Часть 10.1. Бал Грейнджер

      Малфой Мэнор, обычно окутанный аурой старинной, почти хищной элегантности, в этот вечер преобразился до неузнаваемости. Неузнаваемости – но не без узнаваемых черт. Гермиона Грейнджер, не просто организатор, но и живое сердце этого благотворительного бала, мастерски сплела аристократическую готичность поместья с глубокой, символичной палитрой. Не без помощи Нарциссы, конечно.       Высокие потолки Большого зала были задрапированы в тяжелые, струящиеся ткани болотно-зеленого и серо-оливкового оттенков, создавая ощущение погружения в мистический, зачарованный лес. Золотые канделябры, обычно освещавшие гобелены с древними родами, теперь отбрасывали мягкий свет на композиции из темных, почти черных роз, перемежающихся с редкими, дерзкими амарантовыми акцентами – кроваво-красными лилиями и хризантемами, которые казались не столько цветами, сколько застывшими каплями эмоций. Кое-где, словно по волшебству, в воздухе парили светящиеся болотные огоньки, отбрасывая призрачные блики на полированный пол, отражающий сотни мерцающих свечей. Красные элементы были не кричащими, а скорее намекающими, словно тонкие вены жизни, проступающие сквозь темную, плодородную почву.       Гости, одетые в строгом соответствии с дресс-кодом, заполняли зал. Шелковые и бархатные платья цвета черного оникса, глубокого бургунди, туманного серовато-зеленого, сияющего изумруда и нежной слоновой кости смешивались в единую, элегантную мозаику, создавая атмосферу сдержанного величия и глубокого уважения к цели вечера. Музыка, чуть приглушенная, плыла над залом – меланхоличные аккорды виолончели и арфы, иногда прерываемые мягкими джазовыми ритмами, выбранными лично Гермионой.       Зал затих, когда она появилась на верхней ступени главной лестницы. Воздух вокруг неё словно сгустился, и все взгляды приковались к Гермионе. Она была воплощением мощи и хрупкости, вызова и исцеления. Её платье, белоснежное бальное, с пышной юбкой, по которой, казалось, стекали капли алой крови, было не просто нарядом, а манифестом. Верх, корсетный и плотно облегающий, был расшит тысячами крошечных рубиновых бисерин, которые создавали эффект, будто по белоснежной ткани стекает и застывает багровый узор. Эти кровавые «потоки» текли вниз, постепенно редея и исчезая на чистой белизне подола. Это было платье, символизирующее невинность, обагренную страданием, но не сломленную, а, напротив, ставшую еще более сильной. Красный цвет здесь был не символом жертвы, но знаком выжившей, отвоевавшей свое право на чистоту. Ееёруки были облачены в длинные алые перчатки, словно обагренные в той же борьбе, а лицо скрывала, или, быть может, возвещала, алая фата, расшитая по краю такими же рубиновыми каплями. Лишь ее губы, накрашенные в тон платью, были видны из-под вуали, а взгляд был ясным, но в глубине его читалась закаленная сталью мудрость. Это был образ, который заставлял говорить о себе, образ, полный боли и триумфа.       Первой к ней шагнула Нарцисса Малфой, величественная в своем платье цвета темного изумруда, оттеняющем ее светлую кожу. Её глаза были полны тепла и нежности, когда она приблизилась. Нарцисса взяла Гермиону за руки, нежно поглаживая алые перчатки.       — Гермиона, дитя мое…– прошептала она, и ее голос дрогнул. — Ты невероятна. Моя дорогая, ты – истинное воплощение силы.  Её объятие было глубоким, материнским, и на мгновение Гермионе показалось, что она услышала безмолвный шепот, зовущий к родству. Она чуть склонила голову, позволяя почти материнской ласке коснуться себя.       Затем выступил Люциус, выглядевший почти растроганным в своем черном бархатном сюртуке. Он слегка склонил голову, что для него было редчайшим жестом глубокого уважения.       — Мисс Грейнджер…Гермиона, – произнес он ровным, но мягким голосом. – Твоя стойкость – истинный маяк для всех нас. И твоё… решение в этот вечер, оно… красноречивее любых слов.        