Часть 11. О Гарри Поттере и манипуляциях

             Утро после бала было для Гарри Поттера не просто утром, а еще одним погружением в зыбучую трясину собственного сознания. Заголовки «Ежедневного Пророка», кричавшие о скандалах и подозрительных отсутствиях, лишь добавили тяжести к и без того давящему камню в груди. Он сидел за столом в Малфой Мэноре, где еще вчера царил блеск и сострадание, но чувствовал себя совершенно чужим. Каждая строчка, каждая ехидная колкость Патил прорезала его насквозь.       И он не нашёл ничего лучше, чем сбежать. Скормить ложь о делах в Аврорате и позорно сбежать от всепроникающих взглядов, от едких замечаний, от собственного позора.       Вся та броня, которую он старательно наращивал с каждым месяцем службы в Аврорате, с каждым раскрытым делом, с каждым допросом, теперь не защищала, а сдавливала, превращаясь в золотую клетку. Заместитель Главного Аврора? Через год повышение до Главы ДМП? Эти перспективы, когда-то казавшиеся вершиной его карьеры, теперь отдавались едким привкусом железа во рту. А может, лучше вип-палата в отделении Януса Тики? Там, по крайней мере, можно было не притворяться, что ты все еще Герой, а просто быть сломленным.       Он даже подумывал сходить к маггловскому мозгоправу, только как объяснить ему всё? Лгать? Он устал лгать. Устал лгать самому себе, что все в порядке.       Он оправился после Войны с безносым и его ПСами, кое-как заставил себя поверить, что погибшие в битвах – не его вина, их смерть, кровь – не на его руках. Но теперь эти призраки вновь зашептали, смешиваясь с новыми тенями. Он восстановился после разрыва с Джинни, заваливая себя работой, беря сверхурочные, которые даже не всегда были оплачены. Работа стала его личным легилиментом, погружающим его в чужие проблемы, чтобы не думать о своих. Но вместе с этой собственной одержимостью «забыться», он не увидел в лучшем друге монстра, а в лучшей подруге – жертвы.       Как? Он ведь Аврор, тренированный замечать аномалии, читать по лицам, видеть то, что скрыто. Он должен был заметить, что что-то не так. На ужинах в Норе, на еженедельных обедах, которые так часто пропускала Гермиона. Он не заметил, не интересовался, не задавал неудобных вопросов, предпочитая раскрывать очередное дело или заполнять бесконечное количество отчетов, чувствуя себя занятым и полезным. Он был так слеп в своей самоправедности, в своей уверенности, что Рон, его Рон, никогда не причинит ей вреда.       Он держался, когда она пришла к нему в дом, бледная, похудевшая, с глазами, полными усталости, но не отчаяния. Он сдерживался на судебных разбирательствах, когда каждый взгляд на Рона Уизли выворачивал ему нутро. Сдержался и на балу Гермионы, когда видел ее смех, ее улыбки, ее гордость... и ту странную, но такую очевидную, заботу в глазах Малфоев.       А теперь, когда она зажила собственной жизнью, когда она больше не нуждалась в его защите, принимая помощь от Малфоев и слизеренцев, он злился. Злился непонятно на что. Или может всё-таки на кого? На Министра Бруствера? На Рона? На Джинни за ее публичный позор? Нет. В глубине души он знал, что вся эта кипящая злость направлена лишь на одного человека. На себя.       Он был героем, который спас мир, но не смог спасти тех, кто был рядом. И теперь, когда они спасали себя сами, он чувствовал себя ненужным, невидимым, а от этого – еще более потерянным. Броня не просто сдавила его – она оказалась пустой оболочкой.       Во время прохождения Гермионы этих девяти кругов ада он чувствовал себя жалким, едва ли полезным. Со всеми своими Титулами, званиями, чинами – он был совершенно бессилен. Какую реальную помощь он ей оказал? Просто наложил заклятие на дверь, чтобы засадить бывшего друга в Азкабан. Это был акт предательства, которого он не смог предотвратить, и кара, которую он был обязан применить. Он даже не мог применить к нему физическую силу, не говоря об атаке магией. Словно невидимая, но крепчайшая цепь сковывала его, не позволяя поднять руку на того, кого когда-то считал братом.       