Часть 23

Слезы иссякли. Она распахнула глаза, ее взгляд метнулся по залу, выхватывая лица: злорадные, осуждающие, равнодушные. Ни в одном из них не было той хищной, холодной удовлетворенности, которую она искала. Хаос нарастал, люди толкались, создавая идеальную ширму для того, кто наблюдал из тени. И вдруг... Карие глаза. Они смотрели прямо на нее из-за колонны. И в их глубине плескалась ледяная, едва уловимая насмешка. Элим Вархис. Помощник инспектора, всегда такой услужливый, такой… незаметный! Встретив ее ошеломленный взгляд, он улыбнулся — широко, откровенно, смакуя ее крах. Это была улыбка палача, любующегося своей работой. — За что? — беззвучно прошептали ее губы. Вархис едва заметно покачал головой, развернулся и пошел к выходу. И тут она увидела. Его ногу. Легкая, едва заметная хромота. Та самая, которую описывал сапожник. Кровь застыла в жилах, превратившись в лед. Все детали, все улики с страшной ясностью сложились в единую картину. Чья-то грубая рука вцепилась в ее локоть, выдергивая из ступора. Мари не сопротивлялась. Весь мир свелся к удаляющейся, хромающей фигуре, которая уносила с собой последнюю призрачную надежду. *** Дверь в небольшую подсобную комнату при зале суда распахнулась, и на пороге замер Дориан Вейс. Его обычно бесстрастное лицо было бледным, в глазах — неприкрытый шок и смятение. Сэм, стоявший у стола мгновенно обернулся на скрип. Взгляд двух мужчин встретился, и Сэм всё понял без слов. По тому, как держался Дориан, по тени вины, лежавшей на его чертах. — Какое наказание? — голос Сэма прозвучал тихо и хрипло. Дориан не смог выдержать его взгляда и опустил глаза. — Казнь. Через три дня. Сэм отшатнулся, словно от физического удара. Силы разом покинули его, и он грузно опустился на стул, став совершенно белым. Его глаза безумно бегали по комнате, не находя точки опоры, а мозг лихорадочно просеивал возможности, лазейки, отчаянные планы. Дориан, выдержав паузу, заговорил с нарочитой, вымученной деловитостью: — Мы... мы подадим на апелляцию. Немедленно. Будем добиваться передачи дела в Нэрнинский суд. Там судья... мой старый знакомый, он... Тут из груди Сэма вырвался короткий, сухой, страшный смешок. Он поднял на Дориана взгляд, в котором не осталось ничего, кроме ледяной, обжигающей ярости. — Дориан, — перебил он его. — Ты так и не понял. Они арестовали её незаконно. Издевались над ней, ломали — и всё это вне всяких процессуальных норм! А сейчас ты предлагаешь оставить её там, в этой яме, ещё на какое-то время, и наивно верить, что твой «знакомый» в Нэрнине вдруг очнётся и всё исправит? — Сэм с силой ударил кулаком по столу. — Ты действительно думаешь, они тебе ответят? Нет! Он резко встал, отбрасывая тень на потрясённого Дориана. — Извини, Дориан. На этот раз мы будем делать по-моему. — Что... что ты намерен делать? — выдавил Вейс. Сэм не ответил. Он замер, нахмурившись, его взгляд ушёл куда-то вглубь себя, в те тёмные закоулки, куда он никогда не позволял заглядывать приличному профессору Икирсону. И в этой внезапной, сосредоточенной тишине было нечто куда более пугающее, чем любая вспышка гнева. *** Вновь темница, вновь запах сырости и плесени. Четыре стены. Каменный гроб. Завтра рассвет. Скоро Нэрнин. И... казнь. Она сидела на грязным матрасе, и слезы хлынули с новой силой — беззвучные, истощающие. Грудь разрывало от бессильной ярости и леденящего душу ужаса. Хотелось исчезнуть, испариться, чтобы не чувствовать, не знать, не ждать... Ее сморил