунду назад, впился в лицо Гибса с такой силой, с такой первобытной паникой и ужасом, что он инстинктивно отступил на шаг. — Нет... — вырвалось у неё хриплым, разбитым шёпотом. Потом её тело дёрнулось, кандалы звякнули, застучав по дереву. — НЕТ! — это уже был крик, полный отчаяния и боли. — Отпустите! Мне нужно к нему! Я ДОЛЖНА его видеть! Я ДОЛЖНА! Она рванулась, пытаясь высвободиться, металл впивался в запястья, но она не чувствовала ничего, кроме всепоглощающего ужаса. Слёзы, которых она была лишена все эти дни, хлынули потоком, смешиваясь с грязью на её щеках. Гибс засмеялся. Это был низкий, довольный смех охотника, наконец-то загнавшего зверя в ловушку. — Вот оно. Вот и твоё слабое место. Когда приступ отчаяния прошёл, она безвольно обвисла на стуле, тихо всхлипывая от изнеможения, боли и беспомощности. И Гибс понял — он почти добил её. Он взял со стола свежий лист бумаги и плавно протянул его к ней. — Всё может закончиться. Очень скоро. Ты устала, я вижу. Просто подпиши. И этот кошмар прекратится. Ты сможешь попрощаться с дядей. Мы даже разрешим. Или... ты хочешь, чтобы он умер, так и не увидев тебя? Мари медленно подняла взгляд на заявление. Секунду она смотрела на него, затем её плечи расправились. Она выпрямила спину, подняла голову, и когда она заговорила, её голос, ещё недавно разбитый и плачущий, приобрёл твёрдые, металлические нотки. Она сидела не на стуле в застенках, а будто на троне, с холодным величием взирая на подданного. — Я, дочь Роберта Крайнса, племянница самого могущественного герцога королевства, Виктора Эдмонда, законного правителя герцогства Кастельгара, должна подписать признание? Признание в убийстве? Своего дяди? Да я скорее заживо себя закопаю, чем трону своего человека! Она смерила его взглядом, полным ледяного презрения. — А вы, инспектор, хоть используйте все свои эти побрякушки, вы останетесь ничтожеством! Ничего не поменяется. Вы как были в детстве ничтожным, так и остались, даже стали хуже. Вас мамочка хоть иногда называла добрыми словами! Но мамочки уже нет! Как и следов ваших добрых дел! Теперь вы для всех — моральный урод, поднимающий свою самооценку через боль и страх чужих, более слабых людей. Но вы слишком трусливы, чтобы посягать на крупную дичь. Вы в целом трусливы! Вы просто… как вас называли? Ах да – крысеныш! За этими словами, впившимися острее любого ножа, лицо Гибса исказилось от чистой, неподдельной ярости. Он не слышал больше ни слов, ни смысла — только уничижительную правду, которая жгла его изнутри. Он с размаху ударил её по лицу с такой силой, что голова её дёрнулась, и сознание мгновенно поглотила тёмная, густая пустота. Но он даже не понял, что она этого и добивалась — ей надоел этот цирк, она жаждала небытия, пусть даже на время. Однако прежде, чем её бесчувственное тело унесли в камеру, он ещё какое-то время вымещал свою ярость на нём, пиная и толкая уже бездыханную форму. Ибо чёрта с два, эта девчонка попала в самую точку, и он ненавидел её за это ещё сильнее. *** Прошла еще неделя. Никто не приходил. На седьмом допросы закончились. О ней будто бы забыли. Только лишь добрый стражник в свои смены приходил и отдавая еду подсовывал ей мазь. Ей изуродовали тело, разбили на части душу. Но удивительным образом Мари упрямо цеплялась за жизнь. Она лежала на холодном полу и вспоминала Сэма. Каждый раз она вспоминала его. Его поцелуй, его признания. Она не смотря крутила на пальце кольцо. Ей приходилось зажимать пальцы, что бы не потерять его. Пальцы похудели, как и вся она почти не оставляя на теле мяса. Глухой звук тяжёлых замков, лязг железа, и дверь её камеры со скрипом отворилась. На пороге стояли двое тюремщиков, безмолвные и мрачные, как сама эта каменная гробница. — Выходи. — Бросил один из них. Мари попыталась подняться, но её тело, измождённое днями голода, стресса и боли, отказалось слушаться. Ноги подкосились, и она бы рухнула обратно на грязную солому, если бы стражи не подхватили её под мышки. Они понесли её, почти волоком, по бесконечным мрачным коридорам подземелья. Её босые ноги едва