Он кивнул на ее платье, в его глазах блеснуло понимание и нескрываемое восхищение.       Драко приблизился последним, его взгляд был смесью гордости и обожания, а в глазах плясали невысказанные слова, обещающие и поддержку, и нечто большее. Он был безупречен в своем идеально сшитом костюме цвета черного дерева, ткань которого струилась при каждом его движении. Его глаза, серые, как зимнее небо, были прикованы к Гермионе, охватывая каждый мерцающий рубиновый бисер на ее платье, каждую складку алой вуали.       — Гермиона, – сказал он, его голос был низким, почти хриплым, пропитанным глубоким, почти благоговейным чувством. – Ты… великолепна. Просто… невероятна. Он протянул руку, и его пальцы легко, но уверенно коснулись ее алой перчатки, задерживаясь на мгновение дольше, чем того требовал этикет, словно пытаясь передать всю глубину своих переживаний. В этом коротком касании, в их встретившихся взглядах, была целая история, прочитанная без слов: от школьной вражды до совместной борьбы, от победы в суде до прорвавшейся сквозь года старой, почти болезненной, но теперь уже не скрываемой любви. На его губах появилась легкая, почти неуловимая улыбка, полная тепла, искренняя и свободная. Он мягко взял ее под локоть, его прикосновение было бережным, но решительным, предлагая пройтись по залу.       Гарри Поттер, стоявший чуть поодаль, с некоторой отстраненностью наблюдал за этой картиной. Он видел, как Гермиона расцветает под заботой Малфоев, и чувство гордости за Гермиону смешивалось с непривычным наблюдением за тем, как Малфои окутывают ее такой неприкрытой заботой.       Гарри, наконец, оторвался от зрелища Малфоев и направился к небольшой, но заметной группе, состоящей из Тео Нотта, Блейза Забини и Пэнси Паркинсон. Они стояли чуть в стороне от основного потока гостей, опершись на одну из колонн, их глаза, словно магнитом, были притянуты к Гермионе, следя за каждым ее движением с нескрываемым удовлетворением. Тео, как всегда, был воплощением невозмутимости в своем безупречном черном костюме, но уголки его губ чуть дрогнули, а в глубоком взгляде читалось нескрываемое торжество. Блейз, элегантный в своем шелковом сюртуке цвета бургунди, свободно опершись на колонну, покачивал бокалом с огневиски, его улыбка была легкой, но искренней. А Пэнси, в платье цвета слоновой кости, выглядела непривычно мягкой, ее обычно острые черты лица были смягчены искренним чувством и легким румянцем от выпитого шампанского.       — Поттер, – кивнул Тео, его голос был сухим, но приветливым, в нем слышались нотки легкой иронии. Гарри широко улыбнулся, и в его глазах вспыхнули привычные озорные искорки.       — Нотт, Забини, Паркинсон. Рад видеть хоть кого-то, кому от меня ничего не нужно, кроме, может быть, хорошей компании, – со смешком произнёс он, дружески обнимаясь с Тео и Блейзом, похлопывая их по спинам. К Пэнси он склонился, легко, почти небрежно чмокнув ее в щеку, что заставило ее покраснеть еще сильнее и чуть отшатнуться, но не без удовольствия. Ее глаза весело блеснули. Блейз усмехнулся, наблюдая за этим.       — Не боишься, что на губах останется тонна пудры, Поттер?       — Заткнись, Блейзи, – огрызнулась Пэнси, но беззлобно, скорее с привычной, но теперь уже ласковой дерзостью.                    Тео, едва слышно, прошептал ему на ухо, прикрыв рот ладонью:— Кажется, у нас тут образовывается новая парочка слизерин-гриффиндора, Блейз. Или, по крайней мере, очень теплая дружба, которая скоро перерастет в нечто большее. Они уже флиртуют в открытую.       Пэнси, всегда резкая и язвительная, в этот момент выглядела слегка смущенной, но глаза ее светились искренним счастьем. Она перевела взгляд на Гермиону, которая, под руку с Драко, плавно перемещалась по залу, обмениваясь репликами с высокопоставленными министерскими чиновниками. Люциус, стоявший рядом, словно тень, бдительно следил за каждым, кто осмеливался приблизиться к «их» Гермионе, одаривая «министерских идиотов» (как мысленно прозвала их Пэнси) немигающим, чуть презрительным взглядом.       — Герм заслуживает справедливости, – тихо сказала Пэнси, почти про себя, но так, что все трое услышали. – И того, чтобы её голос был услышан. Мы просто помогли ей напомнить об этом миру.       Решив, что слизеринцам не помешают напитки, Гарри направился к барной стойке, скользнув взглядом по танцующим парам.       В этот вечер, когда Гермиона Грейнджер стояла в центре зала, одетая в свой багровый триумф, старые границы казались невероятно тонкими, почти прозрачными. В воздухе витало ощущение перемен, надежды и искупления. Музыка вновь заиграла, приглашая к танцу, и Драко мягко повел Гермиону по залу, представляя ее знатным гостям. Она уже не просто стояла, окруженная Малфоями, принимая слова поддержки и восхищения. Теперь она двигалась, излучая уверенность, ее алая вуаль струилась за ней, словно знамя. Она наконец снова чувствовала не боль, а силу; не стыд, а достоинство. Её платье, словно написанное кровью и надеждой, шептало истории о борьбе и о том, что даже после самых темных ночей всегда наступает рассвет. Бал для фонда «Помощь жертвам домашнего насилия» был не просто мероприятием, это был акт исцеления, маяк, зажженный Гермионой Грейнджер в Малфой Мэноре, освещающий путь для тех, кто ищет справедливости и мира.       Драко, с плохо скрываемым обожанием в глазах, продолжал вести Гермиону по залу, останавливаясь почти каждые два метра. Его пальцы, чуть поглаживая алую перчатку на ее руке, крепко держали ее за локоть. Они двигались неспешно, как хозяева, приветствуя гостей, и на лице Гермионы читалось счастье. Нарцисса и Люциус следовали чуть позади, их взгляды были прикованы к Гермионе, словно они не сводили глаз с самой ценной драгоценности. Люциус, казалось, вырос на несколько дюймов, когда Гермиона с достоинством отвечала на вопросы чопорных министерских чиновников, а Нарцисса тихо шептала ей слова поддержки, когда какой-нибудь особенно навязчивый журналист пытался задать неуместный вопрос.       Гарри наблюдал за этим с легкой улыбкой. Он видел, как Гермиона, наконец, позволяет себе принять поддержку, которую так долго отвергала. Его взгляд скользнул к Тео, Блейзу и Пэнси, которые все еще стояли у колонны. Они выглядели... как-то иначе. Более свободными, что ли. Он видел легкую вспышку смущения на лице Пэнси, слышал её неожиданно мягкий смех, и поймал себя на мысли, что эта девушка оказалась гораздо сложнее и интереснее, чем он когда-либо мог себе представить. Её остроумие, которое раньше казалось лишь колкостью, теперь звучало как щит, за которым пряталась многогранная, экстравагантная личность. Поттер понимал, что привычная резкость девушки была скорее способом защиты, и теперь, когда она позволила себе быть собой, проступали новые грани, гораздо более привлекательные.       — Два огневиски и бокал красного полусухого, пожалуйста, – заказал он, подзывая бармена. – И один, ммм, грейпфрутовый сок. Для меня. Бармен кивнул, ловко управляясь с бутылками. Гарри, задумавшись о том, как бы подшутить над Блейзом за шпильку в адрес Пэнси о пудре, уже собирался забрать поднос с бокалами. Он повернулся, чтобы вернуться к друзьям, и в этот момент прямо перед ним возникла Джинни Уизли. Она стояла, скрестив руки на груди, в платье цвета жженого апельсина, которое, казалось, диссонировало с общей приглушенной палитрой бала. Как её пропустили сюда? На лице его бывшей возлюбленной играла едкая, почти болезненная       усмешка.       — Гарри, подрабатываешь у своих новых друзей официантом? – голос был низким и ядовитым, пронзающим шум зала. – Не думала, что тебе так мало платят на такой важной должности. Гарри замер, поднос с напитками чуть дрогнул в его руках.       — Джинни? – только и смог произнести он, чувствуя, как в груди поднимается волна недоумения и разочарования.       Она сделала шаг ближе, и в ее глазах горел холодный огонь обиды. — Забавно наблюдать за этим цирком. Предали моего брата и спелись со змеями. Так мило, не правда ли? – в ее тоне сквозила такая неприкрытая горечь и осуждение, что Гарри почувствовал, как мир вокруг них сужается до этого маленького, отравленного пространства у барной стойки. Все тепло и свет, которые он только что ощущал, наблюдав за Гермионой и смеясь с Тео, Блейзом и Пэнси, вдруг померкли перед её обвиняющим взглядом.       Поттер ощутил, как напряглись все мышцы. Он с трудом удержал бокалы, чтобы они не зазвенели. Удар ее слов был неожиданно силен, отрезвляющий, как пощечина.              — Что ты здесь делаешь? – его голос был глухим, почти не узнаваемым, лишенным той легкости, с которой он только что шутил со слизеринцами. Он не мог понять, почему она пришла, почему решила отравить этот вечер.       Джинни лишь презрительно фыркнула, скользнув взглядом по его рукам, по подносу с напитками, словно это подтверждало каждое ее слово.       — Пришла посмотреть на то, как моя бывшая подруга купается в лучах славы вместе со своим старым любовником, ради которого она разрушила свою семью, а заодно и мою, – каждое слово она цедила сквозь зубы, словно глоток яда, предназначенный не только для Гермионы, но и для Гарри. В ее глазах плясали нездоровый блеск и глубокая, въевшаяся обида.       Гарри почувствовал, как в нем закипает гнев, но он заставил себя оставаться спокойным. Эти обвинения были настолько несправедливыми, настолько извращенными, что его передернуло. Старый любовник? Разрушила семью? Она перевернула все с ног на голову.       — Джинни, она не виновата в том, что Рон… – Гарри сделал паузу, сжимая челюсти. Нельзя было смягчать. – Он оказался ужасным человеком. Она была его жертвой! Это Рон, твой брат, мой друг, сломал их семью своим насилием, а не Гермиона, и уж тем более не Драко! Ты не можешь обвинять её в этом. Он сидит в Азкабане, Джинни, и это его вина, а не чья-либо ещё.       Уизли не пошатнулась. Наоборот, ее лицо исказила гримаса такой ярости, что он почти не узнал в ней прежнюю свою веселую и отважную девушку, свою бывшую девушку, которая предпочла карьеру ловца семейной жизни с ним.        — Жертвой? – ее голос сорвался на визг, полный надрыва и горечи. – Жертвой?! Она – хладнокровная манипуляторша! Она годами плела интриги, чтобы заполучить Малфоя, а Рон… Рон просто попался под горячую руку! Он был доведен до отчаяния, Гарри! Ты думаешь, он просто так поднял на нее руку? Он любил ее! А она, видишь ли, притворялась несчастной, чтобы очернить его, чтобы его посадили! И ее дражайший Драко, этот слизеринский ублюдок, только и ждал момента, чтобы ее подцепить!       Гарри покачал головой, чувствуя, как его терпение истончается. Она не просто не верила – она активно искажала реальность.       — Джинни, ты слышишь себя? Он поднял на нее руку не «под горячую руку», а систематически, издеваясь над ней! Мы видели доказательства, Джинни! Мы видели ее синяки! Ее слезы! Или ты думаешь, это все было частью ее «интриг», чтобы… что? Выглядеть ужасно и отправить в Азкабан твоего брата? Какого же монстра ты в ней видишь? А Малфой… Малфой просто сделал свою работу, и сделал ее блестяще, потому что ему было не все равно на то, что происходило с Гермионой. В отличие от тех, кто должен был быть рядом.       Ее губы скривились.       — Не все равно? Ты серьезно? Этот Малфой, который всю жизнь издевался над нами, теперь ее спаситель? И ты ему веришь? Ты, Гарри Поттер, спаситель магического мира, поклоняешься ему и его семейке? Рон – твой лучший друг, а ты стоишь тут и защищаешь… этих!       Парень опустил поднос на барную стойку с глухим стуком, стараясь сохранить остатки хладнокровия. Его голос стал жестким.       — Рон был моим другом, Джинни. Но друг не тот, кто бьет женщину. Друг не тот, кто доводит человека до такого состояния, что ему приходится прятаться и бояться в собственном доме. Друг не тот, кто виновен в том, что его дочь рождается мертвой в утробе своей матери, его жены. И моя дружба с ним закончилась в тот момент, когда я увидел, что он сделал с Гермионой. А Малфои… они проявили к ней больше человечности, больше заботы и уважения за последние месяцы, чем кто-либо из твоей семьи, включая тебя. Ты здесь видишь цирк, а я вижу человека, который пережил ад и теперь пытается помочь другим. И я горжусь ею.       Джинни отшатнулась, словно от удара, ее глаза расширились от боли и ярости.       — Моей семьи? Ты смеешь говорить о моей семье?! Ты стал таким же, Гарри! Таким же слепым и бездушным! Ты забыл, кто ты, забыл, откуда ты! Ты стоишь здесь с этими… змеями, которые всегда хотели нас уничтожить! Ты… ты предатель!       Гарри почувствовал, как что-то внутри него окончательно ломается. Эта ярость, это непринятие, эта слепая вера в то, что мир вращается вокруг ее семьи, игнорируя чужую боль… это было слишком.       — Может быть, – тихо, но твердо произнес он, глядя ей прямо в глаза. – Может быть, это ты забыла, кто ты, Джинни. И что такое настоящая справедливость. Мне не нужны твои обвинения. Я пришел поддержать Гермиону. И я буду стоять за нее, несмотря ни на что.       Гарри, отвернувшись от Джинни, почувствовал, как спина напрягается в ожидании удара. Слово «предатель» эхом отзывалось в ушах, но он заставил себя игнорировать этот голос. В этот момент он нес не чёртов поднос с напитками, а хрупкий мир, созданный Гермионой, и он не позволит Джинни разрушить его.       Гарри сделал всего пару шагов, когда трое слизеринцев практически окружили его, их движения были быстрыми и точными. Тео и Блейз встали по бокам, словно живой щит, а Пэнси — её лицо исказилось от негодования — заняла позицию между Гарри и Джинни. Её взгляд, острый, такой же острый как её длинные ноготки, был прикован к Уизли.       — Что она здесь забыла? — голос Пэнси был тверд, пронзительно холоден, без тени той мягкости, что была на ее лице еще минуту назад. Она даже не дала Поттеру перевести дыхание, не отвлеклась на него, всё её внимание было сосредоточено на незваной гостье.       Гарри тяжело вздохнул, стараясь выглядеть как можно более невозмутимо.       — Она не в себе, – пробормотал он, опуская напитки на ближайший свободный столик. Его взгляд скользнул по бледным лицам друзей. – Кажется, она пришла… ну, ты сама слышала.       Тео Нотт, не сказав ни слова, лишь обменялся быстрым, понимающим взглядом с Блейзом. Затем его лицо приобрело то выражение ледяной решимости, которое Гарри хорошо помнил по их школьным годам, когда Тео был готов защищать своих. Он резко развернулся, направившись в сторону Малфоев, которые все еще стояли неподалеку от Гермионы, окруженные важными персонами.       — Я сообщу Люциусу и вызову охрану, — произнес Тео, и его голос, хоть и не был громким, прозвучал с такой безоговорочной властью, что даже шум зала, казалось, стих на мгновение.       Уизли, увидев приближающихся слизеринцев и услышав угрозу Тео, сначала напряглась, словно загнанная в угол лань, но затем ее глаза вспыхнули с новой силой. Она вскинула подбородок, ее взгляд метнулся от Пэнси к Гарри, а затем к удаляющемуся Тео. В ее глазах не было ни страха, ни сожаления, лишь глубокая, почти фанатичная убежденность в своей правоте.       — Вызовет охрану? – ее голос снова стал едким. – Да, конечно. Вы же теперь хозяева, не так ли? Что ж, наслаждайтесь своим грязным балом! Но знайте, Гарри, Гермиона… все это закончится для вас плохо. Вы еще пожалеете!       Блейз Забини шагнул вперед, его обычно расслабленное лицо стало серьезным.       — Рыжая, я бы посоветовал тебе уйти по-хорошему, пока не стало совсем нехорошо. Не позорь себя еще больше.       Пэнси, скрестив руки на груди, лишь презрительно изогнула бровь.       — Иди домой, Джиневра. Твоей семье не нужна еще одна причина для разочарования.       Джинни бросила на них всех, особенно на Гарри, полный ненависти взгляд, в котором смешались боль и унижение. Казалось, она хотела бы наброситься, но что-то в непоколебимой стене, которую образовали слизеринцы, и в решимости Гарри, заставило ее колебаться. Она еще раз окинула зал взглядом, который задержался на смеющейся Гермионе, а затем резко развернулась и, не сказав больше ни слова, растворилась в толпе, направляясь к выходу, ее апельсиновое платье мелькало среди темных нарядов гостей, словно раненая птица.       Гарри выдохнул, чувствуя, как напряжение медленно отпускает его. Он поднял взгляд на Пэнси и Блейза. — Спасибо, – произнес он, его голос был чуть хриплым. – Вы не обязаны были…       — Это наша подруга, Поттер, – отрезала Пэнси, но ее тон был уже мягче. – Мы всегда будем за нее. И за тебя, если ты стоишь рядом. Блейз лишь кивнул, его улыбка вернулась, хотя и была немного натянутой. Он потрепал Гарри по плечу.       — И кто бы мог подумать, что мы когда-нибудь будем защищать Золотого мальчика от его бывшей подружки? Мир, и правда, сошел с ума.       Тео вернулся, его лицо было серьезным, и он бросил взгляд через плечо на то место у бара, где только что стояла Джинни.       — Люциус уже послал кого-то. Она не успеет и до порога дойти, как ее тактично проводят прочь, — сообщил он. Затем его взгляд, словно рентген, пронзил Гарри. — И он, кажется, хочет с тобой поговорить, Поттер. Насчет… инцидента.       Гарри кивнул. Он знал, что этот вечер еще не закончился, но, глядя на Гермиону, которая теперь танцевала с Драко, светящаяся словно звезда, он чувствовал, что все не зря. Слизеринцы, кажется, тоже это понимали.       — Ты же со мной? — спросил Гарри, видя, как Тео смотрит на него. Нотт кивнул. Блейз и Пэнси переглянулись, их лица были напряжены.       — Вы оставайтесь здесь, — сказал Тео, его голос был низким и властным. — Присмотрите за залом. И за Гермионой, насколько это возможно. Нарцисса прикроет наше отсутствие.       Именно в этот момент, музыка закончилась, Гермиона отвела глаза от Драко, и её взгляд замер. Она увидела её. Джинни Уизли, ее платье цвета жженого апельсина, нарушающего строгий дресс-код мероприятия, казалось, горело в приглушенном свете Мэнора. Две рослые фигуры охранников, облаченные в темно-зеленые униформы Малфоев, сопровождали ее, их руки были сложены на груди, а лица оставались бесстрастными. Джинни не сопротивлялась физически, но её подбородок был высоко поднят, а глаза метали молнии, полные неприкрытой ярости и унижения. Она оглянулась, и на мгновение их взгляды встретились – Гермиона в своем алом триумфе, Джинни в своем оранжевом гневе, ведомая прочь.       Лицо Гермионы, мгновение назад выражавшее искреннее счастье, на долю секунды исказилось. Это был не страх, не обида, а скорее глубокая, пронзительная боль от осознания непоправимости разрыва. Это была Джинни, её подруга, та, с кем они делили детские секреты и пережили послевоенный год в Хогвартсе. Её подруга, которая выбрала себя и уехала из страны на несколько лет, изредка посылая письма и открытки по праздникам. Тогда Гермиона приняла её выбор.        А теперь Джинни уводили из дома Малфоев, как нежелательную гостью, и в ее глазах горела такая ненависть, что Гермиона почувствовала, как что-то внутри неё сжимается. Ненависть была не только к Малфоям, но и к ней самой, к Гермионе, к ее выбору, к ее жизни. Это было не просто неприятие ситуации, это было отторжение ее, Гермионы, как человека.       