Главы 5, 6

Глава 5 Разве могла Павлова понять хоть что-то из того, что было сказано на собрании в Министерстве? Разве она видела отчетливо хоть одно лицо, когда перед глазами так и стоял образ Олега, а в памяти то и дело звучала его фраза: «Я люблю тебя». Она бродила по парку уже не один час. Первые опавшие листья шуршали под ее ногами. Их золото все еще не к месту смотрелось на пока что зеленой траве. Так странно, когда буйство летних красок и жара сменяются дыханьем осени. Ира редко думала о жизни, чаще — о смерти. Работа обязывала, да и по судьбе все складывалось далеко не гладко. И все-таки ей казалось диким то, что однажды, будучи прикованной к инвалидной коляске, она чуть не покончила с собой. Когда все остальные веселились на корпоративе в честь столетия Склифа. Когда даже Кривицкий оставил ее одну, потому что ему хотелось отвлечься от домашних дел и от роли няньки Павловой. Но разве ей этого не хотелось, когда он находился в коме, а она сутками сидела у его постели, не зная, очнется он или нет? Грусть сменилась негодованием, негодование снова переросло в непонятную печаль. Брагин тоже в тот момент не думал о ней, кружа в танце свою жену и наслаждаясь обществом коллег и друзей. Мысли Иры перемешивались между собой, и она все никак не могла найти ответ на то, почему так нуждается в Брагине. Но была ли она по-настоящему нужна ему? Когда мы нужны другим людям? Наверное, когда у нас нет проблем или мы делаем вид, что их нет. Но стоит тебе заболеть, впасть в депрессию, обанкротиться, сломаться, как большинство перестают появляться в твоей жизни. Вроде как стараются не лезть и не навязываться в неподходящий момент, а по факту просто не хотят быть рядом с неудачником. И лишь единицы протянут руку помощи. Телефон неустанно вибрировал в сумке главврача, а она все брела по пересекающимся улицам. Ей первый раз было все равно, кто звонит, что там происходит, по ту сторону связи. Перед ней пролетали годы ее жизни: какие-то, полные счастья, какие-то никчемные. Но большинство — полностью посвященные работе. И в этот раз все дороги снова привели ее к НИИ имени Склифосовского. Эта больница, ее второй дом, сейчас возвышалась будто несокрушимая крепость, серая, строгая, пропитанная болью и надеждой одновременно. Высокие колонны, соединенные узкими переходами, стены, потускневшие от дождей и московской копоти, хранили в себе тысячи историй. Одни заканчивались облегчением, другие навсегда оставляли в воздухе металлический привкус утраты. Ступени были стерты до гладкости бесчисленными шагами, а рядом всегда слышался звук скорой, только что сорвавшейся с места с завывающей сиреной. Здесь время не шло, оно разбивалось, дребезжало, падало на пол вместе с больничными каталками и заходящимися в слезах родственниками потерпевших. И именно этому месту Павлова отдала лучшие годы своей жизни. Здесь она научилась дышать вместе с пациентами, ловя каждый их вдох. Здесь она стояла ночами, слушая, как под потолком мерцают усталые лампы. Здесь каждый рассвет она встречала не как начало дня, а как продолжение бесконечного дежурства, за которое ее никто не отблагодарит, но которое все равно необходимо миру. Иногда ей казалось, что больница знает ее лучше, чем кто-либо другой. Что холодные коридоры помнят ее шаги, а окна в реанимации отражают ту боль, которую она никогда не позволяла себе почувствовать до самого конца. В этих стенах она стала собой, сломалась из-за своей депрессии, снова собрала себя по частям, и снова шла спасать, чтобы и у других еще оставалась надежда. Склифосовский был для нее не просто работой. Он стал ее судьбой, тяжелой, но единственно возможной. И это убивало. Ведь разве что еще только один человек относится к этому месту так же. Брагин. Дождь начинался несмело — редкие, тяжелые капли падали на поблекшую зеленую крышу, срывались вниз и разбивались о ступени заднего крыльца. Ирина Алексеевна медленно шла вдоль корпуса, не понимая, куда ее тащат ноги. Она чувствовала в груди странное пустое эхо: день вымотал, но хуже всего было то, что разрушительные мысли, наконец, настигли ее, и от них больше некуда было бежать. Она вышла к заднему