Часть 9. Капитуляция Люциуса Малфоя

      Воздух в бутике мадам Малкин всегда был особенным, густым от ароматов шелка, кружева и едва уловимого волшебства. Сегодня к этой чарующей атмосфере примешивалась и напряженная сосредоточенность, исходившая от Нарциссы Малфой, и легкая растерянность Гермионы Грейнджер.       Гермиона стояла перед огромным зеркалом в очередном платье — на этот раз, в ярко-зеленом, которое, как ей казалось, только подчеркивало ее неуклюжесть в мире высокой моды. Бал для фонда «Жертвам домашнего насилия» был делом ее жизни, но подбор наряда для него стал настоящим испытанием.       — Гермиона, — голос Нарциссы был тонок, но наполнен неприкрытой решимостью, — вы же не просто гостья. Вы — движущая сила этого благородного предприятия. И этот наряд лишь растворит вас, вместо того чтобы подчеркнуть вашу… невероятность.        Нарцисса подошла ближе, ее взгляд не был оценивающим, скорее, глубоко сосредоточенным. В нем читалось осознание важности момента и уважение к стоящей перед ней женщине. Она видела в Гермионе не просто соратницу, но личность, достойную самого тщательного подхода.       Она мягко, но уверенно отмахнулась от платья на Гермионе. Ее движения были точны, словно она видела не просто ткань, а потенциал, который должен был быть раскрыт. Нарцисса двинулась между рядами, отбрасывая одно платье за другим, и в ее комментариях уже не было снисхождения, лишь стремление к совершенству, достойному Гермионы:       — Антропа, слишком много блеска. Вы хотите, чтобы люди говорили о вульгарности мисс Грейнджер или о важности фонда? — произнесла она, глядя на расшитое пайетками платье.       — Слишком… инфантильно. Это не чаепитие с крестницами. Наше одеяние должно говорить о интеллектуальной стойкости Гермионы, — другое, цвета нежной лаванды, было отложено в сторону.       — Абсолютно нет! Мы не хотим, чтобы милая Гермиона была похожа на… любую из сотен женщин, которые будут там присутствовать. Мы хотим, чтобы она была незабываемой.        Ведьма чувствовала, как поменялось отношение Нарциссы ещё во время разговора в кабинете Гарри. В каждом ее жесте, в каждом слове читалось не просто знание этикета, но и глубокое понимание, чего стоит Гермиона, и что она «выносит так много, но никогда не сдается». Это было уважение, которое Гермиона не ожидала бы от миссис Малфой ещё несколько лет назад.        Внезапно женщина замерла. Её глаза засияли, и на губах появилась едва заметная, но искренняя улыбка. Она стояла перед манекеном, на котором висело платье. Оно было цвета сливок, сотканное из тончайшего, почти невесомого кружева. Силуэт был облегающим, с изящным вырезом-лодочкой и длинными рукавами, а юбка мягко ниспадала до пола. Это было платье, которое могло бы показаться слишком простым, но в его хрупкой красоте было что-то глубокое и значимое, что-то отдаленно напоминающее подвенечный наряд, что Гермиона сочла бы совершенно немыслимым для бала.       — Вот оно, — прошептала Нарцисса. Ее голос звучал так, словно она нашла нечто бесценное. Антропа грациозно сняла платье с манекена и протянула его Гермионе.        — Примерьте это, мисс Грейнджер. Оно… чистое. Невинное. Как чистый лист, на котором можно написать историю.        Когда девушка вышла из примерочной, платье обнимало ее фигуру, словно вторая кожа. Оно было невесомым, и Гермиона чувствовала себя в нем одновременно хрупкой и защищенной. Нарцисса медленно обошла ее, ее взгляд внимательно изучал каждую деталь.       — Идеально, — наконец произнесла Нарцисса. — Оно показывает вашу истинную сущность. Но этого недостаточно.        Она подозвала мадам Малкин, которая уже стояла наготове с блокнотом и зачарованным пером.       — Антропа, — продолжила Нарцисса, и в ее голосе звенела твердость, — это платье мы расшиваем рубинами. Не по всей поверхности, нет. Но в ключевых местах. По линии выреза, на манжетах, по тонкой линии, ниспадающей вдоль юбки. Капли крови, мадам. Яркие, дерзкие, приковывающие взгляд. Рубины, которые символизируют не просто драгоценность и боль жертв, но и неукротимую силу тех, кто выстоял, кто никогда не сдается, несмотря на то, как много выносит. Они должны гореть на фоне этого нежного кружева, как искры надежды на фоне тьмы.        Гермиона ахнула, но Нарцисса не позволила себя перебить.       — И это ещё не все, — Нарцисса не обращала внимания на изумление молодой ведьмы. — Мы сделаем перчатки. Длинные, до локтя, из такого же кружева. И на них тоже будут рубины, но поменьше, как россыпь звезд или... тех же капель — маленькие искры той же несгибаемой воли. И самое главное… фата.       Мадам Малкин подняла бровь, ее перо зависло в воздухе.       — Фата, миссис Малфой?       — Да, фата, — кивнула Нарцисса. — Легкая, полупрозрачная, до пояса. Чтобы она обволакивала Гермиону, не скрывая, а, наоборот, подчеркивая её… моральную силу. Она должна быть напоминанием о чистоте дела и его святости, но также и о той ценности, которую вы, как невероятная женщина, несете.       Она повернулась к Гермионе, а затем к мадам Малкин, обведя их взглядом, полным решимости.        — Это будет не просто фурор, мисс Грейнджер. Это будет... откровение. Когда Гермиона появится в этом, каждый взгляд будет прикован к ней. Никто не сможет отвести глаз. Они будут говорить не только о ее платье, но и о том, что оно символизирует. О контрасте невинности и силы, хрупкости и стойкости. О боли, которая превращается в красоту и надежду. Они увидят не только элегантность, но и неукротимую волю, интеллектуальную стойкость и моральную силу, воплощенные в вас. Это будет признание вашей невероятности и величия дела, за которое вы так мужественно стоите.       Девушка смотрела на свое отражение в зеркале. Она видела, как Нарцисса, с ее безошибочным чутьем на драму и символизм, создала для нее не просто наряд, а заявление. Это было смело, дерзко, почти театрально.       Но, по странной прихоти судьбы, она вдруг почувствовала, что это… правильно. И впервые за долгое время она ощутила, что этот образ полностью соответствует ее внутреннему миру и цели.       Нарцисса кивнула, ее губы изогнулись в чем-то, что было очень похоже на легкую, но совершенно искреннюю улыбку.       — Ваша цель благородна, мисс Грейнджер. И вы — ее достойнейший знаменосец. Удачи вам на балу, — сказала мадам Малкин, когда миссис Малфой и Гермиона отправились в соседний бутик на поиск туфель.       «Зелёное пламя» было оазисом тишины и роскоши. Мягкий свет выхватывал бархатные подушки, на которых, словно драгоценности, лежали изящные туфельки из кожи драконов, шелка и зачарованного кружева. Воздух здесь был пропитан запахом дорогой кожи и легкого цветочного аромата. Гермиона, все еще слегка ошеломленная последними инструкциями Нарциссы относительно рубинов и фаты, пыталась сосредоточиться на выборе подходящей обуви, но ее мысли все еще видили то платье, которое теперь было не просто одеждой, а символом.       Женщина, напротив, выглядела абсолютно собранной. Ее взгляд скользил по полкам, оценивая каждую пару, ее тонкие пальцы уже указывали на несколько моделей, которые должны были принести Гермионе. Она была в своей стихии, организуя, предвидя, создавая образ, который должен был быть безупречен.       В этот момент, словно вихрь домашнего уюта и смятения, в бутик вошла Молли. Ее лицо было бледным, глаза покрасневшими, а движения выдавали неловкость и глубокое волнение. Заметив Гермиону и Миссис Малфой, она на мгновение замерла, а затем решительно направилась к ним, словно приняв тяжелое, но необходимое решение.       — Гермиона… Нарцисса, — её голос был хриплым, словно она долго плакала. — Я… я должна. Я просто обязана. — Молли подошла совсем близко, ее взгляд был прикован к Гермионе, в нем читалась нестерпимая боль. — Гермиона, милая… я так сожалею. Обо всем. О том, что я не видела, каким чудовищем… каким монстром я позволила Рону стать. Я слепа была… или не хотела видеть. Я сожалею о той боли, которую ты пережила, о том… насилии, о котором я и подумать не могла, что оно затронет кого-то из моих. И… и о вашей доченьке. Я знаю, слова ничего не изменят, но… пожалуйста, прости меня. Прости, что не верила. Прости за те мерзкие письма. Я не знаю, как жить с этим.       На секунду в бутике воцарилась гробовая тишина. Слова миссис Уизли, словно отравленные стрелы, пронзили атмосферу, касаясь самых глубоких и кровоточащих ран Гермионы. Гермиона побледнела, ее глаза остекленели, а тело напряглось, словно она готовилась к удару.       Но прежде чем Гермиона успела отреагировать, Нарцисса изменилась.       В одно мгновение ее обычно спокойное, аристократичное лицо ожесточилось, спина выпрямилась ещё больше, плечи развернулись, и она сделала едва заметный, но решительный шаг, физически становясь между Молли и Гермионой.       Глаза, только что сиявшие искренней улыбкой, стали холодными, как зимний лед, и в них вспыхнул опасный огонек, который редко кто видел, кроме тех, кто угрожал ее семье.       Она превратилась в жесткую, словно мать-наседку, инстинктивно оберегающую свое дитя. В ее сознании, молниеносно, как вспышка молнии, пронеслось осознание: «эта милая девушка, милая Гермиона, вынесшая все тягости этого мира — любимая девушка моего сына. И никто, абсолютно никто, не смел напоминать ей о прошлом, причиняя ей боль.»       — Миссис Уизли, — голос Нарциссы был тих, но в нем была сталь, способная пронзить толщу льда. Каждое слово было отточено и холодно, как лезвие кинжала. — Я полагаю, сейчас не лучшее время для подобных… откровений. И тем более не место. Мисс Грейнджер здесь, чтобы сосредоточиться на важном деле, которое имеет отношение к будущему. Не к травмирующему прошлому, о котором вам, видимо, следовало бы позаботиться гораздо раньше.        Тонкие, холеные пальцы, нежно, но решительно легли на предплечье Гермионы, передавая ей безмолвную поддержку и недвусмысленное послание: я здесь, я защищаю тебя.       В этом жесте была не просто вежливость, а глубокая, почти собственническая забота, рожденная новым, еще не до конца осознанным, но уже крепким чувством.       Нарцисса посмотрела на Молли, и в ее глазах читалось нескрываемое предупреждение. От ее взгляда матриарх Уизли пошатнулась, её слова застряли в горле, а бледное лицо стало ещё белее. Она увидела не просто элегантную ведьму, а Малфой-мать, готовую растерзать любого, кто посмеет посягнуть на ее… теперь уже её территорию, её будущую семью.       — А теперь, если вы позволите, Молли, — продолжила Нарцисса, ее голос стал чуть громче, не терпящим возражений, — мы с мисс Грейнджер продолжим. У нас очень мало времени, чтобы выбрать достойную обувь, которая соответствовала бы её…великолепному образу.       Уизли, ошеломленная этим холодным, но абсолютно твердым отпором, отступила на шаг. Ее губы дрогнули, пытаясь что-то сказать, но слова застряли. Она видела, что за этой ледяной вежливостью Нарциссы скрывается настоящая, неистовая защита. Это была не та Нарцисса, которую Молли когда-либо знала – эта женщина была гораздо опаснее, потому что ее силы были направлены на защиту кого-то другого, кого-то, кто теперь явно стоял под ее крылом.             Молли почувствовала себя так, словно столкнулась с невидимой, но непробиваемой стеной. С опущенными плечами и виноватым взглядом она повернулась и быстро вышла из бутика, оставив за собой лишь тяжелый, горький след сожаления.       Гермиона стояла, оцепенев от шока. Слова Молли вновь всколыхнули всю боль, всю утрату, с которой она пыталась справиться. Спина болела от напряжения, а во рту будто образовалась пустыня.       Нарцисса не отпустила её предплечье. Её пальцы мягко поглаживали ткань рукава, успокаивая. Её ледяной взгляд, который только что пронзал Молли, вновь смягчился, обращаясь к Гермионе, но все еще оставался настороженным, словно она ждала любой новой угрозы.       — Милая, — голос Нарциссы был теперь едва слышным, полным искренней, неподдельной заботы, — не позволяйте её словам омрачить наш день. И, тем более, ваши силы. У неё нет права в очередной раз напоминать вам о том, что вы вынесли. Судебные разборки итак вывернули все Ваши чувства и воспоминания на изнанку. Ваша сила в том, что вы продолжаете. Вы идете дальше. И именно это мы и покажем миру.       Она мягко повернула Гермиону к зеркалу. — Посмотрите на себя. Вы не жертва, мисс Грейнджер. Вы — выжившая. Вы — воин. И вы достойны всего лучшего. Ваша боль — это часть вашей истории, но не вся история.       Нарцисса кивнула одной из консультанток, которая тут же поднесла несколько пар туфель.        — Так. Мы выберем туфли, которые будут нести вас вперед. Легко, изящно и уверенно. Никаких отвлекающих факторов. Только чистая, несгибаемая элегантность.       Гермиона, под влиянием этих слов и мягкого прикосновения, медленно подняла взгляд. В зеркале она увидела себя: бледную, но Нарцисса была рядом, стояла, словно гранитная скала, между ней и любым напоминанием о прошлом. В глазах Нарциссы читалось не просто сочувствие, а глубокое понимание, которое выходило за рамки слов.       Женщина склонилась чуть ближе, её голос стал еще тише, почти доверительным. — А теперь, мисс Грейнджер, покажите мне, что вы думаете об этих. Нам нужен идеальный аккорд.       Гермиона глубоко вздохнула. Медленно, с усилием, она сделала над собой усилие и протянула руку к одной из пар туфель. Боль еще была острой, но благодаря Нарциссе, она уже не чувствовала себя одинокой. Она была защищена. И это давало ей силы двигаться дальше. Возможно, Молли невольно совершила то, чего Нарцисса подсознательно ждала: она спровоцировала проявление тех глубоких, защитных чувств, которые Нарцисса теперь без колебаний связывала с любимой её сына.

***

      В квартиру Гермионы, словно вихрь из дорогого шелка и аромата жасмина, ворвался ураган имени Пэнси Паркинсон. Она стояла на пороге гостиной, уперев руки в бока.       — Грейнджер! Я не могу поверить, что ты проигнорировала «Паркинсон Престиж»! Мой бренд обуви, одежды, аксессуаров! Ты не могла так поступить со мной! Я очень зла на тебя! — её голос был резким, но в нем слышалась обида, как у ребенка.       Гермиона, которая как раз только что собрала чашки после чая с Нарциссой, лишь спокойно кивнула.       — Пэнси, спокойно, присядь, — предложила она, указывая на кресло. — Хочешь чай? Я только что заварила травяной.       Пэнси скривилась, ее гнев не угас.       — Это та дрянь, которой ты опоила и влюбила в себя Дрейка?       Гермиона цокнула языком, в ее глазах вспыхнул предупреждающий огонек. — Паркинсон!       — Нет, это не я накосячила. Ты не будешь меня называть по фамилии. Лей свою дрянь, мне нужно успокоиться, — Пэнси плюхнулась в кресло, расправляя полы своей мантии.       Гермиона, смирившись, взяла чайник. Она прекрасно знала, что переспорить Паркинсон в таком состоянии невозможно. Налив в чашку ароматный травяной настой, она протянула его подруге.       Пэнси недоверчиво понюхала пар.       — Ладно, не такая уж это и дрянь. У тебя есть сахар?       — Есть, — Гермиона протянула ей сахарницу.       Пэнси щедро насыпала несколько ложек. Отпила глоток, и ее лицо смягчилось.        — Вот теперь это вообще не дрянь.       Гермиона покачала головой, с легкой улыбкой. — Не понимаю, как вы с Драко можете пить травяной чай с сахаром. Это дикость.       — Дикость это то, что ты проигнорировала бренд одежды от своего адвоката, — Пэнси ответила немедленно, отмахнувшись от ее замечания. — А сахар раскрывает в чае нотки ягод и твоих трав. Это, кстати, Дрейки меня научил.       — Я не проигнорировала твой бренд, — Гермиона попыталась защититься.       — Не правда, — Пэнси махнула рукой, отмахиваясь от оправданий. — Я спросила у своих девочек, ты с Нарциссой там даже не появлялась. Это ли не предательство? Моя будущая невестка игнорирует бренд, за которым я горбатилась с четвертого курса!       — Я собираюсь закупиться у тебя одеждой на повседневную жизнь, — Гермиона попыталась сгладить ситуацию.       Пэнси подняла палец, ее глаза прищурились. — Нет, Грейнджер. Пока ты всё ещё Грейнджер, ты не потратишь в моем бутике и сикля. А вот, когда станешь Малфой, я сделаю скидку плюс сто процентов.       Гермиона озадаченно моргнула.        — Это анти скидка, Пэнси! Ты будешь брать с меня в два раза больше!       — Должна же я хоть как-то покуситься на счет Драко за испорченный четвертый и пятый курсы и период стажировки в его компании, — Пэнси фыркнула, вновь наливая себе чай и добавляя сахар. — Представляешь, мне пришлось таскать его бумаги в суде, пока он витал в облаках, пялясь на какую-то замужнюю девицу!       — Что он сделал? — Гермиона нахмурилась. Она знала, что у Пэнси были давние претензии к Драко, но никогда не вдавалась в детали.       Пэнси тяжело выдохнула, словно только что пережила величайшую травму жизни. — Лучше спроси у меня, чего он не сделал! Этот соплохвост продинамил меня на святочном балу, хотя он был моей парой! Он обещал мне вальс, обещал, что мы будем самой красивой парой, а вместо этого... — её голос дрогнул от возмущения, — он целый вечер пялился на девушку Виктора Крама. Знакома с ней? Её называют Золотой Девочкой.       Чайная ложечка в руке Гермионы затряслась. Она медленно подняла взгляд на Пэнси, которая продолжала возмущаться, полностью погруженная в свою обиду.       Девушка засмеялась в голос, не сдерживаясь. Смех вырвался из нее неожиданно, прорываясь сквозь наслоения стресса, боли и утомления. Он был искренним, немного истеричным, но очищающим. Это было слишком смешно. Слишком по-малфоевски.       — Слушай, Пэнс, — отдышавшись произнесла Гермиона, вытирая слезы смеха с уголков глаз. — Почему ты думаешь, что я стану Малфой? Я меньше недели назад посадила бывшего мужа в Азкабан на шесть лет. Это, знаешь ли, не самое лучшее резюме для потенциальной невесты.       Пэнси посмотрела на нее, как на умственно отсталую. — Тут всё очевидно. У тебя есть торт?       — Торт? — Гермиона непонимающе моргнула. Переход от одного абсолютно несвязанного вопроса к другому был для Пэнси нормой.       — Черт возьми, Герм, не говори, что у тебя нет сладкого, — Пэнси закатила глаза, словно отсутствие торта было величайшим преступлением против человечества. Девушка встала и прошла на кухню, к холодильнику, совершенно не стесняясь, будто расхаживала у себя дома.       — Последний кусочек торта съел Драко вчера. А пирожные, которые мы взяли с Нарциссой… Почти все она и съела… Не подозревала, что слизеренцы такие любители сладкого. — Гермиона пожала плечами, все еще пытаясь вспомнить, когда слышала историю про Святочный бал. Кажется, он когда-то упоминал об этом случае.       Пэнси захлопнула холодильник и вернулась на диван. — Ха! Вот и ответ на твой вопрос. Скажи мне, тебя ещё не звали на «семейный совет»?       — Какой совет? — Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. Эти слова звучали зловеще. — Я сегодня просто иду на ужин в… Мэнор.       — Ага, — протянула Пэнси, и ее взгляд стал проницательным. — Именно так это и начинается. Ужин, а потом «случайный» разговор о ваших будущих планах. И вот ты уже сидишь в центре семейного совета, расписываешь, сколько драконов ты хочешь на счету, прежде чем подпишешь брачный контракт. У тебя есть мобильный, я кажется свой оставила в бутике?       — Да, держи, — Гермиона протянула ей свой телефон. Она была совершенно сбита с толку этой цепью событий и странной логикой Пэнси, но в то же время что-то внутри нее защемило от осознания, что, возможно, Пэнси была не так уж и далека от истины.       Паркинсон схватила телефон и быстро набрала номер. — Алло, Кристи? Это мисс Паркинсон. Вышли мне два вечерних платья и то тёмно-зеленое, которые мы приготовили для мисс Грейнджер. Я отправлю адрес в смс. И добавь туда те изумрудные серьги и браслет. Не забудь про обувь и сумку. Быстро, Кристи, мне нужно успеть подготовить её к выходу в свет. И убедись, что они идеально сидят, не то я приду и лично пересчитаю каждую сумочку! Я видела, как вы с Элизой смотрели на новое поступление!       Гермиона смотрела, как Пэнси отдает распоряжения, словно командует армией.        Слова «семейный совет», «брачный контракт» и «Мэнор» вертелись у неё в голове, создавая сюрреалистическую картину.       — Нет, Пэнси, — Гермиона наконец обрела голос, пытаясь расставить все точки над «и». — Мы с Драко обсуждали, что я даже к отношениям ещё не готова. Мне, конечно, нравится перспектива стать его женой, но Люциус? — она покачала головой, вспоминая мрачную фигуру старшего Малфоя. — Он же был причиной, из-за которой мы расстались с Драко. Его предрассудки, его отношение ко мне… Он же никогда не смирится с этим.       Пэнси опустила телефон, уже отправив смс с адресом. Она посмотрела на Гермиону, и в ее глазах читалось мудрое понимание. — Ты не знаешь Люциуса, который ждет тебя сегодня в своем родовом гнезде. Старик поменялся. Он, кажется, наконец-то осознал, что упустил, оттолкнув такого ценного… актива, как ты. И не только для Драко, но и для всей их семьи. После всего, что произошло с Темным Лордом, им нужны сильные союзники, а не старые предрассудки. Он ценит силу, Грейнджер, а ты – чистая, концентрированная сила.       