Глава 7. Зима близко.

Проснулся он не от холода, хотя декабрьский иней покрыл его ресницы хрупкой коркой. Проснулся от звенящей тишины. В избе было темно, печь давно остыла, но жар внутри самого Есислава был таким сильным, что мокрая от пота рубаха прилипла к лопаткам. Он сел на лавке, тяжело дыша. Сон не принес отдыха - он выпил остатки сил, оставив после себя лишь липкий ужас и фантомную боль в горле. Тугой узел подступил к гландам. Прикрыв рот, Есислав с босыми ногами выбежал в сени, а оттуда выбегая на задний двор и игнорируя снег под ступнями, его вывернуло за баней. Ему снова снилась Купала. Раньше это было кровавое месиво, лязг метала и женские крики, но сегодня кошмар пришел к нему с другой стороны. С изнанки этого мира. Есислав шлепнулся на четвереньки в холодную грязь. В воздухе стоял сухой жар, вонь стоялой воды, тлена и сладковатый запах разложения, какой бывает по весне. Это снова была та ночь. Большой костер на опушке пылал, освещая пляску. Костер имел синеватый оттенок трупного окоченения. Люди в хороводе двигались ломанными, рваными движениями марионеток, отбрасывая уродливые тени. Их лица были скрыты расписными берестяными масками. Венки на головах девушек были сплетены из сухой полыни и вороньих перьев. Когда они поворачивались, под ними оказывались голые кости черепов. Они заводили песню, но мотив её звучал похоронным маршем, а само пение было похоже на карканье: “На Ивана, на Купала, Навья девица гадала...” Парень попятился, врезался спиной во что-то твердое и теплое. Это была мама. Она осталась в его сне такой, какой он её запомнил в детстве. Молодой, свежей и полной сил. С мягким взглядом и пахнущей свежим хлебом. - Мама... Он хотел броситься ей в объятия, но тело не поддавалось. В своем сне Есислав был не властен над собой, а солнечная улыбка мамы начала казаться ему жуткой, когда словно варенье, начала вязкой жижей стекать с её лица. Это была не мама. Кожа посинела, а скулы заострились. Расплавленное лицо искажалось в мерзкую гримасу, но показывать себя незнакомка не хотела. Продолжала стоять с лицом матери, играясь его чувствами. - Какая мама, глупый мальчишка? - Это был потусторонний незнакомый Есиславу женский голос с гортанным рычанием. Она схватила его за горло, когти впились в кадык и подняли парня над землей. Он схватился за её руку, пытаясь вырваться. - Ты чувствуешь это? Ужас всех тех, кто погиб в ту ночь? - Есислав хрипел, его глаза закатывались. - Не-е-ет... Все что ты чувствуешь - это страх. Страх слабака. Отдай его мне. Обернись волком - перегрызи глотки своих обидчиков. Пальцы сжались до хруста. Перед глазами пошли черные пятна. - Или задохнись сейчас во сне. Навь любит таких вкусных сироток. Перед тем, как проснуться Есислав запомнил только, что шея начала покрываться коркой льда. Хватка незнакомки в какой-то момент ослабла, и она вышвырнула его в реальность. Опираясь на угол сруба, он глубоко дышал. Кончики пальцев на ногах горели и когда шум в ушах начал стихать, он услышал чью-то перепалку на переднем дворе. - ...я говорю тебе, дед, он странный. Людей сторонится. И от взгляда его чем-то нехорошим веет. - Крайний раз видел его просил нам с церковью помочь, так он только нос от нее поворотил. Да и в часовне его никто никогда не видел. Есислав выглянул из-за угла. Перед стариком стояли двое мужиков. Оба сложены крепко. В одном из них парень узнал того, кто всегда вертелся у строящейся церкви. Звали Антип, кажется. Его медвежья шуба выдавала в нем либо очень богатого, либо очень уважаемого человека в Исадах. Есислав цыкнул и прикусил нервно костяшку пальца. Оставалось надеяться, что дед не возьмет всерьёз их болтовню. - Он просто парень, - Голос деда был уставшим, но твердым. - Измученный, больной. Оставьте его в покое. - Больной? Ха! - Насмешливый голос второго раздражал Есислава больше первого. - Дрова колет, бревна таскает. Говорю тебе, дед. В Ловецк сходить надо, дружине сказать. Появился не пойми откуда. Может он с того берега, где по лету язычников всех прикончили. - Не выжил там никто кроме тех, кого дружина с собой взяла! - Грозно сказал дед, стукнув по снегу своей тростью. - Из Залина скорее всего парень и его течением к нам принесло. По весне его домой отправим. До тех пор не вздумайте ему надоедать. Мужики обменялись недоверчивыми взглядами. Есислав отвел взгляд в сторону, замер, вспоминая, когда говорил