Часть 27(1 сюжетная линия)

ГЛАВА 27 Сознание возвращалось обрывками. Как будто кто-то медленно поворачивал ручку старого телевизора, ловя размытый сигнал. Сначала пришло осознание тела. Тяжелого, ватного, но больше не пылающего ледяным огнем. Боль стала другой — не острой и пожирающей, а глубокой, ноющей, как синяк. Она чувствовала скованность в мышцах, сухость во рту, тупую пульсацию в висках. Потом — звуки. Ровный, механический писк кардиомонитора. Шуршание одежды. Глубокий, ровный вздох совсем рядом. И запахи. Резкий, антисептический дух больницы. И под ним — едва уловимый, родной запах маминых духов. Настя медленно, с огромным усилием, приподняла веки. Фрагмент 1: Белый потолок Свет был приглушенным, но все равно резал глаза. Она несколько раз моргнула, привыкая. Белый потолок. Белые стены. Капельница, стоящая рядом. Тонкая трубка, уходящая в ее руку. Она была в больнице. Это была реальность, а не бред. Она попыталась повернуть голову. Шея скрипнула от напряжения, но подчинилась. Рядом, в кресле, спала ее мама. Елена Петровна сидела, склонив голову на сложенные на коленях руки. Ее лицо было изможденным, с темными кругами под глазами, а в волосах она с непривычным ужасом заметила седые пряди, которых раньше не было. Из-за меня, — пронзительная мысль ударила в самое сердце. Все это из-за меня. Фрагмент 2: Первое слово Горло было пересохшим, губы потрескавшимися. Она попыталась сглотнуть, и это вызвало резкую боль. — Ма... — хриплый, чуть слышный звук сорвался с ее губ. Елена Петровна вздрогнула и тут же подняла голову. Ее глаза, усталые и покрасневшие, встретились с Настиным взглядом. В них было столько боли, страха и... надежды, что у Насти снова подступили слезы. — Настенька... — мама прошептала, мгновенно оказавшись рядом, ее рука коснулась щеки дочери. — Ты... ты здесь? Настя с трудом кивнула, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. — Вода... — прохрипела она. Елена Петровна, с дрожащими руками, поднесла к ее губам пластиковый стаканчик с трубочкой. Несколько глотков прохладной воды показались ей лучшим нектаром в мире. Фрагмент 3: Цена — Сколько... — Настя снова сделала паузу, собирая силы. — Сколько я тут? — Четыре дня, — тихо ответила мама, сжимая ее руку. — Четыре самых долгих дня в моей жизни. Четыре дня. Целая вечность, потерянная в бреду и боли. Она посмотрела на свою руку, лежащую в маминой. Такую худую, бледную, с синяками от капельниц. — Они... — она не могла выговорить имя. Боялась, что один только звук вызовет ту самую, знакомую панику. Елена Петровна поняла все без слов. Ее лицо стало жестким. —Они ответят за все, дочка. Обещаю тебе. Уже отвечают. Фрагмент 4: Осколки памяти Она снова закрыла глаза, но теперь не погружаясь в пустоту, а пытаясь собрать воедино обломки того, что случилось. Воспоминания накатывали, как приливы, но они были странными. Искаженными. Яркие, болезненные вспышки кошмаров смешивались с реальными событиями. Фиолетовый свет в комнате. Тетрадь. Побег. Погоня. Ярость в глазах Арины. И... голос Вальта. Его объявление о вызове. Оно пришло к ней сквозь бред, как далекий, но четкий сигнал. Она снова открыла глаза. —Вальт... Шу? — спросила она, и в голосе прозвучала слабая, но живая тревога. — С ними все в порядке, — быстро успокоила ее мама. — Они... они действуют. Держат фронт. Вальт даже вызвал Арину на дуэль. На бейблейдах. Настя замерла. Вызов? Сейчас? Когда она здесь, сломленная, а они... И тут ее взгляд упал на тумбочку рядом с кроватью. Там, рядом с графиком дежурств медсестер, лежал маленький, смешной плюшевый блейд. И связка ярких, спелых апельсинов. Она посмотрела на маму. —Они были здесь? — Каждый день, — кивнула Елена Петровна. — Ненадолго. Приносили тебе... ну, — она указала на апельсины и игрушку, — поддержку. И в этот момент, глядя на этот нелепый, трогательный плюшевый блейд, Настя почувствовала не боль и не страх. Она почувствовала что-то забытое. Она почувствовала, что ее любят. Что за нее держатся. Что ее ждут. И это чувство было крепче любой стены, сильнее любой травли и страшнее любой Арины. Она медленно потянулась и взяла плюшевый блейд. Ее пальцы сомкнулись вокруг мягкой ткани. Она прижала его к груди. Она не сказала больше ни слова. Она просто лежала, держа в руках этот крошечный символ верности, и смотрела в окно, где занимался новый день. Война еще не была окончена. Но первое, самое главное сражение — битва за саму себя — было ею выиграно. И теперь она знала — она не одна. И с этого все только начиналось.