Гермиона недоверчиво нахмурилась. Моменявшийся Люциус Малфой? Это звучало как самая настоящая сказка.       — Так… Ладно, — Гермиона решила сменить тему, чувствуя, что эта беседа заходит слишком далеко. — Сегодня мы с Нарциссой искали подходящее платье и туфли для бала.       — И проигнорировали мой бренд, это я помню, — Пэнси не упустила возможности вставить свою шпильку.       — Пэнс! — Гермиона недовольно цокнула языком.       — Я молчу, — Пэнси притворилась, что застегивает невидимую молнию на губах, хотя ее глаза лукаво блестели.       — Когда мы выбирали туфли в «Зеленом пламени», — Гермиона продолжила, игнорируя ее выходку, — к нам с Нарциссой подошла Молли, чтобы извиниться передо мной.       Пэнси медленно поставила чашку на стол. Ее лицо приобрело серьезное выражение. — Дай угадаю, Нарцисса превратилась в огромного злого Василиска, которая убивает взглядом?       — Да, — Гермиона кивнула, вспоминая мгновенное превращение миссис Малфой. — Она буквально встала между нами. Ее взгляд… он был ледяным. Она отчитала Молли так, что та просто ушла, не сказав ни слова. Она вела себя так… так защитнически. Как будто я… как будто я ее дочь.       Пэнси хихикнула, затем ее хихиканье переросло в настоящий, хотя и приглушенный, смех. — Вот теперь я точно уверена, Грейнджер. Она видит в тебе не просто «актив» или жену для Драко. Она видит в тебе… себя. В юности, может быть. Или ту часть себя, которую она не могла себе позволить. Она знает, что такое выносить многое и никогда не сдаваться. И она, черт возьми, хочет тебя в своей семье. Хочет такую же сильную женщину рядом со своим сыном. И, поверь мне, Нарцисса Малфой всегда добивается того, чего хочет. Особенно когда речь идет о ее семье. Так что, моя дорогая будущая невестка, готовься. Сегодняшний ужин в Мэноре — это не просто ужин. Это смотрины. И ты, кажется, уже прошла предварительный отбор с блеском. 

***

      Когда Гермиона снова прибыла в Малфой-Мэнор, но теперь вместе с Драко, она чувствовала себя, словно героиней из одного романа, которыми зачитывалась её мама.       На Грейнджер было короткое платье рубашка из струящегося темно-изумрудного шелка, которое так заботливо выбрала Пэнси.             Глубокий, насыщенный цвет с легким блеском, словно зачарованный, идеально ложился по фигуре. Свободный, но элегантный верх с глубоким V-образным вырезом и длинными рукавами переходил в короткую, облегающую и слегка асимметричную юбку, которая мягко драпировалась, открывая стройные ноги. Образ завершали высокие, облегающие ботфорты из замши того же глубокого изумрудного оттенка, достигающие середины бедра, с тонкими острыми шпильками. В руках она держала маленькую структурированную сумочку белого цвета. Шея была скрыта белой шелковой лентой.        Наряд был воплощением слизеринского шика, уверенности и новой, едва уловимой, дерзости.       Величественные, но некогда столь пугающие ворота Мэнора распахнулись бесшумно, а древние, темные камни стен, казалось, впитали в себя века истории, власти и… теперь, возможно, перемен.       Драко, одетый в идеально сшитый темно-синий костюм, выглядел собранным, но рядом с ней он держался с едва заметной нежностью.       Его рука слегка касалась ее поясницы, когда они поднимались по широким каменным ступеням, а глаза то и дело скользили к ней, словно ища подтверждения, что она в порядке и что она действительно здесь.       В большом, богато обставленном холле их ждали Нарцисса и Люциус Малфой.       Нарцисса, в вечернем, но строгом темно-шоколадном платье, встретила их с теплой, но аристократичной улыбкой. Ее взгляд, скользнув по платью Гермионы, задержался на изумрудном шелке и ботфортах, и в нем промелькнуло глубокое удовлетворение.       Она обняла Гермиону, легко коснувшись ее щеки, и прошептала: — Безупречно, моя дорогая. Пэнси, кажется, превзошла себя.       Люциус же… Люциус стоял чуть в стороне. Он выглядел старше, чем Гермиона помнила: его обычно надменный взгляд стал более утомленным, а черты лица – резче. Но когда он поднял глаза на Гермиону, она увидела не привычную гримасу презрения, а нечто совершенно иное – настороженное любопытство, смешанное с… уважением. В его взгляде, задержавшемся на ее изумрудном наряде, читалась оценка, но не осуждение. Он не улыбнулся, но его кивок был отчетливым.       — Мисс Грейнджер, — его голос был глубок, но лишен обычной колкости. — Рад наконец встретиться. Принимать Вас здесь честь для нас.        Гермиона была внутренне потрясена. Люциус Малфой, говорящий «честь для нас»? Это было даже более шокирующе, чем рубины, которые Нарцисса заказала для ее бального платья.       Ужин проходил в грандиозной столовой, которая казалась больше, чем вся ее новая квартира. Длинный, полированный до зеркального блеска стол из темного дерева был сервирован фамильным серебром, хрусталем и фарфором, на котором переплетались изящные змеи. Над столом парили зачарованные свечи, отбрасывая мягкий, золотистый свет на старинные гобелены, изображающие сцены охоты и древних Малфоев.       Гермиона сидела рядом с Драко, напротив Нарциссы. Люциус занял место во главе стола. Первые блюда — легкий консоме, салаты из экзотических трав, фезаны под ягодным соусом — подавались бесшумно домашними эльфами.       