Жертва?

Оглушительный гудок приближающегося состава с размаху вышиб ее из уже успевшей стать привычной гипнотической полудрёмы, заставив резко отшатнуться от края платформы. Еще одна ложь. На что такое состояние было мало похоже, так это на сон. С ним в последнее время было в принципе до безобразия скверно. Наступление ночи, увы, ничуть не унимало, а, наоборот, только сильнее полошило мысли, мельтешившие в голове, словно мухи над горой подгнивших перезрелых фруктов. Слезы вязкой мыльной пеленой застилали и без того раздраженные от работы с документами глаза, застывали плотным липким комом в носоглотке, размазывались по выцветшей цветастой наволочке, выкристаллизовываясь на ней затем едва заметными белесыми разводами. Именно так нынче проводила ночи Екатерина Валерьевна, к утру впрыгивая в — уже будто карнавальный — костюм жизнерадостной дочурки, дабы не огрести лишних вопросов от родителей за завтраком. Сегодня, однако, вся эта конспиративная работа чуть не пошла прахом: лопнувший на глазу сосуд и четыре ложки растворимого с щедрой горкой, закинутые в чашку, не на шутку встревожили маму. Вообще-то смех, да и только: из коцнутой кружки заливаться «Нескафе» по акции, для того чтобы потом, спустившись во двор, громоздиться в «Инфинити», своими непомерными габаритами едва вписывающийся в стандартную городскую парковочную разметку… Такой контраст, надо сказать, донельзя наглядно иллюстрировал всю ту фальшь, что за последние несколько недель насквозь пропитала, кажется, все вехи Катиной жизни. Этим утром, впрочем, к скромной нормальности в стиле декораций из сказки о Золушке пришлось на время возвратиться: лучший друг, посменно подрабатывающий то женихом, то кучером, накануне решил впечатлить Клочкову широтой размаха. А значит, карета в лице новенького черного внедорожника сейчас, вероятно, дислоцировалась на парковке у «Алых Парусов» — последнего оплота былой роскоши в жизни Виктории. Если, конечно, Коля не прогадал, сделав ставку на благородный жест и посулив девушке выкуп ее кабриолета из-под ареста. В целом, одно уже только отсутствие Зорькина на семейном Пушкаревском завтраке, так же как и остатки обычно не залеживающихся в его присутствии оладий, неумолимо свидетельствовали в пользу успеха предприятия. Колька… Тоже та еще святая простота. Непримиримый мечтатель с неярко выраженной симптоматикой спермотоксикоза и амбассадор легендарного «я сам обманываться рад». Сперва Катю едва ли всю не перекорёживало от того, с какой покорностью друг, кажется, готов был позволить Клочковой себя использовать. Смирение, однако, довольно быстро пришло на смену клокотавшему в ней возмущению: сама-то, вон, хоть и грохнулась с пьедестала иллюзорной взаимности в лепешку, а все же вкусила помолвленный запретный по всем параметрам плод. Несмотря на всю абсурдность этого несуразного, практически киношного сюжета, уверовала ведь в искренность намерений Андрея и рада была соответствовать, пусть и неубедительно потрепыхавшись вначале… В сущности, с Зорькиным в этой мнимой наивности в делах сердечных они не так уж сильно отличались. Так кто же в таком случае, спрашивается, запретит парню погнаться за своей призрачной надеждой, пока НикаМода вместе со всеми сопутствующими бонусами представительского класса окончательно не превратилась в тыкву? Уж кто-кто, а сама Катерина, несмотря на вполсилы поддерживаемую легенду о скором замужестве, едва ли имела на это право, по крайней мере, в собственных глазах. Пожалуй, именно признание за собой отнюдь не непогрешимой роли во всем произошедшем откликалось теперь для нее наибольшими болью и досадой. Нет, оправдывать столь жестокий, в деталях распланированный обман девушка уж точно не собиралась, однако и на свой вклад в эту разросшуюся как снежный ком историю закрыть глаза никак не могла: в конце концов, к собственным ошибкам она всегда была более строга, нежели к чужим. А потому, стоило первым эмоциям, возбурлившим в ней после обнаружения сочинительств Малиновского, схлынуть, как пульсировавшее до этого в висках «за что?» сменилось неумолимым «поделóм». Но даже оно не остановило Пушкареву от того, чтобы на пару со своим верным конфидентом в лице Коли с энтузиазмом приняться плести паутину интриг, самим при этом в ней запутываясь. Поначалу, в первые дни после обнаружения злосчастного пакета, в глубине души — где-то очень