такое старикам. Не говорил. Скрывшись за углом, он надеялся вернуться в избу до того, как старик зайдет обратно, но не успел. Они столкнулись в сенях. Дед скинул шубу, посмотрев парню сначала в лицо, а потом на его босые красные ноги. - Только не вздумай бабке проболтаться, - Он потоптал на месте, стряхивая снег с сапог. Эти слова уронили в Есиславе остатки спокойствия. Встречаясь взглядом на улице с жителями деревни он думал, что его видят насквозь. И только в теплой избе стариков, где на него смотрят не искоса, а прямо, он чувствовал себя в безопасности. - Когда ты понял? - С самого начала понял, - Он оставил трость в углу. Сложил руки за спиной, словно немощным и слабым он хотел быть только при незваных гостях. - Я нашел тебя на следующий же день после того, как дружина высадилась в Исадах и ушла в Ловецк. Но мы со старухой молчали о тебе еще около двух недель. Иначе все бы поняли, что ты из племени язычников. - О чем я должен молчать? - Есислав сам не заметил, как забился в угол комнаты, словно загнанный зверь. Говорил, смотря на старика из-под хмурого лба, обхватив себя руками. - Я и сам родом из языческой общины, - Он присел на лавку, снимая меховые сапоги. - Выхаживал таких, как ты. Богами избранных. Тогда их было больше. Боролись за нашу веру. А когда их не осталось пришлось принять жизнь по заповедям, - Дед покряхтел, сменил сапоги на домашние лапти и посмотрел на парня. - Ты можешь не бояться. Но одно только не верное действие, которое может тебя выдать, и ты уходишь отсюда. Понял, парень? Проблемы нам не нужны. Есислав коротко кивнул. Старик ушел в избу, оставив парня наедине со своими мыслями. Он сполз по углу на пол, обхватывая свои заледеневшие кончики пальцев на ногах. Медленно раскачиваясь, Есислав с накатывающим снежным комом осознавал, в какой паршивой ситуации оказался. Накануне холодной зимы уходить из Исад - это быть обреченным на смерть не только из-за голода и холода, но и из-за кишащих на этих землях тварей, что хотят откусить от него кусок. Раз - во мгле твой дом сгорел, Два - никто не пожалел. Три - на капище остыла мать, Четыре - некому тебя там ждать. Голос не в воздухе - в голове. Женский. Тот же, что обращался к нему во сне, но уже не агрессивный, а с жутким ласковым напевом. Пространство вокруг стало узким и ледяным. Есислав почувствовал себя в клетке под чьим-то пристальным взглядом. Запустил руки в волосы, пытаясь вместе с ними вытянуть из головы стоящий гул. Кто говорит с ним? Одна из кикимор? Он осмотрел шрам на запястье. За это время парень успел его расчесать, рана не затягивалась. Кто-то шлепнул его веником по руке, когда он снова потянулся чесать запястье. Домовой перед ним ворчал себе что-то под нос с недовольным видом, а потом снова замахнулся, и метла прилетела парню уже по голове. - Иди дрова порубай, если заняться нечем, - Прорычал он, выталкивая Есислава из угла. Дни декабря проходили быстро. И повышенное внимание к Есиславу в Исадах только нарастало. Детей уводили матери под руку с его дороги, а некоторые мужики даже не стеснялись показывать пальцем. В середине месяца была достроена церковь, жители хотели успеть аккурат к Рождеству Христову и теперь красивый деревянный храм с металлическим крестом можно было разглядеть из любого угла деревни. В один из дней из самой столицы в сопровождении двух солдат в Исадах появился архиепископ, чтобы освятить храм и дать исповедаться всем желающим. Стоя у порога, Есислав гадал, сможет ли выиграть себе немного времени, если зайдет в это треклятое место. Если покажет жителям, что может туда зайти. Хотя раскаленный алатырь под одеждой требовал этого не делать. Он немного опоздал, в помещении уже слышались какие-то песенные завывания, что дед с утра назвал “божественной литургией”. Отряхнув сапоги от снега, Есислав выдохнул и дернул ручку. В нос ударил плотный запах парафина и масла для ламп. Есислав плотно прижался к входной двери после того, как та закрылась. Онемевшие конечности не слушались, колени потряхивало. В притворе не было окон, свет исходил только от лампад, что отбрасывали черные тени в углы. Парень хотел бы скрыться в них. Все здесь было чуждым и вызывало головную боль, но продолжая держать в душе и теле веру в Богов, он шагнул в чужое пристанище. Внутри зала все также пахло парафином, а еще свежим срубом и морозом. Он был небольшой. Никаких богатых убранств, о