касались холодного, шершавого камня пола. Всё её существо дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью — отзвук бесконечного ужаса, боли и полного истощения. Она ожидала очередного допроса в душной комнате с Гибсом, но путь оказался иным. Поворот за поворотом, они двигались вверх. Давление в ушах изменилось, воздух стал менее спёртым. Тёмные, сырые подземельные коридоры начали меняться — стены стали светлее, исчезли наплывы плесени. И вот, в одном из переходов, она увидела узкое, высокое окно под самым потолком. Солнечный свет, яркий и почти невыносимый после вечной полутьмы, ворвался в коридор и ударил ей прямо в глаза. Резкая, жгучая боль заставила её инстинктивно зажмуриться, прикрывая лицо дрожащей рукой. — Куда? — Почти шепотом спросила она. — В суд! — Коротко ответил ей один из стражников. Впереди, в конце освещённого коридора, маячили огромные двустворчатые двери из тёмного дерева. По обе стороны, словно каменные изваяния, стояли стражники в полной экипировке. И тут Мари, собрав всю свою волю, прошептала охрипшим, чужим голосом: — Стойте. Тюремщики, удивлённые, замедлили шаг. — Я сказала, стойте! — голос её окреп, в нём послышались стальные нотки, которых, казалось, уже не должно было остаться. — Я пойду сама. На своих ногах. Не как тряпка. Стражи переглянулись. Один из них хмыкнул, но у самых дверей они остановились и поставили её на ноги. Девушка тут же пошатнулась, мир поплыл перед глазами, но она устояла, впившись пальцами босых ног в холодный камень пола. Она выпрямила спину, сделала глубокий, прерывистый вдох. Двери с глухим стуком распахнулись. И свет, настоящий, ослепительный свет огромного зала, обрушился на неё. После полумрака тюрьмы это было подобно удару молнии. Боль в глазах стала невыносимой, но она опустила руки, сжала кулаки и гордо подняла голову. Не видя абсолютно ничего, кроме ослепительного белого пятна, через которое проступали лишь смутные тени, она сделала первый шаг. Потом второй. Её босые, израненные ноги медленно, шаркая, перемещали её вперёд по проходу между рядами. Она шла неся своё измождённое тело с таким достоинством, будто на ней было не рваное платье, и не кандалы на запястьях, а фамильные драгоценности с изысканными нарядами. Она была тенью, призраком, но призраком с непокорённой душой. В переполненном зале суда, среди безликой толпы на скамьях для зрителей, сидели двое. Максимилиан, бледный, с напряжёнными до белизны костяшками пальцами, впившихся в дерево сиденья. Рядом с ним Саймон, его обычно спокойное лицо было искажено тревогой. Сэм Икирсон стоял у стены в огромном зале суда. Каждая секунда ожидания была для него пыткой. Он использовал все свои связи, все рычаги влияния, лишь бы добиться этого дня, этого шанса увидеть её, добившись общественности суда. И вот двери открылись. Макс замер, его взгляд устремился на фигуру в проёме. Он не узнал ее. Это была какая-то тень, бледная, почти прозрачная кукла, неуверенно шаркающая босыми ногами. Лицо... он искал черты сестры, но находил лишь впалые щёки, синяки под глазами и пугающую пустоту во взгляде. Его сердце сжалось в ледяные тиски. Он никогда не видел её такой — сломленной, уничтоженной. В голове не находилось слов, чтобы описать этот леденящий душу ужас. И Сэм увидел её. Сначала это была лишь тень в ослепительном потоке света из коридора. Но когда его зрачки привыкли, мир вокруг рухнул. Он не видел ни судей в чёрных мантиях, ни любопытствующих зевак, заполнивших скамьи. Он видел только её. Мари. Его Мари. Та, чей смех звенел беззаботностью, чьи глаза искрились озорством во время споров, чьё присутствие наполняло его жизнь светом. Теперь она была будто призрак. Её когда-то роскошные волосы висели грязными нитями. Платье болталось на ней, как на вешалке, подчёркивая болезненную хрупкость. Она шла, шаркая босыми, исхудавшими ногами по холодному полу, но голова её была гордо поднята. И в этой гордости, в этом немом вызове, который она бросала всему залу, была такая бездонная боль, что у Сэма перехватило дыхание. Он не осознавал, что движется. Его