Малфои, с их юридической хваткой, скрытыми связями и не такими уж скрытыми играми, помогли ей больше, чем он сам. Разве это нормально? Разве так должен был поступать Герой? Она спасала его с с амого первого курса, с того самого момента, когда впервые починила ему очки в Хогвартс-Экспрессе обычным «Репаро». Да он бы помер без неё ещё на первом курсе, от рук Тролля.        Она была его волшебной палочкой, его компасом, его голосом разума на протяжении всех лет. Гермиона была с ним в самых опасных ситуациях, часто помогая ему сбежать от преследователей или находя единственное правильное решение, когда его собственный ум отказывал. А он? Он лишь смотрел и не видел.        Наблюдать за тем, как Гермиона расцветает, обретает новую опору в лице Малфоев, была для него одновременно и облегчением, и самым острым страданием. Она спасена. Но не им. И теперь, когда она отпускала прошлое, Гарри понимал, что прошлое не отпускает его. Он остался один на один со своими призраками, с шепотом вины и осознанием того, что за все свои «подвиги» он заплатил утратой самого себя. И за Гермиону он отплатил именно этим: своей сломленностью, своей неспособностью быть тем Гарри, в которого она когда-то верила.       Гарри отшатнулся от звука женского голоса. Не то чтобы он не ожидал, что его найдут.        — Гарри? — Голос Пэнси был громким в тишине дома на Гриммо.        — Я на кухне, Пэнс, — отозвался он, его голос был глухим и усталым.  Он сидел за новым массивным дубовым столом, предназначенным для завтраков целой толпы, но сейчас на нем стояла лишь одна початая бутылка огневиски и стакан, в котором позвякивали остатки льда. Светлое утреннее солнце заливало кухню, делая его присутствие и его выбор напитка особенно неуместными.        Пэнси появилась в дверном проеме, одетая в какую-то невероятно элегантную мантию. Она небрежно оперлась о косяк, скрестив руки на груди, и окинула его взглядом, полным... чего-то вроде снисходительности, но и чего-то более глубокого, словно она видела его насквозь.       — Огневиски в 10 утра — плохой знак, Поттер, — произнесла она, не повышая голоса. Ее губы едва дрогнули в подобии усмешки.  Гарри стиснул зубы.       — Зачем ты пришла? — Он не пытался скрыть раздражение.       Пэнси выпрямилась, и в ее глазах мелькнула вспышка, словно отточенный клинок.       — Ты сбежал. — Она произнесла это так просто, так буднично, что это прозвучало, как самая страшная истина. — Сбежал от газеты, от взглядов, от неудобных вопросов. Сбежал от самого себя, не так ли? Как и на ужинах в Норе, которые Гермиона пропускала. Как и тогда, когда Уизли... — Она осеклась, намеренно не закончив фразу, но смысл был кристально ясен.       «Сбежал.» Это слово эхом отдавалось в пустой кухне, отражаясь от полированных поверхностей и его собственного измученного лица. Он мог сбежать от Пэнси, от Драко, от Гермионы, но он не мог сбежать от своего осознания. От того, что его великая героическая жизнь была построена на плечах других, а когда настала очередь платить, он оказался банкротом.       Он отвернулся, глядя на бутылку огневиски, словно она могла дать ему ответы. На самом деле, она могла дать лишь забвение, но лишь временное. И он был слишком устал, чтобы даже лгать себе, что это поможет. Он был просто... потерян. И Пэнси, словно стервятник, кружила над его падением, не давая ему даже иллюзии уединения.       Пэнси хмыкнула, ее взгляд скользнул от Гарри к бутылке, затем обратно к Гарри, скрещенные руки на груди выражали снисходительную критику.       — Я вот думаю, — произнесла она, наклонив голову набок, — разделить ли мне с тобой бутылку или окатить тебя холодной водой. Первый вариант выглядит куда менее... гигиенично, учитывая твой помятый вид. Но второй, признаю, был бы куда более зрелищным.       Гарри поднял на нее помутневший взгляд.       — Предпочитаю первый вариант, — прохрипел он, в его голосе прозвучала та же усталость, что и до этого. Он знал, что Пэнси не отстанет. Она никогда не отставала, когда хотела что-то сказать или что-то понять.       