Часть 24

Стена безразличия и жар отчаяния Напряженное ожидание, в котором прошла неделя после того, как Елена Петровна отправила свои письма, сменилось леденящим душу пониманием. Ответа не было. Никакого. Ни от директора, ни из Управления образования. Тишина была оглушительной и красноречивой. Елена Петровна, не в силах мириться с этим, начала звонить. Сначала в приемную директора. —Здравствуйте, я по поводу своего обращения о травле моей дочери... —Директор очень занят, — сухой, отточенный голос секретаря прерывал ее. — Ваше обращение зарегистрировано и будет рассмотрено в установленном порядке. «Установленный порядок» тянулся мучительно долго. Через три дня она дозвонилась до самого директора. —Елена Петровна, я понимаю ваше волнение, — его голос звучал устало и отстраненно. — Мы проводим внутреннюю проверку. Но вы должны понимать, что интернет — дело тонкое. Доказать, кто именно стоит за этими анонимными аккаунтами, сложно. Мы проводим беседы с учениками. Она поняла. Это была отписка. Тактика затягивания и имитации бурной деятельности. Тогда она позвонила в Управление образования. Там ей вежливо сообщили, что вопрос находится в компетенции школьной администрации, и они не могут вмешиваться в ее работу без «веских оснований». Последней каплей стал звонок из полиции. Участковый, молодой и явно не желавший вникать в «детские склоки», сообщил: —Гражданка Бей, мы рассмотрели ваше заявление. Состав преступления не усматривается. Нет прямой угрозы жизни и здоровью. Это хулиганство, разбирайтесь в школе. «Разбирайтесь в школе», которая уже все решила. Молчанием. В тот вечер Елена Петровна сидела на кухне с телефоном в руке и смотрела в одну точку. Она сделала все, что могла. Она собрала железобетонные доказательства, составила юридически грамотные обращения. И наткнулась на стену. Стену из влияния, денег и наплевательского отношения. Мама Арины, крупный чиновник в муниципалитете, и папа Кости, владелец сети автосервисов в городе, сделали свое дело. Проблему не решали — ее просто игнорировали, надеясь, что она сама рассосется. Настя, видя поражение и бессилие в глазах матери, окончательно сломалась. Тот огонек надежды, что зажегся, когда мама начала свою борьбу, погас, оставив после себя лишь пепелище. Если даже мама, ее самая мощная защита, ничего не может сделать, значит, выхода действительно нет. На следующее утро она не смогла встать с кровати. Словно все накопленные за месяцы стресс, страх, унижение и отчаяние вылились в физическую болезнь. Сначала это была просто ломота в теле и усталость, списанная на бессонную ночь. Но к вечеру поднялась температура. Резко и высоко. Термометр показал 38.8. — Настенька, ты вся горишь! — испуганно прошептала Елена Петровна, прикладывая ладонь к ее лбу. Настя лишь безучастно смотрела в потолок. Ее тело горело, но внутри был лед. Жар сжигал ее изнутри, но не мог растопить то оцепенение, что сковало ее душу. Она не плакала. Слез больше не было. Была только всепоглощающая, истощающая пустота. Врач, вызванный на дом, констатировал острую вирусную инфекцию, но, посмотрев на бледное, отрешенное лицо девушки и на заплаканное лицо ее матери, тихо добавил: —На нервной почве. Организм сдал. Ей нужен не просто постельный режим, а полный покой. И моральный в том числе. Никаких стрессов. Но как оградить ее от стресса, источник которого был везде? В телефоне, который она теперь игнорировала, в школе, в которую она боялась возвращаться, в самом воздухе, который, казалось, был отравлен ненавистью? Болезнь прогрессировала. Температура скакала, то спадая до 37.5, то подскакивая до 39. Настя лежала пластом, почти не двигаясь. Она не хотела есть, и Елена Петровна с трудом уговаривала ее выпить хоть немного бульона. Силы покидали ее с каждым часом. Иногда, в бреду, она что-то бормотала: —Не я... это не я писала... Отстаньте... —Мама, я не могу... дышать... Елена Петровна дежурила у ее кровати, сменяя холодные компрессы, подавая лекарства. Она видела, как дочь тает на глазах, и это было страшнее любого гневного звонка из полиции. Они не просто травили ее дочь. Они медленно ее убивали. И система, призванная защищать, спокойно за этим наблюдала, умыв руки. Однажды ночью, когда температура у Насти снова подскочила, Елена Петровна, не в силах сдержаться, тихо заплакала, сидя в кресле рядом с кроватью. Она плакала от бессилия, от ярости, от страха потерять своего ребенка. И сквозь жаркий бред Настя услышала эти тихие всхлипы. Она медленно повернула голову. В тусклом свете ночника она увидела сломленную фигуру матери. —Мама... — прошептала она еле слышно. — Не плачь... Я... я сильная... Но эти слова прозвучали как приговор. Она не была сильной. Сильные не валятся в жару, сломленные школьной травлей. Сильные не позволяют довести своих матерей до слез. Она закрыла глаза, чувствуя, как по щеке скатывается единственная горячая слеза, которая смешалась с потом на ее горячем лице. Она проиграла. Арина и ее система победили. Они отняли у нее все: друзей, репутацию, школу, а теперь отнимали и здоровье. Оставалось отнять последнее — саму волю к жизни. И они были близки к цели. Война была проиграна, не успев перейти в решающую фазу. И лежа в лихорадке, Настя впервые за долгое время подумала, что, возможно, сдаться — это единственный способ прекратить боль.