тяжелый, беспокойный сон, но он был недолог. Резкий лязг ключа в замке там, где-то в конце коридора, заставил ее вздрогнуть и сесть на койке. Рассвет? Нет, было еще темно. Шаги... Двое. Но это не были тяжелые, мерные шаги стражников. Один из них — легкий, с едва уловимым пришептыванием... Хромающий. Предчувствие сдавило горло. Она уже знала, кто пришел. В тусклом свете факела в проеме за решеткой появился он. Элим Вархис. Но это был не тот робкий помощник. Его лицо искажала маска высокомерного торжества. — Ну, здравствуй, Маришка, — его голос, пропитанный сладкой ядовитостью, резанул по нервам. — Удивлена? Мари молчала, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Я тоже рад тебя видеть, — он усмехнулся, наслаждаясь ее немым ужасом. — В последний раз. — Почему? — выдохнула она. — Почему? — он притворно задумался. — Спросила бы у своего дядюшки, будь он в сознании. Но не волнуйся, скоро он присоединится к тебе. — Он жив! — девушка подскочила с кровати. — Пока что, — холодно парировал он. — Я дам ему прийти в себя. Дам ему насладиться вестью о казни его любимой племянницы. Узнать, что его родная кровь будет висеть на веревке, как последняя преступница. И вот тогда, когда его сердце разорвется от боли... тогда я прикончу его. Месть должна быть полной. — Не смей трогать его! — ее крик, полный отчаяния, бесследно утонул в каменных стенах. — Тихо, тихо, — он сделал успокаивающий жест, словно усмиряя непослушного щенка. — Твои крики бесполезны. — Зачем... все это? — ее голос дрожал, но она смотрела ему прямо в глаза, впитывая каждое слово, каждую деталь своего смертного приговора. — Ах, да... Ты ведь носишь фамилию отца. Гордая наследница, — его голос стал жестким. — Знаешь как мое настоящее имя? Элим Крайнс. Вархис — фамилия выдуманная. Мир под ногами Мари поплыл. Брат? — Наш общий отец бросил мою мать ради твоей. Мне было два года. Я вырос на ее слезах и на ненависти. Она умерла у меня на глазах, затравленная, сломленная. А твой дядя, твой благородный герцог, был ключевым свидетелем на суде! Он лгал, Мари! Лгал, чтобы избавиться от прошлого своего зятя! Они уничтожили ее, как надоедливое насекомое! Он впился пальцами в прутья решетки, его лицо исказила гримаса чистой ненависти. — Сначала мы хотели убить тебя на стадионе. Но этот Кай помешал. И тогда мы придумали нечто более... изящное. Пусть тебя казнят как убийцу. Пусть твой дядя переживет позор и гибель родной крови. Это куда страшнее простой смерти, согласись? — Второй... это Дорс, — прошептала она, и кусочки пазла с ужасающей ясностью сложились в голове. Тот самый человек, который всегда был рядом. — Браво, сестренка! — он аплодировал, и звук хлопков отдавался в камере, как удары грома. — Да, мой младший брат Дорс. Это он подговорил того идиота Томаса. Это он снял слепок с твоего ключа. Это он подбросил тебе улики. Мы работали в идеальном тандеме. И завтра наша месть свершится. Он повернулся, чтобы уйти, и бросил через плечо: — А теперь, прошу прощения. Меня ждут. Оставляю вас... в двоем. «Нас?» Сердце Мари упало. Из тени, за его спиной, вышел тот, кого она боялась увидеть больше всего. Дорс. Его лицо было искажено той же маниакальной ненавистью, что и у его брата. Прозвучал хриплый, знакомый смех отскакивая от стен эхом. — Нет... — это шепот, вырвавшийся из самой глубины души. Она медленно, шаг за шагом, отходила назад, пока не уперлась спиной к холодному, неподвижному камню, пытаясь в него вжаться, исчезнуть. — Только