глубоко — она еще питала робкую надежду на то, что все это вдруг окажется всего-навсего розыгрышем, дешевым низкопробным фарсом. Однако открытки номер один, два и три, укомплектованные плюшевым зайцем, кудлатым вязаным котом и фарфоровой куклой соответственно, которые Андрей каждый день исполнительно оставлял на ее столе в четком соответствии с продуктом злого сатирического гения своего лучшего друга, под корень выкосили ее веру в человеческую добродетель. Да и в собственную рассудительность, признаться, тоже: как вообще можно было не замечать нарочитой искусственности строк, пусть и написанных на фигурных кусочках цветного картона почерком Жданова, но не воспринимавшихся, не звучавших как то, что действительно могло бы быть сказано им искренне? Искренне… Можно подумать, после всего обнаруженного в том наборе начинающего обольстителя она все еще могла полагаться на собственную способность различать, где мужчина был откровенен, а где кривил душой… Эти несколько недель жизни вне глупых восторженных иллюзий, пожалуй, дались бы Катерине куда легче, будь она способна не принимать больше ни единого слова Жданова всерьез. Как бы не так… Да, громкие фразы, признания, клятвы Луной и другими небесными телами ничего, кроме отторжения и тихо вскипающего внутри гнева, у нее больше не вызывали. Но вот эти — шут из вице-президентского кабинета бы их побрал — растерянные взгляды; изумленное и будто болезненное выражение, всякий раз отмечавшееся на лице Андрея в ответ на ее холодность; его сбивчивые попытки объясниться, в которых он порой будто спотыкался то ли о свою гордыню, то ли о нежелание — а может, и неумение — говорить начистоту, без привычных острот или заранее заготовленных реплик… Все это так сильно выбивалось из образа персонажа, которого Жданов, согласно инструкции, должен был перед ней отыгрывать; так явственно возвращало ее в те редкие проведенные наедине моменты, когда мужчина и вправду представал перед Катей с открытым сердцем. Уверенность в последнем была в ней практически непоколебима вплоть до недавнего времени, теперь же… Теперь эта неопределенность; невозможность доверять не только ему, но и самой себе; бесконечное беспорядочное блуждание в лабиринте из сомнений и сожалений в стремлении разглядеть во всем произошедшем хоть что-нибудь подлинное, дабы, уцепившись за него как за начало координат, отстроить свой мирок заново, — все это измочаливало ее, выматывало до тошноты и неспособности мыслить здраво. «Спасибо за все, что между нами было. Тебе может казаться, что ничего и не было… но все-таки было. Там, в ресторане, когда ты меня поцеловал. И в машине, когда я сидела у тебя на коленях, помнишь? Я тебе тогда, наверное, все же немножко нравилась. Совсем немного». Катя все чаще прокручивала в голове эти несколько фраз, сказанных ею в их первую с Андреем ночь. За несколько мгновений до его «люблю» и до того, как она разрешила себе безоглядно и окончательно поверить в реальность происходящего. Как выяснилось, напрасно. «Совсем немного»… Быть может, во всей этой куче картонных декораций и пластикового реквизита и были крупицы чего-то настоящего, но разве стоило это «немножко» того, чтобы навсегда застыть в подвешенном состоянии, отказав себе в возможности отпустить ситуацию? Была эта щепотка искренности — если вообще была — крохотным огоньком, способным осветить погруженную во мрак комнату, или же каплей чистой росы, при попадании в мутную илистую воду теряющей свои свойства и растворяющейся в этой грязной взвеси? Она не знала, а потому и ощущала себя парализованной относительно возможности предпринять хоть что-нибудь для разрубания этой цепи бесконечного, осточертевшего ей — но такого спасительного в своем потенциале отсрочивать неизбежное — вранья. — Ты когда вообще собираешься сказать ему, что все знаешь? — милый, простодушный Колька, думающий о ней лучше, чем она того заслуживает… — Не знаю. Я хочу, чтобы он сам признался. Только вот и себе недурно было бы признаться, что эта не слишком умелая попытка отомстить не давала толком ничего, кроме упоительного осознания того, что и самой Пушкаревой все же под силу было мучить Жданова в ответ… Сбивать с толку, заставлять сомневаться во всем на свете, чтобы, сперва вволю и со вкусом понаблюдав за его реакциями, затем корить себя за то, что примкнула ко злу, с которым должна была бороться.