крыльцу — туда, куда сотрудники почти не заходили, и села на холодную ступень, прижав ладони к лицу. Дождь начал усиливаться, будто пытаясь за нее договорить то, что она так давно боялась произнести. Что дальше? Куда? И как жить с тем, что она сама же загнала себя в тупик? Павлова закрыла глаза, зная, что сейчас ее никто не увидит. Она сидела так минуту, две, пять. И каждую секунду надеялась, что услышит шаги. — Ирина Алексеевна… — голос был тихим, но узнаваемым до боли. Она дернулась, будто ее застали за чем-то непозволительным. Олег стоял в нескольких шагах, у него промок воротник серой хирургической рубашки, а рука сжимала черный зонтик, который он так и не раскрыл. — Зачем Вы сюда пришли? — она попыталась выпрямиться, посерьезнеть, будто это могло что-то исправить. — Вы не отвечали на звонки. Вас искали. И… — он медленно вдохнул — …и после того, что я сегодня сказал, я не мог просто сидеть и ждать. Блондинка отвела взгляд, проклиная своего подчиненного. — Олег Михалыч, не нужно… Давайте хотя бы попытаемся сделать вид, что все в порядке. Брагин невесело усмехнулся и подошел ближе. — А Вы сможете? Ирина закрыла глаза и сощурилась, как от сильного света, но на самом деле от дерущего ее душу чувства тоски. — Прошло десять лет, — продолжил он, — десять лет. Думаешь, если я буду молчать еще десять, все исчезнет? Не исчезло же до сих пор. Павлова едва сдерживала свои слезы и от того боялась даже дышать. Лишь бы не сломаться вновь на его глазах. — Вы говорите так, будто все просто. Но ничего не просто. Ни для Вас, ни для меня. Неужели Вы этого не понимаете? Хирург неторопливо сел рядом, не обращая внимания на мокрые, холодные ступени. — Я не собираюсь рушить твою жизнь. Ты же знаешь… — Тогда зачем говорить мне такое? Зачем… — ее голос предательски дрогнул, — …зачем заставлять меня чувствовать то, что я столько лет пыталась игнорировать? Он посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. — Потому что ты была слишком честной во всем… кроме своих чувств. — Это неправда. — Правда. Я вижу, как ты отворачиваешься, когда я улыбаюсь, смотря на тебя. Как задерживаешь дыхание, когда я стою слишком близко. Как замолкаешь, когда кто-то спрашивает про твою личную жизнь или намекает на наши взаимоотношения. Ее руки дрожали от порывов ветра. А дождь все барабанил по металлическому козырьку, превращая паузу между ними в оглушающий шум. — Даже если все так… — сказала она едва слышно. — Что это меняет? — Для меня? Все. — А для меня — ничего. Я не могу… Я просто не должна… — она схватилась руками за край ступени, отчего костяшки ее пальцев покраснели на фоне белоснежной кожи. — Я не хочу делать кого бы то ни было несчастным. Олег тихо вздохнул. — Ты боишься сделать несчастной только себя. Вот и все. Ирина замерла. Ее плечи опустились, будто он произнес то, что она сама себе запрещала. — Олег… Я… Я не могу. И даже если бы смогла… Она подняла на него глаза, наполненные такой болью, что он аккуратно опустил руку рядом, не касаясь ее ладони, но оставляя возможность. — Я знаю, — прошептал он. — Я ничего не прошу. Ничего не требую. Просто не думай, что я смогу разлюбить. Это уже давно не про мой выбор. Она резко выдохнула, словно ее ранили. — Не говори так. — А как? — Брагин чуть улыбнулся, грустно и по-наивному беззащитно. — Как жить, если тебя уже десять лет держит одна мысль? Она отвернулась и опустила голову, стараясь спрятаться от него, от дождя, но главное — от себя. Он не прикоснулся, хотя тяга была сильнее всего на этом свете. Он просто продолжил сидеть рядом. — Если станет совсем тяжело, — тихо сказал он, — я всегда буду здесь. Я никогда не разрушу твою жизнь. Но и не уйду из нее. Идет? Спустя короткую паузу, наполненную звуками дождя, она слабо кивнула. — Спасибо, что понимаешь, — вдруг сказала Ира, вкладывая в эту фразу абсолютно все. Ее сопротивление его чувствам, ее депрессию, состояние, ее любовь к работе и Склифосовскому, ее отношение к каждой мелочи в этой жизни. — Я понимаю все, кроме одного. — Чего же? — Как ты умудряешься быть такой сильной и такой несчастной одновременно. Впервые за этот разговор Павлова не