каких Есислав слышал. Говорили, что столичный храм в Радонеже целиком сверкает златом и что только там у Бога можно просить о чем-то действительно важном. Парень тогда усмехнулся, когда услышал это от мимо проходящих женщин. Капища никогда не оценивались богатыми или бедными, они всегда оставались священным местом вне зависимости от вида. Несколько человек обернулось на него, пока он садился на лавочку на последнем ряду, который кроме него больше никто не занял, желая быть ближе к архиепископу. Есислав осматривал помещение с расслабленным выражением лица, сложив руки на груди. Сдерживая отвращение, подбородок и глаза подрагивали. И пока парень осматривал ничем не примечательный деревенский храм, кто-то косил взгляды на него и шептался. Есислав не мог слышать их разговоры, потому что басистый низкий напев столичного архиепископа, оглушал, отлетая эхом от стен. Отвратительное звучание. Священник был облачен в черные одежды. На голове была какая-то шляпа с длинным шлейфом. Сам он был стар, с длинной почти седой бородой. На общем фоне своих помощников, которые бегали по залу со свечами, его отличало наличие большого креста на груди. Настолько кричащий элемент показался Есиславу вульгарным. Поднимая иногда взгляд от книги, священник смотрел в зал на присутствующих. Когда их взгляды с парнем пересеклись, Есислав почувствовал на коже под алатырем неприятный зуд. Он тут же отвел глаза, сделав вид, что что-то увидел на лавочке. Отсидеть здесь было подобно самой мучительной пытке. Встать и уйти требовал не только алатырь, выжигая кожу, но и душа. Успокоения в этом месте Есислав не находил себе даже с прикрытыми глазами. Когда пение священника прекратилось, парень глубоко выдохнул, предвкушая как покинет это место. Но открыв глаза, он увидел нечто потустороннее. Глазницы высохли, пока он, не моргая, бегал взглядом по толпе жителей. Пять - в венце из горьких слез, Шесть - в тени родных берез. Семь - в крови твоя рука, В Восемь - станет боль легка. Внимание привлекали тугие, вьющиеся комки, что двигались внутри людей. Где-то они были яркие, по ощущениям крепкие и горячие. Где-то тусклые и не активные. Словно души людей отражали лампады. Есиславу стало интересно и он как завороженный протянул руку к впереди сидящему ребенку. Его клубок был яркий и крепкий. Ниточка потянулась к парню, будто тот позвал её, но Есислав продолжал молчать. Отражение яркой нити в его глазах сделало их черными, но все ещё горящими от любопытства. Нить послушно легла парню в руку, обмотав её. Тёплая и приятная она тянулась от ребенка, пока тот разговаривал со своей мамой. Есислав сжал её в кулаке, та никак не отозвалась, лишь стала горячее и начала немного припекать кожу. Игнорируя неприятное ощущение, парень аккуратно потянул на себя, пока она натянулась струной. На мгновение Есислав остановился, задумавшись. Мальчику было не больше пяти лет. Он сидел на скамейке, свесив ножки в валенках и болтал без остановки. Похоже, что он ничего не чувствовал и Есиславу стало интересно, что почувствует мальчик, потяни он немного на себя. Так парень и поступил. Нить не поддалась, отзываясь жарким сопротивлением, что обжигало кожу. Есислав сжал зубы, предпринял попытку дернуть ещё и ещё. На штаны капнула капля крови. Просачиваясь между пальцами, она стекала по костяшкам. Парень дернул снова, уже агрессивнее отводя руку назад. И нитка поддалась. Она вышла из тела мальчика, становясь ещё длиннее. Малыш мгновенно замолчал и гортанно задышал, задыхаясь. Испугавшись, Есислав выпустил нить из своей хватки, та заматываясь обратно в тугой клубок, вернулась в тело мальчика, после чего тот разошелся кашлем. - А я говорила много не болтай! - Запричатала его мать. Есислав подорвался с места, сжимая обожжённую руку в кулак. Он прижал её к груди и попытался спрятать второй. Кровь капала на дощатый пол, сливаясь с темным деревом. Пока жители выстраивались в очередь на разговоры со священником, в углу у одной из икон за Есиславом наблюдал Антип. Парень попался ему на глаза только что, когда резко соскочил со скамьи. Антип как раз закончил читать молитву. Проследив за тем, как парень спешно уходит в притвор, он поправил свою медвежью шубу и отошел к мужикам в очереди. Девять - Навь тебя зовёт, Десять - страх тебя убьёт. Не считай ты до конца, В ночи убей ты наглеца. “Ненавижу.” - Его собственный голос рычал в голове в