В начале ужина повисла неловкая тишина, которую прервала Нарцисса. Она взяла на себя роль хозяйки с непревзойденной грацией, мягко, но уверенно направляя разговор.       — Мы очень впечатлены, мисс Грейнджер, вашим фондом, — начала она, ее взгляд одобряюще скользнул по Гермионе. — Это действительно благородное дело.       Девушка, стараясь сохранять спокойствие, начала рассказывать Люциусу и Драко о целях фонда, о сложностях, с которыми они с Нарциссой сталкиваются, и о планах на будущее. Она говорила уверенно, с той страстью и интеллектуальной хваткой, которую так ценила в ней миссис Малфой.       Люциус поначалу слушал молча, отстраненно, потягивая вино из хрустального бокала. Гермиона внутренне сжалась, ожидая его циничного замечания или высокомерного вопроса. Но вместо этого, когда она закончила свою мысль о юридических аспектах защиты жертв, он медленно поставил бокал.       — Ваша юридическая хватка, мисс Грейнджер, столь же поразительна, как и ваша… принципиальность, — произнес он, и в его голосе не было и тени прежней насмешки, лишь серьезность. — Должен признать, я недооценивал глубину вашего ума и вашу способность отстаивать то, во что вы верите. В нынешних реалиях, подобные качества… бесценны.       Гермиона чуть не поперхнулась. Люциус Малфой только что назвал ее «принципиальной» и «бесценной». Это было настолько далеко от всего, что она ожидала, что она лишь смогла слабо кивнуть в ответ.       Драко, заметив ее изумление, едва заметно сжал ее руку под столом, и на его губах появилась легкая, ободряющая улыбка.       Нарцисса, словно дирижер, наблюдала за этой сценой с нескрываемым удовлетворением. Она умело перевела разговор на детали организации бала, затем на общие вопросы политики Министерства, давая Гермионе возможность проявить себя с разных сторон. Гермиона говорила о реформе законодательства, о необходимости поддержки маглорожденных волшебников, о своем видении будущего магического сообщества. И каждый раз Люциус слушал. Не просто слушал, а задавал обдуманные, порой острые, но всегда уважающие вопросы.       В какой-то момент, когда Нарцисса упомянула о ее недавней победе в суде, Люциус даже позволил себе коротко кивнуть. — Шесть лет, — пробормотал он, словно про себя, но достаточно громко, чтобы все услышали. — Очень… убедительно. Даже я не смог бы добиться столь однозначного вердикта в столь деликатном деле. Ваша стойкость, мисс Грейнджер, поистине достойна восхищения. И ты, Драко, ты молодец.       Гермиона осознала: это были не просто похвалы. Это были смотрины, как и сказала Пэнси. Но не такие, как она себе представляла. Её не оценивали по красоте или приданому. Её оценивали по ее уму, ее силе, ее влиянию, ее способности быть не просто женой, а полноценным, мощным партнером.        Мистер Малфой, видимо, действительно «поменялся», но лишь в том смысле, что его прагматизм и расчетливость теперь заставляли его уважать те качества, которые он раньше презирал. И он, кажется, признал в ней ту самую «силу, с которой придется считаться», и явно хотел, чтобы эта сила была «на их стороне».       Люциус, погруженный в свои мысли, потягивал вино, когда Нарцисса, с легкой, но настойчивой интонацией, вновь взяла на себя инициативу. Ее взгляд был полон намека.       — Дорогой, мне кажется ты забыл, почему пригласил детей на ужин.       Старший Малфой вздрогнул, словно очнувшись от транса. Его глаза встретились с холодным, проницательным взглядом жены, и он понял, что отступать некуда. Глубокий вздох сотряс его грудь.       — Цисси, ты бы не позволила мне этого сделать, даже если бы захотел… — Он обвел взглядом присутствующих, его взгляд задержался на Драко, а затем, с явным усилием, на Гермионе. Лицо его напряглось, но было лишено жесткости, оно выражало нечто, похожее на искреннее раскаяние.        — Драко, — начал он, и его голос был необычно глух. — Я прошу прощения за события десяти… нет, восьмилетней давности. За свою глупость. Я сожалею, что из-за моей…       — Выходки, дорогой, — Нарцисса мягко, но твердо поправила его, давая точное определение его прошлому поведению.       Люциус сжал губы, но кивнул.        — Спасибо, Цисси. Из-за моей выходки, вероятно, мисс Грейнджер всё это перенесла. — Его взгляд вновь обратился к Гермионе, в нем читалась тяжесть вины осознал. — Если бы я тогда не был таким идиотом, то ни за что бы не вмешался в ваши отношения с моим сыном. Я был ослеплен предрассудками, мисс Грейнджер, и это привело к… непоправимым последствиям. — Он медленно покачал головой. — Сын, мисс Грейнджер, извините меня, если сможете.       Слова, тяжелые и нежданные, повисли в воздухе. Гермиона чувствовала, как весь воздух выбили из легких. От самого Люциуса Малфоя, который десятилетиями олицетворял для нее все самое худшее в магическом мире, эти слова звучали как признание в капитуляции. Он не просто извинялся за то, что помешал ей и Драко, он признавал, что его действия стали косвенной, но значимой причиной тех ужасных событий, что она пережила: насилие, потеря ребенка. Осознание этого было ошеломляющим.       