отвернулась, рассматривая Олега. Коридорные окна мерцали за их спинами в наступающих сумерках, как немые свидетели. Находясь в миллиметре друг от друга, их пальцы так и не соприкоснулись. И все же это расстояние говорило гораздо больше, чем могли бы сказать любые признания. Глава 6 Осень пришла стремительно. Утром стоял туман, размывая очертания зданий, и в воздухе висела прохлада, отчетливо ощущавшаяся даже в самых теплых помещениях больницы. Ирина Алексеевна сидела в своем кабинете, среди стопок статей, документов и результатов анализов, но ее мысли были совсем не о том, что было на столе. Она снова чувствовала этот странный холод в груди, ту самую пустоту, с которой каждое утро вставала и шла по привычной дороге. Без изменений. Без вариантов. Без надежды на что-то, что могло бы ее вырвать из круговорота печали. Олег больше не возвращался к их разговору. Он, как всегда, был на месте, выполнял свою работу — молчаливый и решительный. Но по взгляду Павловой он видел все. Ирина не могла забыть те слова, которые он произнес, когда шел дождь. Он не разлюбит ее. Это жгло ее, но она даже не пыталась прервать их молчание. В этом не было никакого смысла. И все же после их разговора на ступенях заднего крыльца экс-заведующая стала ловить себя на мысли, что спускается на первый этаж и проходит мимо своего бывшего кабинета, где теперь работает Брагин, чаще, чем это нужно. Разум просил ее оставить эти глупые затеи, но сердце заставляло ее вновь и вновь искать повода для встречи. Один раз она услышала, как это воспринимается в коллективе: Лазарев сказал Куликову, что Ирина Алексеевна то и дело ходит контролировать Олега, не доверяя ему на сто процентов свои старые обязанности, на что Сергей Анатольевич ответил, что все это бред, и на самом деле они просто друг без друга жить не могут. Что из двух высказываний звучало более нелепо — оставалось вопросом. Но тут же Павлова вспомнила, как Брагин упоминал, что все видят и знают о его отношении к ней, и только она одна оставалась безразлична к его чувствам. Глаза уже болели от бесконечного потока отчетов, и главврач медленно поднялась с места, массируя шею. Запретив себе в очередной раз спускаться с какой бы то ни было целью в отделение экстренной хирургии, она решила наведаться в буфет. Горячий кофе однозначно не помешал бы в такую мерзкую погоду. Проходя мимо операционных и палат, чуть медленнее, чем всегда, в догадках о том, где сейчас Олег и чем занимается, Ира остановилась. Какое-то внутреннее чутье заставило ее замереть посреди коридора и прислушаться. Тонкий, резкий, отчаянный крик донесся из палаты справа, в то время как стеклянная дверь вдребезги разбилась на мельчайшие осколки, которые, как стрелы, нацелились на Павлову. Сердце Иры перестало отбивать ритм, а сама она зажмурилась, уворачиваясь от выбитого, летевшего на нее стекла. Медицинский штатив для капельницы с металлическим грохотом пролетел в нескольких миллиметрах от нее, когда ее схватила и выдернула в сторону сильная рука — Брагина. — Стой! Ира не успела понять, что происходит. В следующее мгновение из палаты выбежал пациент. Он осматривался вокруг сумасшедше яростным взглядом, а на звук грохота принесся Куликов. — Твою мать! — заорал он, ступая по разбитому стеклу и преграждая путь пациенту. — Охрана! Удерживая Павлову за талию и закрывая ее собой, Олег неотрывно смотрел на начальницу — его глаза нервно бегали по ее лицу, пытаясь понять, что с ней произошло, в то время как Сережа схватил мужчину и заломил ему руки за спину. — Ирина Алексеевна, с Вами все в порядке? — спросил он, прижимая ее к себе, словно боялся, что без его поддержки она сломается, если он ее отпустит. Ее глаза были широко раскрыты, а дыхание — прерывистым. — Олег… — ее голос был почти шепотом, ладони дрожали, и она не могла найти слов. Он смотрел на нее так, что ее сердце почти что выпрыгивало из груди. Он чувствовал, как ее тело еще дрожит от пережитого шока. А она оставалась в сознании только благодаря его глазам, которые не давали ей отключиться от действительности. — Олег, все нормально? — Куликов подошел к паре, пока охранник уводил пациента в сторону