Паркинсон вздернула бровь, и ее тон стал ехидным, но на этот раз с нотками чего-то вроде... усталой иронии.       — Поздно, Поттер. Ты уже начал пить в 10 утра в полном одиночестве. Тебя уже можно окрестить алкашом. — Она фыркнула, но это было скорее выражением собственного разочарования, чем чистой насмешки.       И тем не менее, к его удивлению, Пэнси оттолкнулась от дверного косяка и неторопливо подошла к столу. Она села напротив него, с грацией, которая выдавала ее аристократическое происхождение. Не говоря ни слова, она протянула руку и, словно по волшебству, с открытой полки, которая должна была быть кухонным шкафом, слетел стакан, идеально чистый и блестящий, и приземлился прямо перед ней. Пэнси кивнула в сторону бутылки, призывая Гарри поделиться.       Поттер медленно протянул руку, взял бутылку и налил ей. Огневиски наполнило стакан, а затем и воздух вокруг тяжелым, пряным запахом. Он наблюдал, как Пэнси легко отпила, едва поморщившись. Она не была большой любительницей крепкого алкоголя по утрам, но, казалось, ее это не смущало.       — Так вот что значит быть Избранным, — сказала она, глядя в свой стакан, словно видела там ответы на все вопросы. — Весь мир на тебя молится, а ты сидишь и топишь себя в огневиски. Довольно... антиклимактично, не находишь?       Гарри молчал. Что он мог сказать? Она была права. Он был антиклимаксом своей собственной жизни.        — Почему ты сбежал? — Голос Пэнси был ровным, но под этой ровностью чувствовалась сталь. Она не собиралась позволять ему уклоняться.       Поттер глубоко вздохнул, его легкие будто наполнялись не воздухом, а тяжелым свинцом. Он отхлебнул огневиски, чувствуя, как обжигающая жидкость стекает по горлу, но не принося ни облегчения, ни желанного опьянения.       — Я недостаточно пьян, чтобы вести этот разговор, — пробормотал он, глядя в стакан.       Пэнси недовольно цокнула языком, но, к его удивлению, не стала давить.       — Ладно, — сказала она, слегка откидываясь на спинку стула. — Начнем с чего-то полегче. Как продвигается ремонт дома?       Гарри криво усмехнулся. Из всех тем, что могла выбрать Пэнси, эта была наименее болезненной, но все равно отдавала болью.       — Гермиона не зря сбежала отсюда. Ужасно. — Его голос был сухим. — Я ещё давно думал, что Гриммо станет своего рода убежищем. Вместо этого — головная боль. Вместе с Кикимером       Пэнси изогнула идеальную бровь.       — Дом не даёт? Ну, знаешь, старинные магические жилища иногда... сопротивляются хозяевам не по крови. Тем более, если ты не совсем в ладах с собой.       Гарри покачал головой.       — Не магическим воздействием, — он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Он просто старый. Прогнил. Стены трещат, водопровод течет, крыша... там не то что крыша, там полнеба видно. Кажется, легче было его снести и отстроить заново.       Его слова повисли в воздухе. «Снести и отстроить заново» — это звучало как что-то, что ему хотелось бы сделать не только с домом, но и со всей своей жизнью. Он чувствовал, как Пэнси внимательно смотрит на него, и это заставляло его чувствовать себя еще более обнаженным.       — Почему так не сделаешь? — Вопрос Пэнси был прост, но в нем звучало что-то острое, пронзительное, словно она видела за фасадом разрушенного дома гораздо более глубокую проблему.       Гарри опустил взгляд, избегая ее проницательных глаз. Он покрутил стакан, позвякивая льдом. Ответа не было. Была лишь пустота, давящая и безнадежная.       — Не знаю, — наконец, выдохнул он, и это «не знаю» звучало как признание полного поражения.       — Я помогу тебе с домом, — сказала Пэнси, вдруг меняя тему, и в ее голосе прозвучала неожиданная твердость, не оставляющая места для споров.       Поттер поднял голову, его брови нахмурились. — Зачем? — Это было слишком, слишком странно, слишком не по-пэнси.       