Драко, который до этого сжимал ее руку под столом, теперь поднял свой взгляд на отца. В его глазах читалась сложная смесь шока, облегчения и… гордости. Гордости за то, что его отец, наконец, сделал то, что должен       Гермионе потребовалась вся её гриффиндорская отвага, чтобы произнести слова, которые казались невозможными.       — Мистер Малфой, — ее голос был чуть хриплым, но твердым. — Ваше извинение… оно много значит. Это не может изменить прошлого, но… это важный шаг. Спасибо.       К концу ужина, когда подавались десерты — нежнейшие парфе и суфле, — Гермиона почувствовала странное опустошение, смешанное с торжеством. Она выдержала.        Когда они поднимались из-за стола, Нарцисса снова подошла к Гермионе, мягко взяв ее под руку. — Чудесный ужин, моя дорогая. Люциус редко бывает столь… разговорчив. — Её взгляд встретился с взглядом Гермионы, и в нем промелькнул тонкий намек на триумф.       Гермиона, оглянулась на мистера Малфоя, который уже обменивался взглядами с Драко – взглядами, полными какого-то нового, невысказанного понимания.       — Мне так неловко, оттого что Вы всё-таки называете меня «мисс» и обращайтесь на «Вы», Нарцисса. Просто Гермиона, — произнесла девушка, чувствуя, как краснеют щеки. После столь откровенных и тяжелых слов мистера Малфоя, эта формальность казалась особенно неуместной и тяжеловесной.       Нарцисса мягко улыбнулась, и на этот раз улыбка достигла ее глаз, наполняя их теплом. Это было проявление искренней привязанности. Она видела, что Гермиона, несмотря на всю свою стойкость, тоже нуждалась в принятии.       — Тогда просто Нарцисса, моя дорогая, — ответила миссис Малфой, и в ее голосе звенела такая отчетливая нежность, словно она давно ждала этих слов. Она слегка сжала руку Гермионы как немое подтверждение нового уровня их близости.       Люциус, наблюдавший за этой сценой с едва заметным, но искренним интересом, неожиданно для всех позволил себе расслабиться. На его лице промелькнуло нечто, похожее на облегчение. Тяжесть, висевшая на нем весь вечер, словно чуть отступила.       — И просто Люциус, дорогая Гермиона! — произнес он, и на его губах впервые за весь вечер появилась легкая, непривычная улыбка. Она была далека от его обычной надменной ухмылки, скорее, это был сдержанный, но искренний жест доброй воли. Слова «дорогая Гермиона» в его устах звучали абсолютно сюрреалистично, но при этом неожиданно естественно. Он в два шага подошел к ней и протянул руку, предлагая пожать ее.       Гермиона, пораженная этим стремительным развитием событий, посмотрела сначала на Нарциссу, затем на Драко, который с удивлением и легкой усмешкой наблюдал за отцом. Девушка медленно протянула свою руку к Люциусу. Его прикосновение было твердым, но без агрессии, и в его глазах она увидела нечто новое: не просто уважение, а своего рода... надежду. Надежду на то, что это новое начало действительно возможно.       Атмосфера вновь изменилась. Словно тяжелая завеса, висевшая над Малфой-Мэнором десятилетиями, наконец, приподнялась, пропуская в него свежий воздух и свет. Это был не просто ужин, это было перемирие. И Гермиона Грейнджер, Золотая Девочка в изумрудном шелке, только что была принята в сердце древней и могущественной семьи.        Когда пламя в камине вспыхнуло, поглотив фигуры Драко и Гермионы,, Нарцисса подняла взгляд на мужа. Тишина опустилась на столовую. Тишина, наполненная послевкусием чего-то важного, что только что произошло.       Лицо женщины, обычно безупречно сдержанное, сейчас отражало целый спектр эмоций. В глазах, цвета ледниковых озер, читались и облегчение, и глубокая печаль, и неожиданная уязвимость. Она смотрела на Люциуса разделяя с ним глубочайшие, сокровенные чувства.       — Ты знаешь, что девочка потеряла родителей? — Голос Нарциссы был тих, почти шепотом, но в нем звучала такая откровенная боль, что Люциус замер. — Осталась сиротой.        Она покачала головой, и идеальная прическа слегка дрогнула. Глаза Нарциссы скользнули по пустому месту, где только что сидела Гермиона. В её взгляде была материнская тоска.       — Это так глупо и эгоистично, Люци, — продолжила Нарцисса, и на ее губах появилась горькая, самокритичная улыбка. — Совершенно не подобает Малфой. Но… я так хочу, чтобы она назвала меня «мамой».       Последние слова повисли в воздухе, обнажая невероятную глубину ее чувств. В них было все: и сожаление о прошлом, и признание той невосполнимой потери, которую пережила Гермиона, и самое главное – горячее, почти отчаянное желание залечить эти раны, предложив ей место в своем сердце, в своей семье. Нарцисса, всегда такая строгая и контролирующая, вдруг показала свою самую уязвимую сторону, признаваясь в желании, которое шло вразрез со всем, что она привыкла демонстрировать.       Она видела в Гермионе не просто потенциальную жену для Драко или ценного союзника, а ту, кому она могла дать то, чего лишился мир, и кого она теперь желала защитить, оберегать и, главное, любить, как собственную дочь.       Люциус молчал. Он смотрел на свою жену, и его лицо медленно менялось. В глазах промелькнули понимание, удивление и, возможно, даже зарождающаяся эмпатия. Он видел, что в словах Нарциссы не было расчета или выгоды, только чистое, не прикрытое желание исправить прошлое и обрести что-то по-настоящему ценное в будущем.        Мир Малфоев, казалось, действительно менялся, и его жена была в авангарде этих перемен.

