Грязно-розовый

Уже успевший стать хроническим недосып в условиях фирменной бодрящей «болтанки» московского метро ничуть не помогал крепче держаться на ногах. В то время как огромную темно-зеленую гусеницу из металла с лязгом, скрежетом и характерным ритмичным «чу-чух» шатало по тоннелю, Катю бултыхало в травмоопасном, как ее собственная неуклюжесть, пространстве между вагонными дверьми, к которым, вопреки кричащим надписям, сейчас так хотелось прислониться. Довольно резкое торможение, прокинув Пушкареву промеж двух мутоновых шуб, владелицы которых остались крайне недовольны таким маневром, втемяшило ее в чей-то крепкий, облаченный в черное драповое пальто торс. Не желая встречаться с потерпевшим взглядом сию секунду, она лишь сильнее зажмурилась, пытаясь в столь стесненных обстоятельствах вдохнуть поглубже. Терпкий мужской одеколон, ударивший в нос с первых секунд неудачного — впрочем, смотря для кого — приземления, вдруг оказался разбавлен куда более легким цветочным ароматом. Оправившись наконец, Катя пристыженно подняла глаза. — Ну девушка, Господи, поручни-то для кого сделаны? — раздосадованно протянул мужчина, озабоченно оправляя помятые соцветия кустовых розочек. — П-простите! Простите, пожалуйста, я… — Ладно уж, бывает, — сухо выдал тот, продолжая придирчиво осматривать букет со всех сторон. Воспользовавшись мгновением утраты внимания к своей персоне, она поскорее прошмыгнула к разъехавшимся дверям, уже начавший мигать красным огонек вверху которых грозил еще одним неловким приключением. На этот раз пронесло. Лавируя в потоке людей, Катерина запретила себе разбазаривать и без того разлетавшееся сегодня мелкими песчинками куда ни попадя внимание на то и дело мелькавшие в поле зрения всплески розового и красного. Осознание придавило девушку лишь когда, с успехом преодолев стеклянную вертушку на входе в Башню-2000, она уперлась взглядом в киоск с кофе навынос, облепленный со всех сторон алыми фольгированными воздушными шарами в форме сердец. Жуткое зрелище. — Катюша! — Коротков, вальяжно рассевшийся вблизи рабочего места Потапкина, по обыкновению, сиял так, словно из мира разом выкачали все проблемы, — А ну, танцуй! — Федя, чт… — Я, Катенька, сегодня не только курьер, — не дав ей ни секунды на то, чтобы сориентироваться, парень подскочил со стула и, исполнив на пути в сторону девушки несколько неожиданно изящных па, вложил ей в ладонь упаковку из трех «рафаэлок», — Меня повысили до корпоративного купидона! Так сказать, велено способствовать поднятию духа в коллективе, вот я и… Из-за стойки охраны виднелась картонная коробка, содержимое которой, вероятно, представляло собой страшный кошмар и одновременно источник небывалого заработка для любого стоматолога. Поверх обертки скромного презента была прикреплена крохотная, поблескивающая золотистыми вензелями карточка.

«С Днем Святого Валентина!»

И с пятой годовщиной ее первого романтического фиаско… — Спасибо, Федь, — поджав губы, улыбнулась Катя, после чего, оставив довольного выполненной задачей Короткова позади, двинулась к лифтам. Спасибо, что хоть не «С Днем всех влюбленных»… Праздник, обладающий бóльшим потенциалом к тому, чтобы заставить человека почувствовать себя лишним, было, пожалуй, трудно себе представить. Да и давно ли вообще эта дата по уровню неловких и мало кому нужных коллегиальных поздравлений встала в один ряд с теми же Двадцать третьим февраля и Восьмым марта? Тоже, к слову, в массовом восприятии далеко не беспроблемными, но все же с детства привычными. Да уж, по отношению к этому конфетно-букетному торжеству Катерина определенно была предвзята, притом уже не первый год. Пусть использование в своей речи подобных штампов ей всегда претило, но тот эпизод со Старковым и вправду можно было назвать утратой невинности. И первый сексуальный опыт был тут совершенно ни при чем. Нет, дурацкие шуточки, тычки и издевки сопровождали Катю с самых ранних лет: то, как легко самоутвердиться за счет своих сверстников, чем-то отличающихся от большинства, для некоторых детей, увы, перестает быть секретом очень скоро. Было обидно, больно, порой даже страшновато… но всегда понятно. В этих самых понятных, малоприятных, однако вполне устойчивых и предсказуемых условиях она научилась существовать вполне гармонично. Да, душой компании ни в школе, ни в универе ей стать явно не светило… В какой-то момент и сама потребность в таком признании отодвинулась на дальний план. Но вот ради тех немногих, кто действительно ценил возможность общения с ней, Катерина была готова на многое. К несчастью, в этот ряд девушка когда-то поставила и Дениса, даже не подозревая, как горько ей предстояло обмануться. Пожалуй, впервые в жизни с ней тогда обошлись по-настоящему подло. «Обиднее всего было не то, что я его любила, а он меня — нет. Просто ему никто не собирался платить за продолжение. Самым обидным было то, что на все это он согласился из-за денег. Ну неужели они дороже... чести, порядочности?!» Звучало-то красиво, правильно. А в качестве фрагмента ретроспективы, представленной Андрею под сенью повидавших не одну романтическую встречу апартаментов, доступ в которые Малиновский предусмотрительно пожаловал им ровно на одну ночь, — так и вовсе до смешного остро и символично. И все же вновь не вполне искренне. Больнее всего было то, что невольное участие в том дурацком срежиссированном однокурсниками спектакле заставило Катю впредь видеть подвох в любом подаренном ей знаке внимания. Однако на дальней дистанции, постоянно оглядываясь, ехать не выйдет — шею свернешь, а потому убедить себя в том, что возможность быть любимой в ее случае принадлежит к области — едва ли научной — фантастики, Пушкаревой было проще. И угораздило же спустя пять лет дать слабину! Впрочем, коль уж заперлась ото всех в защитном герметичном коконе из карьерных целей и спокойствия бдящих за каждым шагом дочери родителей, чего удивляться собственной неприспособленности к реальности, все это время отнюдь не стоявшей на паузе в ожидании ее взросления... Словом, раньше балансировать в позиции нейтралитета в этот день Кате не позволяли лишь горькие воспоминания о первой влюбленности, снабжая девушку здоровой долей скепсиса по отношению ко всеобщим восторгам. Но теперь же, с размаху наступив на эти грабли снова, она буквально ощущала себя Гринчем, вознамерившимся испоганить Рождество решительно всем и каждому.