не это... Элим с наслаждением наблюдал, как бледнеет лицо Мари. Его пальцы медленно вытащили из кармана тяжелый тюремный ключ. Он протянул его Дорсу. — Развлекайся, брат. Ты это заслужил. Ухмылка Дорса, мерзкая и сладострастная, заставила кровь похолодеть в жилах Мари. Каждый инстинкт кричал об опасности. — Нет... — вырвался у нее сдавленный шепот. Вархис, бросив на них последний оценивающий взгляд, направился к выходу. Его шаги эхом отдавались в каменном коридоре. Дорс же, наоборот, приблизился к решетке. Звон ключа, вставляемого в замок, прозвучал слишком громко, заставив мелко затрястись. — Не делай этого! Умоляю! — ее голос дрожал. — Тсс-с-с, Мари-и-ишка, — он протяжно прошипел, поворачивая ключ с отвратительным скрежетом. — Все будет хорошо. Я ведь здесь! Я здесь! Дверь с тяжелым стоном отворилась. Дорс вошел, захлопнул дверь за собой и снова повернул ключ. Руки Мари задрожали. Если раньше хоть какие-то правила, хоть какая-то видимость закона защищали ее от Дорса, то теперь она осталась наедине с хищником в его логове. Он сделал шаг вперед. Его голос, низкий и грубый прорезал гнетущую тишину: — Ну что, Мари-ишка... Теперь-то я могу называть тебя так? Она вжалась в угол, пытаясь стать меньше. Дорс усмехнулся, наблюдая, как по ее лицу разливается животный страх. — Бежать некуда, — констатировал он с наслаждением. — Мы здесь одни. Как я и обещал, твой драгоценный братец нам больше не помеха. Его хриплый смешок снова заставил ее содрогнуться. — Прошу... не надо... — последние искры достоинства пытались разжечь огонь в ее потухших глазах. — Просишь? — он приподнял бровь с удивлением. — Это интересно. О чем еще будешь просить? — Не надо этого, — голос ее окреп, в нем зазвучала горькая решимость. — Вы добились моего смертного приговора. Разве этого мало? — Ма-ло! — он отрезал, и его лицо исказила гримаса болезненной страсти. — Мне твоя смерть была не нужна! Это идея Элима. А я... я забрал бы тебя с собой. Спрятал бы где-нибудь далеко-далеко. И ты была бы только моей. Моей красивой, живой игрушкой. От этих слов, произнесенных с извращенной нежностью, Мари стало физически дурно. В этот миг быстрая смерть на виселице показалась ей милосердным избавлением. Его рука протянулась и коснулась ее щеки. Она резко отдернулась, отвернувшись к стене. Пальцы Дорса впились в ее подбородок и с силой развернули ее лицо к себе. — Теперь ты моя, — прошептал он, наклоняясь так близко, что она чувствовала его запах — смесь пота, дешевого вина и злобы. И вдруг... в сознании, как вспышка молнии, возник образ Икирсона на тренировке: «Против более сильного противника — одно точное движение. Основание ладони в горло». Собрав всю ярость, весь страх, все отчаяние в один комок, она резко дернулась и с силой, которой сама от себя не ожидала, ударила его основанием ладони в кадык. Раздался хриплый, захлебывающийся звук. Дорс отшатнулся, схватившись за горло, его глаза вылезли от неожиданности и боли. Мари рванулась к нему, сунула руку в карман, нащупала холодный металл ключа и, вырвав его, бросилась к решетке. Пальцы дрожали, скользили. Ключ никак не попадал в замочную скважину. Не успела. Чудовищный удар в спину швырнул ее на каменный пол. Воздух вырвался из легких с болезненным хрипом. Дорс навалился на нее всей тяжестью, пригвоздив к полу. Его ладонь грубо сжала ее челюсть, заставляя замолчать. Потом его губы, жесткие и влажные, впились в ее рот в мерзкой пародии на поцелуй. Она