ноги сами понесли его вперёд, сквозь шум в зале, мимо рядов. Шаг. Ещё шаг. Он видел, как она из последних сил заставляет своё измученное тело подчиняться. — Мари... — её имя сорвалось с его губ шёпотом, полным непередаваемой боли. В этот момент стражи подвели её к массивной клетке из толстых железных прутьев, установленной перед судейским возвышением. Дверь с оглушительным лязгом захлопнулась, заточив её внутри. И этот звук стал тем последним камнем, который обрушил плотину его самообладания. — НЕТ! Его крик, дикий, разрывающийся от ярости и отчаяния, прокатился по залу. Он ринулся вперёд, к этой клетке, не видя ничего на своём пути. — Отпустите её! Что вы с ней сделали?! Что вы сделали с ней?! На мгновение воцарился хаос. Скрежет металла, крики, тяжёлое дыхание. Несколько дюжих стражников навалились на Сэма, выкручивая ему руки за спину. Он отчаянно сопротивлялся, его взгляд прилип к клетке, к ней. И их взгляды встретились. Впервые за все эти недели ада, унижений и одиночества она увидела его. Её глаза, полные боли и тумана, вдруг ожили, в них вспыхнула искра — надежды, любви, спасения. Губы её задрожали, она прикрыла рот ладонью, но сдержать рыданий было невозможно. Она бросилась к прутьям, вцепилась в них исхудавшими пальцами и потянулась к нему, через всё пространство зала, через железную решётку, будто через пропасть. — Сэм... — её шёпот был едва слышен, но он прочёл его по губам. Его с большим трудом скрутили и потащили прочь. Он не сопротивлялся больше, вся его ярость ушла, сменившись леденящей душу решимостью. Он не сводил с неё глаз, впитывая каждый штрих её измождённого лица, каждый проблеск боли в её глазах, каждый след страдания. Он запоминал. Он клялся себе, что этот образ, образ его замученной, но непокорённой невесты, станет для него топливом. Топливом для мести. Макс инстинктивно дёрнулся с места. По его телу прокатилась волна жгучей, беспомощной ненависти — ко всем этим людям в мантиях, к этим бездушным законам, к Гибсу, который наслаждался зрелищем. Он хотел кричать, рваться, крушить. Но сильная рука Сая резко потянула его вниз, заставляя грузно опуститься на скамью. — Ты хочешь, чтобы и тебя вывели? — прошипел Сай, его пальцы впивались в плечо Макса. — Успокойся! Мы нужны ей, Макс, ты слышишь? Мы нужны ей здесь! Макс выдохнул — не вздох, а низкий, звериный рык, полный ярости и бессилия. Но он остался на месте, его взгляд, полный ненависти, впился в спины стражников, уводивших Сэма. А в наступившей гробовой тишине зала, нарушаемой лишь шепотками и скрипом дверей, раздался новый звук. Приглушённый, но оттого ещё более пронзительный. Мари, за решёткой клетки, безвольно опустилась на колени. Её плечи затряслись, и она тихо, безнадёжно разрыдалась. Дориан Вейс, преподаватель уголовного права и судопроизводства, стоял, как и подобает служителю Закона, — прямо, с бесстрастным, почти каменным выражением на худощавом, аскетичном лице. Для него Уложение было не просто сводом правил, а фундаментом мироздания, скрижалями, на которых держалось цивилизованное общество. Но сейчас в его уме с навязчивой чёткостью звучали слова Сэма Икирсона, брошенные ему когда-то в пылу спора: «Закон — всего лишь буква, Дориан. А ведают им всего лишь люди». И сейчас он видел, во что превращается возведённый в абсолют закон, когда его приводят в движение люди с грязными руками и чёрствыми сердцами. Он смотрел на клетку. На девушку за решёткой. Он помнил её на том, втором допросе, в стенах академии. Мари. Яркая, умная, немного дерзкая. Она шла на контакт, её глаза горели желанием докопаться до истины. Она озвучивала информацию, делясь всеми мыслями без утайки, веря в их систему, в их правосудие. А теперь... Теперь она - испуганное, затравленное существо, опустошённое до самого дна. И Дориан, с его двадцатилетним опытом, мог голову дать на отсечение: до такого состояния человека доводят не статьи Уложения, а целенаправленное, жестокое давление. Кто-то пользовался своим положением. Ломал её. И делал это с удовольствием. Его взгляд, холодный и аналитический, медленно