Пэнси вздохнула, словно объясняла прописные истины малолетнему ребенку.       — У меня отпуск. В «Альтаисе». Эскизы новой коллекции для «Престижа» готовы, материалы выбраны, со всеми поставщиками переговоры проведены. Мне остаётся только ждать и молиться, чтобы швеи сделали всё как надо. Ну и потом добавлять правки, конечно. Но это мелочи.       — Почему не уедешь куда-нибудь? — Гарри не мог понять ее логики. Отпуск для Пэнси Паркинсон всегда означал Сен-Тропе, или Миконос, или что-то не менее гламурное.       Пэнси посмотрела на него так, словно он задал самый глупый вопрос в мире.       — И оставить Грейнджер сейчас? Ни за что. Она наконец-то начинает дышать полной грудью, а ты хочешь, чтобы я улетела и не присматривала за ней? — В ее голосе появилась нотка раздражения, которая, впрочем, быстро сменилась стальной решимостью. — Так что, соглашайся на мою помощь, иначе я привезу тяжелую артиллерию.       Гарри приподнял бровь, пытаясь разглядеть блеф.       — И кого? Тео или Блейза? Они, к слову, прекрасно справляются с дизайном и ремонтом.       Пэнси издала короткий, сухой смешок, в котором не было и капли веселья.       — Нарциссу и Люциуса.       Гарри поперхнулся огневиски. Он закашлялся, чувствуя, как обжигающая жидкость обдирает горло. Откашлявшись, он недоверчиво посмотрел на нее       — Если участие Нарциссы я ещё могу понять, — он наконец-то пришел в себя, — то причем тут Люциус?       Паркинсон отхлебнула из своего стакана.       — После последнего срока в Азкабане он почти всегда с ней. Это, знаешь ли, такой... симбиоз. Она за ним присматривает, а он... он просто тень. Но тень, которая скучает по величию и старым временам. Думаешь, он упустит момент побывать в доме Блэков? Освежить в памяти воспоминания о былом могуществе, о чистой крови, об истоках? Он будет ходить и брюзжать, но не откажется.       Гарри почувствовал, как содержимое желудка подступает к горлу. Дом Блэков. Дом, пропитанный мраком, болью и смертью. И Люциус Малфой, бродящий по нему, как привидение былого величия. Это была слишком мерзкая картина.       — Фу, Пэнси! — он отставил стакан с таким грохотом, что лед рассыпался по столу. — Теперь я точно хочу снести этот дом к чертовой матери!        Девушка улыбнулась, и на этот раз в ее улыбке было искреннее озорство. Она откинулась на спинку стула, довольная произведенным эффектом.       — Это была шутка, дурачок. Люциус здесь никогда не бывал. Идиот. — Она рассмеялась, глядя на его измученное лицо, и в этом смехе, несмотря на всю его едкость, было что-то такое... нежное, что Гарри на мгновение почувствовал себя чуть менее одиноким в своем аду.       — Гермиона хочет в «Альтаис», — произнесла вдруг Пэнси, и ее тон вдруг стал серьезным, лишенным прежней насмешки. Она внимательно наблюдала за Гарри, словно пытаясь предсказать его реакцию.       Гарри моргнул, переваривая информацию. Гермиона в «Альтаисе»... это было логично. Учитывая ее новые связи, ее статус, ее амбиции, которые, как он всегда понимал, были куда глубже.        — Ожидаемо. — Он отпил огневиски, чувствуя, как горечь напитка отражает горечь на сердце. — Что сказал Драко?       Она слегка повела плечами.       — Не знаю. Думаю, он согласится. Он слишком... увлечен ею, чтобы отказать. Да и это полезно для них обоих. — Она сделала паузу, ее взгляд стал еще более пристальным. — Знаешь, Поттер, это поможет ей в будущем. На выборах.       — У Кингсли срок заканчивается только через три года, — сказал он.        — Знаю, — спокойно ответила Пэнси. — Но я думаю, в течение этого года он выйдет в отставку. — В ее голосе была непоколебимая уверенность, словно она уже видела будущее. — И будет новое избрание. Его отсутствие на балу было не просто оплошностью, это был приговор.       Гарри покачал головой. Это было слишком быстро, слишком неожиданно.       — Она не готова, — пробормотал он, слова сами собой сорвались с губ. Это была не попытка принизить Гермиону, а скорее отражение его собственного страха за нее, за груз, который ей предстоит нести. Он знал, что значит быть на вершине, когда каждый твой шаг обсуждается, осуждается, возносится.       