вырывалась, билась, царапалась, пыталась укусить — все было бесполезно. Его руки, сильные и жестокие, сдирали с нее платье. Звучал треск рвущейся ткани. Он оторвался от ее губ, его дыхание было горячим и прерывистым — НЕТ! — ее крик, полный абсолютного, животного ужаса, разбился о равнодушные камни. — Это то самое платье... с бала... — просипел он, срывая с нее лоскутья бархата. — Я видел тебя в нем... такой недоступной... вся для него. Но не он, слышишь, никто другой не получит тебя первой! Его губы обожгли кожу на ее шее, оставляя багровые следы. Она чувствовала, как ее воля, ее дух разрывают на части. — Такая сла-адкая, Маришка! — его голос хрипел от вожделения. Он пригвоздил ее к полу, его рука грубо сжала ее бедро, а голова склонилась к обнаженной груди. Мир поплыл, сознание готово было отключиться... И вдруг чья-то железная хватка отшвырнула Дорса от нее, как надоедливого пса. Над ней возникла знакомая фигура — тот самый стражник с добрыми глазами. Его лицо сейчас было искажено не жалостью, а холодной, профессиональной яростью. Мари, рыдая, судорожно подтянула к себе клочья разорванного платья, пытаясь прикрыть наготу, и отползла в угол, свернувшись калачиком. — Время вышло, — голос стражника прозвучал с холодной яростью. Дорс, потирая ушибленную руку, поднялся с пола. Его лицо побагровело от бешенства. — Убирайся к черту! Назови цену, я заплачу! Просто уйди! — Я сказал — ВРЕМЯ ВЫШЛО! — стражник выхватил меч из ножен. Сталь зловеще блеснула в тусклом свете. Дорс заскрипел зубами, его взгляд на секунду встретился с полным ненависти взглядом Мари. Мгновения тишины прервались порывом отчаянной ярости Дорса. Он с силой ударил кулаком о стену. — Черт с тобой! – отдышавшись произнес он, - Все равно ты сдохнешь, а я останусь последним, кто к тебе прикоснулся! Резко развернувшись, он вышел, с силой хлопнув дверью. Эхо его шагов медленно затихло в коридоре, оставив после себя гнетущую, звенящую тишину, разорванную лишь прерывистыми, захлебывающимися всхлипами Мари. Истерика выворачивала Мари наизнанку. Слезы текли ручьями, смешиваясь с грязью на щеках. Она рыдала, свернувшись в защитный клубок в углу камеры, и каждый вздох обжигал горло. Усталость, отчаяние, унижение — все слилось в один сплошной клубок боли, от которого не было спасения. Стражник постоял молча, наблюдая за ее горем, и тихо вышел, щелкнув замком. Она не знала, сколько времени провела в этом оцепенении. Когда он вернулся и снова открыл дверь, она инстинктивно вжалась в стену, сердце заколотилось в предчувствии новой угрозы. Но он лишь осторожно положил на пол рядом с ней маленький сверток. — Пирожное, — тихо сказал он, отходя к решетке и опускаясь на корточки, чтобы казаться менее опасным. — Не знал, какое ты любишь, выбрал на свой вкус. Новая волна слёз подступила к глазам, но на этот раз в них была не только боль, но и капля недоумения. Она медленно выпрямилась, всё ещё обнимая колени дрожащими руками, пытаясь инстинктивно прикрыть лохмотья платья, стыдясь своего вида. Мужчина снял с себя не мундир — символ системы, которая её сломала. Вместо этого его пальцы расстегнули пряжку на толстом, тёплом камзоле из грубой шерсти, который он носил под униформой. Он был простым, без знаков отличий, тёмного, немаркого цвета. Мари замерла, в мгновение ощутив острый страх. Стражник снял камзол и терпеливо ждал, держа его в руках, давая ей время осознать его действия. Он бережно, не делая резких движений, накинул камзол на её плечи. Ткань