скользнул с плачущей Мари на фигуру, сидевшую за столом обвинения. Инспектор Гибс. И Дориан увидел его лицо. Искажённое не злобой, а чем-то более отвратительным — тихим, глубинным удовлетворением. Он даже не пытался это скрыть. Он ловил каждый звук её рыданий, каждый вздрагивающий вздох, и это доставляло ему удовольствие. В этот миг что-то надломилось в Дориане Вейсе. Не в его вере в Закон. А в вере в людей, которые его вершат. Каменная маска на его лице дрогнула. Губы плотно сжались, скулы выступили резче. Его знаменитое, выдержанное годами самообладание начало давать трещины, сквозь которые пробивалась ледяная, беспощадная ярость. Ярость учёного, увидевшего, как варвары жгут его библиотеку. Ярость праведника, ставшего свидетелем глумления над самой сутью справедливости. Начался суд. Застучали молотки. Обвинение встало и Гибс запел свою старую песню. Он говорил уверенно, выставлял гипотезы за факты. Выложил доказательства. Начали вызывать свидетелей. Слугу, которого Мари в жизни не видела, Аврору которая с нескрываемой улыбкой передавала слова Мари, добавляя что-то от себя. Судьи слушали. Они задавали вопросы и Мари но Мари молчала все так же сидя на полу и уткнувшись в него. Она лишь хотела что бы все это закончилось. Пришло время защиты. Защиты? Мари хмыкнула. Разве есть у нее защита? Но зазвенел голос Дориана, заставив Мари резко вскинуть голову. Она не верила своим глазам. Ее защитник тот, кто постоянно презирал ее, цеплялся к ней. Сейчас собирается ее защитить? Он поднял голову и обратился к председательствующему судье. Его голос, чистый и холодный, как горный ключ, прозвучал на удивление громко и четко в гробовой тишине зала. — Ваша честь. Дориан Вейс, преподаватель юриспруденции Академии Рейвенкрофт. Настоящим заявляю, что с этого момента являюсь личным защитником обвиняемой, леди Мари Крайнс. Судья кивнул. Вейс слегка повернулся, и его темные, насмешливые глаза впервые за все время встретились с ее широко раскрытыми от непонимания синими глазами. В его взгляде не было ни капли тепла или сочувствия. Лишь холодная, стальная решимость и, возможно, тень того самого интеллектуального вызова, который она когда-то бросала ему на своих занятиях. Он не стал ее утешать или что-то объяснять. Просто кивнул ей, коротко и деловито, словно говоря: «Игра началась». А затем он повернулся к суду, и все его существо преобразилось. Из скучающего циника он в мгновение ока превратился в грозного оратора и стратега. — Господа судьи, — начал он. — То, что мы здесь видим, не имеет ничего общего с правосудием. Это — фарс. И я здесь для того, чтобы доказать вам это. Дориан Вейс медленно поднялся со своего места. Он не спеша поправил манжеты и подошел к центру зала. Его движения были такими же ленивыми, но теперь в них чувствовалась скрытая мощь готовящейся к прыжку пантеры. — Инспектор Гибс, вы дали нам захватывающую, но, увы, совершенно фантастическую историю, — начал он, и его голос был холоден и ровен. — Давайте проверим ее на прочность с помощью двух ваших же лучших союзников — логики и физики. Он повернулся к судьям. — Господа, начнем с географии. Инспектор утверждает, что Кай «нашел» леди Мари на стадионе. Позвольте напомнить вам погодные условия того вечера. Шли непрерывные, проливные дожди. Грунт стадиона был размокшим, превратившись в грязь. Леди Мари, как было установлено, находилась там одна, занимаясь физической подготовкой. Он сделал паузу, давая судьям представить эту картину. — Теперь вопрос: если Кай подошел к ней с главного входа, его следы должны были бы быть четкими, ведущими прямо к месту их предполагаемой встречи. Были ли они обнаружены? — Вейс посмотрел на Гибса. Тот молчал. — Нет. Протокол осмотра места происхождения гласит: «Следы не идентифицированы ввиду их многочисленности и размытости». Странно, не правда ли? Будто его и вовсе не было там. — Он мог подойти с другой стороны! — выпалил Гибс. — Конечно, — парировал Вейс. — Но тогда он должен был бы увидеть ее издалека, идти к ней целенаправленно. И все это — под проливным дождем, чтобы... завести