Драко почувствовал, как Гермиона чуть заметно вздрогнула. Его взгляд мгновенно проследил за ее взглядом, и он увидел Джинни, исчезающую за дверью. В его глазах вспыхнул холодный гнев, но он подавил его, сконцентрировавшись на Гермионе. Он крепче сжал ее руку, мягко, но настойчиво подтягивая ее к себе, словно своим телом желая защитить ее от любого последнего, отравленного взгляда. Его большой палец нежно погладил тыльную сторону ее ладони, облаченной в алую перчатку, предлагая безмолвное утешение.       — Не позволяй этому омрачить твой вечер, — тихо прошептал он, склонившись к ее уху, его голос был теплым и успокаивающим. — Она не стоит твоих мыслей, Гермиона. Ничего из того, что она говорит, не имеет значения. Ты сильна. Ты здесь, и это главное.        Драко провел свою спутницу к матери, которая стояла в окружении гостей, ее величественное изумрудное платье мерцало в свете канделябров. Нарцисса мгновенно уловила легкую напряженность в лице Гермионы и, чуть кивнув Драко, мягко обняла ее, принимая в свои надежные руки. Она начала что-то тихо шептать Гермионе, отвлекая ее внимание от недавнего инцидента и умело общаясь с гостями, прикрывая этим отсутствие остальных мужчин.       Сам Драко, убедившись, что Гермиона в безопасности под присмотром матери, подошел ко второму выходу из зала, ожидая Тео и Гарри, с мрачным и сосредоточенным выражением лица.        Люциус Малфой, высокий и внушительный даже в момент сдержанной ярости, жестом пригласил троих мужчин в небольшой, но богато убранный кабинет, примыкающий к Большому залу. Дверь за ними бесшумно закрылась, отрезав звуки музыки и голосов, окутав их в бархатную тишину. В воздухе витал легкий аромат старой кожи и драгоценного дерева, а огонь в камине отбрасывал танцующие тени на книжные полки.       Люциус повернулся к сыну, Тео и Гарри, его обычно спокойное лицо было мрачным, а глаза, серые и острые, казались выкованными из стали.       — Драко, Нотт, Поттер, — начал он, и в его голосе звенели нотки холодной ярости, которую он редко позволял себе проявлять. — Это было крайне… неприемлемо. Младшая Уизли была, как вы выразились, «тактично препровождена» до самого порога. Насколько я понял, её визит не был вызван благими намерениями. Как Гермиона? Нарцисса сейчас с ней, старается отвлечь от этого, но я вижу, как она переживает.       Драко выдохнул, проводя рукой по волосам. Он чувствовал смесь облегчения, что Гермиона в безопасности, и кипящего гнева на Джинни.       — Она в порядке, Отец. Немного потрясена, конечно. Мама сейчас с ней, успокаивает ее, общается с гостями, прикрывая наше отсутствие. Что, черт возьми, она здесь забыла? Как она вообще прошла?       Тео выступил вперед, его голос был ровным и аналитическим.       — Она проникла, представившись журналисткой из какого-то третьесортного издания по спорту, что само по себе уже абсурд, учитывая уровень аккредитации на подобных мероприятиях. Наши люди не сразу среагировали на ее фамилию, она не числилась в списках VIP. Впрочем, ее уже увели.       Гарри, чувствовавший себя неловко в кабинете Малфоев, но преисполненный аврорской решимости, наконец заговорил.       — Она обвиняла Гермиону. Назвала ее манипуляторшей, сказала, что Гермиона разрушила семью ради Драко.       Люциус усмехнулся, но эта усмешка была лишена веселья.       — Обвинения, которые звучали абсурдно из уст того, чьему брату предъявлено обвинение в домашнем насилии, доказанное всеми инстанциями. Тем не менее, это инцидент, который не должен был произойти на этом вечере. Этот бал – это заявление. Заявление Гермионы.       — И ты ей веришь? — голос Драко был резким, хотя и был адресован Гарри, а не отцу. — Что Гермиона – манипуляторша? Что она разрушила семью?       Гарри покачал головой, его взгляд был твердым.       — Малфой, ты в себе? Ни единому слову. Она ослеплена обидой и ненавистью. Мы оба были на Гриммо, куда приперся Рон. И Пэнси тоже там была. Гермиона призналась мне в некоторых моментах, когда он причинял ей боль. И я поверил сразу же. А Джинни не может принять, что Рон – не герой, а преступник. Она живет в своей извращенной реальности. Я сказал ей, что Малфои проявили к Гермионе больше человечности, чем кто-либо из семьи Уизли.       