была тяжёлой и грубой, но невероятно тёплой от тела, пахла дымом и кожей — простыми, земными запахами, так непохожими на смрад тюрьмы. Он был огромен на ней, полностью скрывая изрезанное платье, и его вес, как якорь, немного успокаивал её дрожь. — Я люблю ванильное, — прошептала она охрипшим голосом, когда бородатый мужчина отошел. — С шоколадной глазурью... — Вот это да, — он мягко улыбнулся. — Похоже, сегодня твой счастливый день. Я как раз купил ванильное с шоколадом. Можешь проверить. Она недоверчиво потянулась к свертку. Внутри и правда лежало пирожное, точь-в-точь как она любила. Но комок в горле не позволял даже думать о еде. Она отложила его и посмотрела на стражника. — Как вас зовут? — Рейн. — А я Мари. — Очень приятно, Мари. У тебя... красивый голос. Его приятно слушать, — он снова улыбнулся, но, заметив ее напряженный взгляд, поспешил добавить: — Не бойся. Я не причиню тебе зла. — Он демонстративно отодвинулся еще чуть дальше. Некоторое время они молчали. Тишину нарушил Рейн. — Тебя здесь сильно обижали. Видно, ты кому-то серьезно перешла дорогу. — Я всего лишь хотела учиться, — горько усмехнулась она. — Мм... — Я мечтала стать детективом. Но... вы правы. Я просто оказалась не в том месте и не в то время. — Это про того парня? — в его голосе прозвучало сочувствие. При воспоминании о Дорсе ее снова бросило в дрожь. — Нет. Помощник следователя. Элим. — Да? — Рейн нахмурился. — Он... мстил мне. За свою мать. А я стала разменной монетой. — Голос ее снова задрожал. — Я бы... я бы смирилась, если бы была уверена, что дядю после моей смерти не тронут. Он задумчиво помолчал. — Не думай о них сейчас. Подумай лучше о пирожном, — он сделал движение, чтобы подняться. — Рейн, подождите, — она произнесла это почти инстинктивно. Он вопросительно посмотрел на нее. — Не уходите... — в ее голосе снова зазвучала мольба. — Не оставляйте меня одну. Он оглянулся на дверь, пожал плечами. — Ладно. До смены еще есть время, а ты у нас тут единственная заключенная. Составлю компанию. Он снова устроился у решетки и начал говорить. О простых вещах. О погоде, о жизни в городе, о смешных случаях на службе. Рейн рассказывал о своей семье. Его дома ждут трое дочерей. Старшая из них похожа на Мари. Он старался заполнить тишину, отвлечь ее от мрачных мыслей. Она изредка вставляла короткие реплики, и постепенно дрожь в ее руках утихла. Пирожное она все-таки съела, крошечными кусочками, словно это была не еда, а символ той малой человечности, что еще оставалась в этом аду. Усталость окончательно сломила ее, и она уснула, сидя в углу, под мерный, успокаивающий голос Рейна. *** Икирсон спешился на краю леса. Первые лучи солнца золотили верхушки деревьев. Сухие ветки хрустели под ногами. Мужчина огляделся. Вокруг стояла тишина. Он потянул за поводья лошадь, набитую вещами и направил ее в глубь леса. Теперь оставалось только ждать. Сердце бешено колотилось в груди. «Держись, Мари, — мысленно повторял он. — Я близко. Я не дам тебя забрать». *** Резкий, оглушительный лязг кандалов вырвал Мари из тяжёлого, беспокойного забытья. В камеру, не спрашивая, вошли четверо стражников. Их лица были каменными масками. Один, не глядя ей в глаза, грубо схватил её за руку и с глухим щелчком защелкнул холодные, отполированные до блеска кандалы. Рейна, того единственного, кто проявлял к ней каплю человечности, среди них не было. Последнее утро её жизни было холодным и промозглым, пропитанным запахом мокрого камня и