светскую беседу? Маловероятно. Но допустим. Перейдем к самой сцене убийства. Он взял со стола схему стадиона. — Инспектор рисует нам картину спонтанной ссоры. Но посмотрите на план. Тело Кая было обнаружено не на открытом пространстве, где его могли бы увидеть, а в стороне, возле кустов. Если бы ссора была спонтанной и эмоциональной, она началась бы там, где они встретились — в центре поля. Но нет. Кто-то отвел тело в сторону. Или... тело уже находилось там. Где какие-либо признаки борьбы? Ни следов волочения, ни сломанной травы, ни порванной одежды на обвиняемой. Словно Кай не пытался защищаться. Словно он был застигнут врасплох. Удар был нанесен сзади? — Спереди! — поспешно поправил Гибс. — Она стояла к нему лицом! — А, спереди! — Вейс подчеркнуто оживился, как будто ждал этого. — Тогда это еще интереснее. Вы утверждаете, что леди Мари, в порыве эмоций, схватила кинжал и нанесла один, но точный удар, перерезавший горло. Правильно? Гибс, почуяв ловушку, кивнул с неохотой. — Вы когда-нибудь видели, что происходит, когда перерезают горло, инспектор? — мягко спросил Вейс. В зале воцарилась мертвая тишина. — Это фонтан крови. Бьющей под давлением, горячей, алой жидкости, которая заливает все в радиусе нескольких футов. Если бы леди Мари стояла к нему лицом и нанесла такой удар, ее форма, ее лицо, ее руки — все было бы залито кровью. Это физически неизбежно. Он повернулся и указал на Мари. — Однако, как свидетельствуют десятки людей, включая мастера Элдриджа и мастера Икирсона, которые видели ее сразу после тренировки, на леди Мари не было ни капли крови. Ее форма была чиста, если не считать грязи от стадиона. Куда же делся этот фонтан, инспектор? Или кровь Кая была настолько вежливой, что решила не пачкать герцогскую племянницу? В зале раздался сдавленный смешок. Лицо Гибса побагровело. — Вы так красочно описали сцену убийства, инспектор, — продолжил Вейс, его голос обрёл лезвийную остроту. — Но вынужден вас разочаровать. Орудие, лишившее жизни Кая, было совсем иным. Он сделал театральную паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием. — При повторном, на сей раз детальном осмотре места преступления, в дренажной канаве у трибун была обнаружена вот эта вещь. Слуга подал ему небольшой предмет, завёрнутый в ткань. Вейс развернул её, демонстрируя суду и публике тонкую металлическую трубку длиной с ладонь. — И вот это, – он достал иглу из того же свертка – Духовая трубка. Прибор для тихого и эффективного убийства. Экспертиза установила, что внутри найдены микроскопические следы яда, идентичного тому, что мы обнаружили на воротнике рубашки Кая. В зале пронёсся гул. Вейс поднял руку, требуя тишины. — Это полностью меняет картину произошедшего. Убийц было двое. Один, укрывшись на трибунах, выстрелил в Кая отравленной иглой. Это объясняет, почему юноша, будучи тренированным бойцом, не оказал никакого сопротивления. Он был парализован или убит ядом мгновенно. Он не упал — его тело застыло на месте. И тогда второй убийца подошёл сзади и нанёс удар кинжалом, чтобы замаскировать истинную причину смерти и инсценировать бытовую ссору. Он отложил трубку и взял со стола протокол осмотра, его голос стал ещё более пронзительным. — Но и это ещё не всё. Вы, инспектор, упорно твердили о «единственных чётких следах», которые, по вашему мнению, принадлежали леди Мари. Вы были правы лишь в одном — размер отпечатка совпадает. Но вот постановка стопы... Здесь начинается самое интересное. Он подошёл к доске, где были закреплены зарисовки. — Настоящие следы леди Мари, оставленные ею во время пробежки, имеют равномерное углубление. Леди Мари носит самый маленький размер обуви в Академии. А теперь взгляните на «уликовые» следы, которые вы нам представили. — Он указал на контуры. — Они углублены в носке и по внешнему краю стопы. Знаете, когда такое происходит? Только в одном случае: когда человек с большой ногой пытается втиснуть её в малую обувь! Вайс обвёл зал взглядом, позволяя зрителям представить эту картину. — И расположение этих фальшивых следов весьма показательно. Они