Люциус кивнул, его взгляд смягчился, когда он посмотрел на сына и Гарри.       — Это так. Мы знаем правду. Мы были свидетелями ее стойкости. И, что самое главное, юридическая команда, которую ты возглавляешь, Драко, представила неопровержимые доказательства. Рон Уизли — преступник, и он получил по заслугам. Твоя мать… она особенно расстроена. Она так надеялась, что этот вечер будет совершенно безупречным для Гермионы. Ей очень не хватало такой… дочери, — последние слова он произнес почти шепотом, и в них прозвучало столько нежности, что Гарри был поражен.       Драко почувствовал, как сердце сжалось. Он знал, как много Гермиона значила для его матери, как Нарцисса лелеяла надежду на их сближение. Эта сцена с Джинни была прямым ударом по этой хрупкой надежде.       — Она не смеет даже пытаться запятнать Гермиону, — его голос стал низким, опасным. — Эта семейка уже достаточно сделала. Ее слова — это не просто оскорбление Гермионы, это плевок в лицо нашей семье и всему, что мы пытаемся исправить.       — Именно, — кивнул Люциус. — Этот инцидент, каким бы неприятным он ни был, лишь подтверждает необходимость нашей абсолютной и непоколебимой поддержки Гермионы. Общество, к сожалению, склонно к осуждению, особенно когда речь идет о разрывах и скандалах. Их попытки очернить Гермиону теперь выглядят жалко и злобно, учитывая, что именно мы дали ей трибуну для исцеления, мы стояли рядом в суде.       В этот момент, когда Люциус закончил, дверь кабинета неслышно отворилась. На пороге стояла Гермиона. Ее алая вуаль была чуть сдвинута, открывая побледневшие черты лица. Её глаза, в которых еще читались следы потрясения, были полны спокойной силы. Она окинула взглядом всех троих мужчин, словно оценивая атмосферу.       — Простите, что прерываю. Нарцисса сказала, что вы здесь. Я… я хотела понять, что происходит. И уверена, что мне это нужно знать.       Драко мгновенно шагнул к ней, его лицо смягчилось от беспокойства. Он бережно притянул её к себе в полуобъятия.       — Милая, тебе не стоит волноваться. Все под контролем. Мы просто обсуждали, как предотвратить подобные инциденты в будущем.       Люциус подошел ближе, его взгляд был полон уважения и тепла.       — Мисс Грейнджер, вы поступили абсолютно правильно, придя к нам. Ваша проницательность всегда была вашей сильной стороной. Мы обсуждали не столько инцидент сам по себе, сколько реакцию на него. Но будьте уверены, младшая Уизли уже покинула пределы Мэнора, и ей ясно дали понять, что ее присутствие здесь нежелательно.       Гарри, хоть и чувствовал себя немного не в своей тарелке в этом кругу Малфоев, но, увидев Гермиону, ощутил прилив облегчения. Он сделал шаг вперед, его взгляд выражал искреннюю поддержку.       — Гермиона, она сказала много неприятных вещей. Но мы здесь, чтобы защитить тебя от всего этого.       Тео лишь кивнул, его взгляд был сфокусирован на Гермионе.       — Мы усилим все меры безопасности, Гермиона. Никто из этой семейки не посмеет больше беспокоить тебя.       Ведьма посмотрела на каждого из них, и в ее глазах появилось глубокое, почти ошеломленное осознание. Она была окружена не просто союзниками, а настоящими защитниками. И в их глазах она видела не жалость, а уважение, не сомнение, а непоколебимую веру. Она чуть заметно кивнула, позволяя себе почувствовать тепло, исходящее от их поддержки.       — Спасибо, — прошептала она, и в ее голосе звенели нотки усталости, но и глубокой благодарности. — Спасибо вам всем. Я… я не знаю, что бы я без вас делала. Драко сжал ее руку.       — Ты не одна, Гермиона. Мы не отступим от тебя. Никогда. Я не позволю никому, ни Уизли, ни кому-либо еще, причинить тебе боль снова.