истеричном припадке, пока он, минуя сугробы, спускался к реке. Раз, два, три - замри и слушай, Сердце бьётся - это лучше. Если выйдешь на отлов - Выбирай среди врагов. - Ненавижу, - Он упал на колени перед берегом, загребая в ладони снег, окрашивая его своей кровью. Рана жгла, болела, ныла. Есислав шипел как-то по-зверски, не сдерживая гнев и накопившуюся боль. Набирая жадно ртом морозный воздух в свои легкие, он стоял на четвереньках. Тело тряслось, дыхание было панически спертым, а голова кружилась так, будто ему не принадлежала. Он думал его вырвет. Ему бы этого хотелось. Чтобы все, чем он надышался внутри этого места, вышло наружу. - Марфа, - Тихо позвал он, подняв голову на реку, где течение несло на тонком льду комья мокрого снега. К этому течению он взывал, чтобы оно пронесло зов парня через воды. Но река оставалась ровной. - Марфа! Ты нужна мне сейчас же! Есислав спустился к воде. Как злое дитя он начал шлепать ладонями по глади, чтобы нарушить покой, ворваться в само течение. Снова и снова он кричал имя утопленницы. Как тетива лука были натянуты его нервы и стрела праведного гнева готова была выстрелить в жителей Исад подобно молнии Перуна. Зачерпнув ледяной воды, он ополоснул лицо, но жаждущая кровь не унималась. Копна рыжих волос появилась где-то справа. Только заметив её Есислав повернул голову, продолжая тяжело дышать. Девушка выглядела встревоженной и, выйдя на берег, босыми ногами медленно подошла к парню. Присев перед ним, она прошлась по его волосам, щекам. Марфа вглядывалась в лицо Есислава, будто повстречала парня впервые. Немая осторожность угадывалась в её медленных движениях и, наклонившись чуть к нему, задерживая ладонь на его щеке, она прошептала: - Я услышала твой зов. Воды содрогнулись. - В таком случае ты знаешь, что происходит в деревне. Она кивнула. - Ветер донес мне голоса взволнованных жителей. Земля под их ногами задрожала в сомнении, - Она звучала загадочно, но уже знала, чего он хочет. - Я не могу утопить всех разом. Есислав посмотрел на неё. Её лицо было рядом и трупный запах его больше не волновал. Обоняние больше не противилось этой вони. Марфа смотрела на его губы. Красные и горячие. Её губы были синими и безжизненными. Есислав был достаточно близко, чтобы рассмотреть каждую черную трещинку. Она хотела поцеловать его. И это привело Есислава в чувство. Первый поцелуй с мертвой девушкой выглядел так, будто Боги решили посмеяться над ним. Не бывать этому. - Достаточно будет только одного, - Медленно он убрал её ладонь со своей щеки и поднялся на ноги. - Он уверен, что я не их веры и хочет привести дружину из Ловецка. Как знать, может он уже сказал столичной страже об этом, - Есислав отвернулся, складывая руки за спиной в замок. - Его зовут Антип. Каждое утро он выходит на лодке и ставит сети у старой ивы. В этой деревне он один носит медвежью шубу. Ты не спутаешь, - Парень повернулся к ней. - Утопишь его для меня? - Утоплю, - Марфа с надеждой подняла глаза к нему. На фоне морозной зимы они напоминали летнюю траву. - Поцелуешь меня взамен? - Нет, - Почему-то он был уверен в том, что несмотря на его ответ она все равно выполнит эту просьбу. Хотя это больше было похоже на приказ. Прежде чем уйти обратно в деревню, он бросил напоследок: - И крест с него сними. Оставишь мне здесь, на берегу. Тот, кто первым на заре Встретит взгляд твой на дворе - Будет мёртв до вешних вод, И тебя Навь поведёт. Есислав чувствовал себя животным. Неукротимым хищником. Голодным волком среди овец. Его взгляд был затуманен на лицах жителей деревни. Он не хотел их знать. Смех детей, улыбки женщин, разговоры мужчин. Все чуждое, ненавистное. И причина крылась не только в том, что он лишился всего этого сам. Что-то темное и гадкое заставляло его питать к ним ненависть. Улицы деревни были оживленными, все радовались построенному храму. Есислав глянул на веселье возле входа. Улыбки, построенные на крови его племени, пробуждали жар внутри. Клубки внутри каждого снова затанцевали в его глазах, заманивая своим свечением потянуть за начало нитки. Есиславу очень хотелось узнать, что будет, если вытянуть её до конца. Крест отражал закатное солнце и на мгновение в глазах парня вместо последних лучей блеснул пожар. Красный и жаркий, который растопил бы эту морозную зиму. Мара шепчет: «Не дрожи, Крови алой покажи, Раз - удар. И два - ответ. Третьего на свете нет.