ведут от трибун — где, по нашей версии, прятался убийца с духовой трубкой — к беговой тропе, но удивительно, настоящие следы мисс Крайнс и ложные находятся на расстоянии более метра. А от тела — такие же неудобные, кривые следы — уходят вглубь парка, по направлению к озеру. Кто-то очень сильный и с крупной стопой обул крошечные башмачки леди Мари, чтобы оставить нам этот «подарок». Он медленно подошёл к столу обвинения и, склонившись к побледневшему Гибсу, тихо, но так, что слышал каждый в первом ряду, спросил: — Вся эта инсценировка, инспектор, кричит о том, что леди Мари хотели подставить. Хладнокровно и расчётливо. И теперь самый главный вопрос: кто, скажите на милость, мистер Гибс, был так в этом заинтересован? Кто направил вас по ложному следу, заставив игнорировать настоящие улики — духовую трубку и следы мужчины, бегущего к озеру в маленьких башмаках? Может, этот человек вам знаком? Гибс вскочил с места, его лицо исказила маска подлинного, дикого возмущения. — Это... это неслыханная клевета! Вы намекаете, что я замешан в этом?! У меня есть алиби! — Я ни на что не намекаю, — парировал Вейс, отступая назад с видом невинности. — Я лишь задаю вопросы, на которые следствие, возглавляемое вами, почему-то не нашло ответов. Я лишь констатирую факты. А факты, инспектор, кричат о том, что леди Мари — жертва. Жертва преступления и жертва вопиющей профессиональной некомпетентности... или чего-то похуже. Он вернулся на своё место, оставив Гибса в состоянии, близком к истерике, а зал — в состоянии шока. К концу заседания в зале не осталось ни одного человека, кто сомневался бы в невиновности девушки. Даже суровые лица судей смягчились. Судья предоставил Мари последнее слово. Она медленно поднялась. Её голос, тихий, но чёткий, заставил зал замереть. — Я не буду просить о пощаде, ибо не в чем меня винить, — начала она, не отрывая взгляд от пола. Голос давался с трудом, он ломался, но Мари откашлялась и из последний своих сил продолжила, тихо, но ее хорошо все слышали — Я оказалась здесь не из-за стечения обстоятельств. Меня привели сюда целенаправленно. И я уверена в одном: - девушка подняла взгляд прямо на Гибса - тот, кто так искусно подстроил всё это, кто убил двух невинных людей, чтобы запятнать моё имя... он здесь. В этом зале. Он не упустил бы возможности посмотреть, как его жертва отправляется на эшафот. Он дышит этим воздухом. Смотрит на меня прямо сейчас. Она обвела зал медленным, тяжёлым взглядом, в котором не было страха, лишь ледяная ярость и горькое знание. Казалось, её синие глаза на секунду задерживались на ком-то в толпе. Судья удалился для вынесения приговора. В зале царила нервная, но почти уверенная тишина. Дориан Вейс, разложив перед собой бумаги, с лёгкой, почти торжествующей ухмылкой смотрел на Гибса. Он мысленно уже составлял доклад о вопиющей некомпетентности следствия. И вот судьи вернулись. Их лица были каменными. Председательствующий поднялся. — Суд, выслушав стороны, постановил: по всем пунктам обвинения... подсудимая Мари Крайнс... виновна. Приговаривается к высшей мере наказания — казни через повешение. Приговор привести в исполнение с восходом солнца через трое суток. Сначала в зале воцарилась гробовая тишина, словно никто не мог осмыслить услышанного. А потом всё взорвалось. Но самое страшное происходило не в зале, а на скамье защиты. Дориан Вейс застыл. Его идеальное, насмешливое выражение лица исказилось. Глаза, всегда полные скучающего интеллектуального превосходства, расширились от чистого, немого шока. Он смотрел на судью, не веря своим ушам. Всё его существо, вся его вера в неумолимую логику и силу Закона только что была публично, цинично растоптана. Он не просто проиграл дело. Он стал свидетелем убийства Правосудия. Но Мари уже не смотрела на него. Она смотрела на Макса. Он стоял, не двигаясь, его обычно живое и насмешливое лицо было абсолютно белым, маской неверия и ужаса. Он смотрел на сестру, и в его глазах читалась не просто боль, а крушение всего мира. И тогда Мари закрыла глаза. Внешний шум для неё прекратился.