***

      — Грейнджер, как тебе удалось околдовать всех Малфоев? —  Драко улыбался, дразнил. — Скажи честно, ты использовала невербальный Империус на отце?        — Я просто рассказала твоей маме рецепт моего волшебного чая, который действует безоговорочно на всех слизеренцев.        — Значит, Пэнс была права, ты меня опоила! Однако, я же не пил этот чай восемь лет, а эффект от него…какой-то долгий, — задумчиво он протянул.        — Я же умнейшая ведьма своего поколения, забыл? — её голос звучал с самодовольной ноткой, которую он находил невыносимо очаровательной.       Драко закатил глаза так высоко, что, казалось, они могли бы застрять где-то под лепниной потолка, которая ему ужасно не нравилась в этой гостиной.        Он расхаживал по персидскому ковру, его безупречная мантия едва шуршала.       — Но восемь лет, Грейнджер! Восемь лет я не притрагивался к твоим травяным смесям, и все равно... Даже Беллатриса Лестрейндж, если бы воскресла, наверное, начала бы вязать тебе теплые шарфы! — Его голос звучал задорно, когда он остановился у камина, на котором уютно потрескивали поленья. — Эффект от него не просто долгий, он... чертовски стойкий.       Гермиона лишь отпила глоток из своей фарфоровой чашки. Мягкий свет настольной лампы обволакивал девушку.        — Магия, Драко, — проговорила она, опустив чашку на блюдце с легким, почти неслышным звоном, — она не всегда работает прямолинейно. Особенно та, что заваривается с заботой. Рецепт прост: горсть отборной мяты, редкостной смородины, настоянных на лунном свете и приправленных шепотками древних заклинаний. А ты, мой хороший, — она подняла на него взгляд, полный искрящихся шалостей, — ты же умнейший из Малфоев. Ты должен был понять, что магия может быть не только в зелье, но и в… воздухе. В атмосфере, которую создаешь ты сам.       Драко замер посреди комнаты, его брови сошлись на переносице. В воздухе? В атмосфере? Он медленно повернулся к ней, в его серых глазах заплясали тени догадок.       — Значит, Пэнс была права, — пробормотал он, словно прозревая. — Она говорила: «Дрейки, эта девчонка… приготовила улучшенную версию амортенции». Она имела в виду... Что эффект чая – это лишь прикрытие, а истинное околдование исходит от...       — Я же умнейшая ведьма своего поколения, забыл? — повторила Гермиона, но на этот раз в ее голосе не было и тени самодовольства. Только мягкое, теплое чувство.       Он подошел к ней, медленно опустился на колени у ее кресла и взял ее руку, легко поцеловав тыльную сторону.       — Не забыл, Грейнджер, — прошептал он, его голос был низким. — Какой же ключевой ингредиент? Она улыбнулась, нежно поглаживая его по волосам.       — Ну, дорогой, я же сказала, это всего лишь искренняя забота.        — Я хочу тебя поцеловать.        — И чего же ты ждешь? Целуй!        Её слова, столь простые, но наполненные разрушительной силой, словно сняли с него невидимую печать, которую он сам же на себя наложил. Драко поднял голову, его серые глаза встретились с её тёплыми, сияющими карими. В них он увидел не только знакомую самоуверенность, но и нежность, давно живущую там, под всей этой интеллектуальной бравадой.       Он не медлил. Его свободная рука скользнула по её щеке, большой палец невесомо огладил нежную кожу, задерживаясь у уголка губ. Лицо Гермионы чуть-чуть приподнялось навстречу, её глаза прикрылись, ресницы, такие решительные, сейчас трепетали, как крылья пойманной бабочки. Он чуть наклонился, и их губы встретились.       Это был неторопливый, мягкий поцелуй, сотканный из восьми лет надежды, ожидания. Поцелуй, который был одновременно обещанием и исполнением давнего желания. Губы Гермионы были мягкими и тёплыми, отвечающими на его прикосновение с лёгкой, почти неуловимой дрожью. Он чувствовал вкус мятного чая со смородиной, который она только что пила, смешанный с чем-то неуловимо её собственным — терпким и сладким одновременно.       Его пальцы зарылись в её непокорные волосы, запускаясь в мягкие кудри, и он осторожно углубил поцелуй. Мир вокруг них, с лепниной потолка, персидским ковром и потрескивающими поленьями в камине, растворился, оставив только их двоих в центре тихой, звенящей магии. Он забыл о чае, об Империусе, о слизеринцах и о Беллатрисе. Осталась только она, Гермиона, та, что околдовала не только его родителей и друзей, но и его самого, и он был готов отдать что угодно, лишь бы это «околдование» длилось вечно.       Когда они оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, Гермиона открыла глаза. Они сияли, отражая свет настольной лампы, словно два расплавленных топаза. Драко посмотрел на неё, его лицо выражало смесь благоговения, изумления и глубочайшего облегчения.       — Так вот какой он, этот ключевой ингредиент, — прошептал он, его голос был глубже и хриплее обычного. — Забота… и вот это.       Она улыбнулась ему, ещё не до конца пришедшая в себя, и осторожно коснулась его щеки.       — Да, Драко, — сказала она. — И это действует безоговорочно на всех, кто готов в неё поверить.       Он склонился снова, чтобы повторить поцелуй, но Гермиона покачала головой – не резко, а с легкой, дразнящей улыбкой на губах.       — Мы не сможем остановиться, милый. А сейчас слишком рано, — сказала она мягко, с намёком на их недавний разговор. Она бы очень хотела, но всё ещё была не готова.       — Да, любовь моя. — Он приподнялся, но не отстранился сразу, а задержал её руку в своей, переплетая их пальцы. — Я, пожалуй, пойду. Но знай, теперь я точно понял, кто мой самый главный ингредиент. — С этими словами, он легко поцеловал её ладонь и, бросив на неё долгий, многозначительный взгляд, неохотно отпустил её, оставляя в воздухе едва уловимый след своей магии.