Пэнси усмехнулась. На этот раз это была мягкая, почти ласковая усмешка.       — Да, — согласилась она. — Да, не готова. Но будет готова через шесть лет.       Шесть лет. Это был срок, который Пэнси озвучила так уверенно, словно это было уже предрешено. Шесть лет, чтобы Гермиона Грейнджер, Золотая Девочка, прошла через «Альтаис», построила свою империю, укрепила связи, доказала свою ценность. Шесть лет, чтобы стать не просто Министром Магии, а той Министром Магии, которую волшебный мир не просто примет, а будет боготворить. И Гарри, глядя на Пэнси, вдруг понял, что она видит в Гермионе нечто большее, чем просто подругу. Она видела в ней будущее. Будущее, в котором не было места старому порядку, и, возможно, не было места и ему, Гарри Поттеру, в той роли, в которой он привык себя видеть.       Его собственный мир рассыпался, а мир Гермионы только начинал строиться, и он чувствовал себя лишь наблюдателем на этой грандиозной стройке, которой он не мог помочь, и в которой ему, возможно, не было места.       Девушка внимательно посмотрела на него, ее проницательный взгляд словно сканировал каждую морщинку на его лице, каждый оттенок его усталости.       — Ты выглядишь… расстроено, — констатировала она, и это было не вопросом, а утверждением. — Ты не рад за неё?       Гарри покачал головой, чувствуя, как слова застревают в горле.       — Я рад, просто… — он отхлебнул еще огневиски, пытаясь заглушить комок в горле. — Знаешь, я сделал для неё слишком мало. И в нынешних реалиях, я не знаю, захочет ли она, чтобы я был с ней рядом. После всего.       Паркинсон издала короткий, презрительный смешок, который, однако, был направлен не на Гарри, а на саму ситуацию.       — Поттер, какой же ты идиот, — сказала она, и в ее голосе не было злобы, лишь усталая констатация факта. — Ты не можешь её оставить сейчас. И потом тоже. А сама она тебя не отпустит. Она бы никогда.       Гарри поднял на нее глаза, полные безнадежности.       — Я не знаю, Пэнс, — прошептал он.       — Я знаю, — твердо ответила Пэнси. Она поставила свой стакан на стол с легким стуком. — Бери отпуск. Я запишу тебя к хорошему целителю разума, с которым сама общаюсь. И помогу тебе с ремонтом. И тогда ты не сопьешься, не разрушишь этот полугнилой дом и, самое главное, не разрушишь мне Гермиону.       Гарри резко выпрямился, его глаза расширились от шока и возмущения.       — Что ты? Я не собираюсь ее разрушать! Я не он! — В его голосе прозвучало столько боли и ярости, что Пэнси невольно вздрогнула.       — Поттер, — повторила Пэнси, глядя на него прямо. — Ты просто идиот. Поехали в Мэнор.       Гарри замотал головой.       — Только не туда. Я не могу.       Девушка вздохнула, словно у нее на руках был капризный ребенок.       — Ты не будешь спать в этом…едва ли похожим на дом, месте. Исключено. Это место рассыпается быстрее, чем твои нервы. Поедем в мою квартиру.       Гарри уставился на нее, и его сознание, слегка затуманенное огневиски, вдруг выдало совершенно неуместную мысль. Он даже сам удивился, как это вырвалось.       — Тебе не кажется, что это слишком рано? Я даже не сводил тебя на свидание.       Паркинсон замерла, ее взгляд стал нечитаемым. На ее лице промелькнула целая палитра эмоций – от легкого шока до едва заметной усмешки, а затем и до чего-то похожего на задумчивость.       — А ты собирался? — медленно спросила она, наклонив голову набок.       — Да, — честно ответил Гарри, и в его голосе, к его собственному удивлению, не было и тени колебания. Где-то глубоко внутри себя он, возможно, действительно об этом думал.       Пэнси выдержала его взгляд, а затем ее губы изогнулись в кривой, но вполне добродушной улыбке. Она встала из-за стола, давая понять, что этот разговор окончен.       — Ну, значит, просто не приставай ко мне, пока мы живем под одной крышей, Поттер. И поднимай свою задницу. Сейчас же.