страха. Таким оно и должно было запомниться. Её грубо вытолкнули во двор, где серое, низкое небо давило на плечи, и втолкнули в тюремную повозку — убогую деревянную коробку с крошечным решётчатым окошком. Стражники молча заняли места, и карета с глухим стуком колёс тронулась в свой последний путь. Мир плыл за решетками маленького окна, как в дурном, кошмарном сне. Утренняя тишина, прерываемая лишь монотонным скрипом колёс и редким ржанием лошадей, давила на уши, на душу, на разум. Где-то там, за стенами, в тёплых домах, люди ещё спали, обнимали своих детей, строили планы на день. А её, живую, мыслящую, чувствующую, везли на узаконенное убийство. Она смотрела на свои руки — грязные, исхудавшие, с синяками и ссадинами от кандалов. Так, в грязи и одиночестве, и должна была закончиться её жизнь. Опозоренной. Забытой. Повозка болезненно подпрыгнула на ухабе, и в памяти, словно укол, всплыл тот самый танец с Икирсоном. Твёрдая опора его рук, его тёплый, уверенный взгляд, полный безграничного обожания и гордости... Сапфир на её пальце, поймав единственный лучик света, пробившийся сквозь решётку, тускло блеснул, словно последнее прощание. Сэм... Макс... Дядя... Горькие, бессильные слёзы снова потекли по её щекам, оставляя полосы на грязной коже. Она никогда не станет детективом, о котором мечтала. Не наденет белое платье и не произнесёт клятву верности. Не увидит, как выздоравливает дядя, не услышит его смех. Всё украдено. Всё кончено. Внезапно повозку резко дёрнуло, отшвырнув её к противоположной стенке. Звенящую тишину утра разорвали дикие крики, оглушительный скрежет металла о металл, яростный топот копыт и приглушённые удары. Мари вжалась в грязный угол, сердце замерло в груди, отказываясь биться. Что происходит? Нападение? Она, обезумев от страха, подползла к окошку, но увидела лишь мелькающие тени, убегающих в панике лошадей конвоя и тёмные фигуры стражников. Так же внезапно, как и начались, крики стихли. Воцарилась зловещая, давящая тишина, куда более страшная, чем предсмертный шум. Кто-то шёл к повозке. Тяжёлые, уверенные, неспешные шаги. Она сжалась в комок, пытаясь стать невидимой. Раздался первый удар по замку — оглушительный, металлический, заставивший её вздрогнуть всем телом. Мари зажмурилась, уткнувшись лицом в колени, пытаясь спрятаться от реальности. Второй удар, более сильный. Сердце заколотилось в паническом ритме, крича о спасении, в которое она уже не верила. Неужели он? Тот, кто хотел сделать её своей игрушкой, решил доделать начатое и забрать её из-под носа у палача? Третий удар... Мари вскрикнула, прижав ладони к лицу. Нет! Если они всё же решат увезти её, то унесут лишь бездыханное тело! Больше она не дастся им ни на что! Пусть сломает их планы, пусть своей смертью сейчас, но она вырвется из их рук! Дверь с душераздирающим скрежетом отворилась. Поток слепящего серого света хлынул внутрь, озарив её жалкую фигурку. Мари закричала, забиваясь в угол ещё сильнее, отчаянно пытаясь защититься. — Нет! Не трогайте меня! Не смейте! Но некто в мгновение оказался рядом, опустившись на колени перед ней. Мари задергалась, рыдая, отбиваясь слабыми руками. — Тс-с-с! Тише, тише... Это я! Это я, Мариш! — прозвучал над самым её ухом голос. Тот самый голос. Голос, который она боялась навсегда забыть. Он бережно, но твёрдо взял её за плечи и повернул к себе. В полумраке повозки, озарённая скудным светом сзади, стояла его фигура. Искажённое болью и яростью, но самое родное лицо. Сэм.