регистрации, где Нина, судя по всему, уже вызвала полицию по указанию хирурга. — Ирина Алексеевна, Вы как? Павлова вырвалась из объятий Брагина, с трудом сдерживая дыхание, и быстро поправила выбившуюся из пучка прядь волос. — Все в порядке. Что это, черт возьми, было?! — Вчера привезли пациента. Судя по всему, с шизофренией. Мужик сам себе палец отрезал на улице прилюдно, сказал, что так наказывает себя за то, что он плохой человек. Палец пришить не удалось, вот и психует. — Пойдем, я обработаю царапины, — Олег не дал ничего ответить начальнице и за руку увел ее в сторону когда-то ее, а ныне его кабинета. Куликов лишь удивленно посмотрел на парочку и вздернул брови в непонимании такого откровенного поведения. Когда Олег наконец отпустил ее руку, Ирина почувствовала как ее грудь сжимается. Она не могла понять, что с ней происходит. Она чувствовала, как ее тянет к Олегу, даже несмотря на его сдержанность, несмотря на все эти годы совместной работы, когда им обоим удавалось сохранять дистанцию. С выражением профессиональной строгости и непоколебимости Брагин достал перекись и вату и мягкими движениями принялся касаться тонких кровавых черточек на лице блондинки. В его глазах была та же боль, что и в ее. — Ирина Алексеевна, — голос его был твердым, но в то же время в паузах проскальзывал намек на какую-то безнадежную уязвимость, — я собирался к Вам зайти сегодня. — Последний наш разговор не обернулся ничем дельным, — ее голос был саркастическим, но изнутри рвалось желание все изменить. — Именно поэтому я хочу уволиться, — сказал он, и слова эти прозвучали так, что у Павловой сразу потемнело в глазах. — Я не могу продолжать работать здесь, видя тебя каждый день. Я не могу быть рядом с женщиной, которую люблю, и не иметь права на нее. — Олег… Михалыч, не нужно, — она почувствовала, как ее голова начала кружиться, а внутри стало слишком тяжело то ли ото льда, то ли от растекающейся по всем клеточкам лавы. — Ты не можешь просто уйти. Это неправильно. У тебя есть своя жизнь, ты не должен… не должен разрушать все, что у тебя есть… «Ради меня…» — застыло на ее губах. — Ты думаешь, я не знаю, что ты меня тоже любишь? — его взгляд был решительным, в нем читалась та безысходность, которую Ирина сама чувствовала в своем сердце. — Но, как я и обещал, я не буду ничего менять. Если тебя устраивает твоя жизнь, если с тобой действительно все будет и так в порядке, я уйду. Не буду мешать. Чтобы у тебя не было больше поводов усомниться в правильности своего выбора. — Ты хорошо держался все эти годы. Что изменилось? — она наблюдала за тем, как Брагин выбросил ватные диски и закрыл перекись. — Наверное я наконец сейчас осознал, что такое время. И что оно может закончиться быстрее, чем мы предполагаем. То, к чему я стремлюсь, та, которую я люблю… Это все недостижимо. И Вы это знали с самого начала, каждый раз отгораживаясь своим: «Олег Михалыч, идите работайте». Она прищурила глаза, стараясь придать своему тону сарказма, но в ее голосе все равно дрожала боль. — Я не могу, Олег. Я не могу, — это было не просто «не могу», это был крик ее души, который она не могла больше сдерживать. — Потому что если я отвечу тебе взаимностью, это все разрушит. Я не могу так. Но ее сердце кричало в ответ. Кричало, что она потеряет его навсегда, если он уйдет. — Я понимаю, — он понуро качнул головой и помог подняться начальнице с дивана. — Знаешь, эти десять лет были наполнены невероятным смыслом. Благодаря тебе. Просто благодаря твоему присутствию в моей жизни. Он пропустил Павлову к двери и проговорил последнее, что еще долго-долго звучало в ее голове. — Спасибо тебе. И прости… Прости за любовь. — Брагин, — она замерла на пороге, обернулась и, наткнувшись на полный надежды взгляд любимых глаз, тяжело вздохнула, — может быть, еще встретимся… — не вопрос, скорее утверждение. — Встретимся, когда пойдет дождь. Олег не произнес ни слова, но его выражение лица стало пустым. Он резко развернулся и прислушался к тому, как Ира вышла из кабинета, оставив за собой тишину, которая казалась непреодолимой. Оба остались одни. С ощущением того, что что-то сломалось в их жизни навсегда.