***

 Спустя месяц после бала       Драко сидел в родовом кабинете, который дед Абраксас с пафосом именовал «комнатой для мужчин». В этом пространстве, где веками заключались сомнительные сделки, шелестели указы, меняющие судьбы, и вершились закулисные министерские интриги, царил вечный полумрак. Комната была обтянута дорогой, темной кожей и отделана резным деревом ценных пород, а воздух был плотным от запаха старых пергаментов, тяжелых чернил, выдержанного виски и едва уловимого аромата древней магии, что впиталась в самые стены. Драко пытался сосредоточиться на кипе пергаментов, лежащих на массивном, унаследованном от предков столе, но его мысли постоянно ускользали, словно песок сквозь пальцы, унося его к совсем другим проблемам.       Напротив него, в одном из массивных, тяжелых кресел, под стать общему убранству, Гермиона сидела прямо и уверенно. В ее позе воплощалось спокойствие и собранность, но в глубине ее янтарных глаз горела стальная, почти пугающая решимость. Она только что завершила изложение своей амбициозной стратегии по реформированию Министерства изнутри, начиная с его юридического отдела. И это было не все — она снова пришла к нему с конкретной просьбой: устроиться адвокатом в его компанию. Она даже нашла интересное дело, которое хотела взять первым, словно вызов.       — Ты уверена? — Голос Драко был низким, почти хриплым, и чрезвычайно серьезным. Он понимал не только масштаб того, о чем она просит, но и ту чудовищную цену, которую ей наверняка придется заплатить за свою непоколебимость.       — Да, Драко. Я уверена, — ответила Гермиона, ее взгляд был прямым и непоколебимым. В ее словах не было ни тени сомнения, только холодная ясность.       Драко медленно опустил голову на руки, которые тяжело легли на его колени. Он тяжело выдохнул, его плечи слегка поникли под невидимым грузом. Он не хотел этого, не хотел видеть, как она погружается в эту трясину министерских интриг и грязи, которую он знал слишком хорошо.       — Это слишком тяжелое дело, любовь моя, — пробормотал он, обращаясь к ней с той нежностью, которую теперь демонстрировал при любой возможности, не стесняясь. — Ты не можешь меня о таком просить. Это не для тебя.       В этот момент массивная дверь, ведущая в комнату, бесшумно отворилась, словно по велению невидимой силы, и в помещение грациозно вплыла Нарцисса Малфой, под руку со своим мужем. Их появление было почти телепатическим, словно они чувствовали критический момент.       — А кто будет этим заниматься, Драко? — Голос Нарциссы был мягким, но в нем прозвучали нотки неоспоримого авторитета, который не терпел возражений. — Пэнси до сих пор в отпуске, помогает мистеру Поттеру вдыхать в Дом Блэков новую жизнь, как мы слышали. Тео занят делом о хищении в особо крупном размере в Калифорнийской строительной компании, — она слегка наморщила нос, выражая привычное неодобрение к маггловским делам, но без осуждения самой хватки Теодора. — Блейзи в Италии ищет компромат на родственника Муссолини.       Драко оторвал лицо от рук, его глаза широко распахнулись от удивления.       — Откуда ты это знаешь? — Он был искренне поражен, насколько глубоко его мать — осведомлена о делах его друзей, о деталях, которые даже он сам не всегда знал до конца. — А впрочем, — он махнул рукой, пытаясь отмахнуться от ненужных подробностей, — у меня есть другие сотрудники. У нас целая команда.       Нарцисса посмотрела на сына с легкой жалостью, словно на ребенка, который не понимает очевидного. Люциус, до этого молчаливый, лишь издал сухое, едва слышное «хм», что в его исполнении означало и согласие, и предвкушение.       — Сын, — твердо произнес Люциус, его голос был низким, бархатистым, но пронизанным незыблемой властью, — эти сотрудники не стремятся баллотироваться на пост Министра. — Он смотрел на Гермиону с глубоким, расчетливым  интересом. — А Гермиона, как мы понимаем, не просто хочет участвовать в реформах. Она хочет власти. И ей нужны инструменты. Наши инструменты. Тем более, ты целый месяц игнорируешь её просьбу о работе.       Драко, все еще немного ошеломленный хладнокровием и напором своих родителей, посмотрел на Гермиону. Она слегка улыбнулась, и в ее глазах мелькнул вызов.       — Ну же, Драко, позволь мне, — голос Гермионы был мягким, но в нем звучал тот самый убедительный тон, которому было невозможно сопротивляться, тон, который он давно уже не только полюбил, но и научился ценить.       Он вздохнул, понимая, что битва проиграна еще до того, как началась. Он знал ее решимость, знал, что она все равно добьется своего, с ним или без него. И он предпочел быть с ней.       — Хорошо, милая. — Он сдался, но в его голосе прозвучало шутливое раздражение. Он поднял взгляд на своих родителей. — А вы! Оба позволяете ей мной манипулировать. Интриганы! — Он кивнул на Люциуса, затем на Нарциссу, словно обвиняя их в сговоре.       Люциус усмехнулся, его губы растянулись в тонкую, почти незаметную ухмылку. Он лишь пожал плечами, как бы говоря: «Такова жизнь, сын».       Нарцисса, напротив, выглядела вполне довольной. Ее взгляд был нежным, когда она посмотрела на Гермиону, а затем на Драко.       — Она часть семьи, Драко, — произнесла Нарцисса, ее тон был настолько мягким, что это прозвучало почти как благословение. — А семья всегда поддерживает своих.       В этот момент, когда Драко уже почти успокоился, и Гермиона собиралась обсудить детали дела, Нарцисса снова повернулась к Грейнджер, и ее глаза заблестели от игривого любопытства.       — Кстати, об этом… Милая Гермиона, когда ты примешь предложение Драко об отношениях? — Она произнесла это так невинно, словно спрашивала о погоде, но в ее голосе прозвучал вызов, который был адресован обоим.       Драко, который только что сдался по поводу трудоустройства Грейнджер, почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он резко выпрямился в кресле, его глаза округлились.       — Мама! — Его голос прозвучал как стон, полный возмущения и смущения. Он посмотрел на Гермиону, которая тоже слегка покраснела, но выглядела скорее застигнутой врасплох, чем смущенной. Это был удар ниже пояса, даже для Нарциссы. Но, кажется, она была абсолютно довольна произведенным эффектом.       Драко, пылая от смущения, резко поднялся с кресла, сжимая кулаки. Он буквально молил взглядом.       — Отец, — прохрипел он, его голос был на грани срыва. — Выведи матушку из комнаты, пока она совсем не опозорила меня перед любовью всей моей жизни!       Люциус, невозмутимый, лишь позволил себе едва заметную ухмылку. Он бросил взгляд на Нарциссу, которая лишь подняла элегантную бровь в немом вызове. Затем он повернулся к Драко, и его взгляд был полон фальшивой усталости.       — Твоя матушка лишь озабочена продолжением рода, Драко, — произнес он бархатистым тоном, в котором сквозило легкое, но вполне ощутимое насмешливое веселье. — Это естественная забота.       Нарцисса, совершенно не раскаиваясь, подарила Гермионе понимающий взгляд, затем обратилась к сыну с той же невозмутимой мягкостью.       — Я лишь хочу, чтобы ты был счастлив, дорогой. И чтобы счастье это было... оформлено. А как оно будет оформлено, если ты даже не ухаживаешь за милой девушкой?       Старший Малфой, наконец, принял решение, которое, казалось, было заранее продуманным. Он мягко, но уверенно взял Нарциссу под руку, направляя ее к двери.       — Пойдем, дорогая, — сказал он, с легким сарказмом акцентируя слова. — Оставим их наедине с их... деловыми вопросами.       Когда Люциус выводил ее из комнаты, женщина бросила прощальный, многозначительный взгляд на Гермиону, а затем на своего сына. В ее глазах плясали искорки.       Девушка поймала взгляд Нарциссы и подарила ей едва уловимую, почти незаметную улыбку, словно они только что заключили негласное соглашение. Затем она перевела взгляд на Драко, в котором смешались смущение, раздражение, но и нежность.       Драко, как только дверь за родителями закрылась, шумно выдохнул, запустив пальцы в волосы.       — О Мерлин, эта женщина! — простонал он, его щеки все еще пылали. Он посмотрел на Гермиону, его лицо было смесью отчаяния и обожания. — Ты же не скажешь ей, что ещё утром приняла предложение?       Гермиона лишь слегка улыбнулась, и ее глаза озорно заблестели.       — Ну, посмотрим, Драко, — промурлыкала она. — Посмотрим.       Он, запустив пальцы в волосы, тяжело опустился обратно в кресло. Его лицо все еще пылало от смущения, но в глазах застыло что-то вроде смиренного обожания, преклонения. Он посмотрел на Гермиону, которая сидела напротив, ожидая, с едва заметной улыбкой на губах.       — Я сдаюсь, Грейнджер, — выдохнул он, поднимая руки в знак капитуляции. — Чего ты хочешь?        Гермиона лишь пожала плечами, ее улыбка стала чуть шире.       — Дело Эльвин Доус и кабинет в «Альтаисе», — прямо ответила она, без обиняков.       Драко прищурился, в его взгляде читалась смесь подозрения и предвкушения. Он склонил голову набок.       — Рядом с моим? — Его голос был низким, почти шепотом.       — Рядом с твоим, — подтвердила Гермиона, и в ее глазах на мгновение мелькнула нежность, которую он ловил, как самый драгоценный улов.