Глава тридцать девятая, или Министерство доносов и вопросов

Завтрак в Хогвартсе начинался великолепно по моему скромному мнению. Абсолютное большинство лиц слизеринцев и рейвенкловцев, а также несколько самых «заступчивых» хаффлпафцев радовали всех синяками и кровоподтёками. И это несмотря на лучшие попытки мадам Помфри и тех из преподавателей, кто владел исцеляющими чарами. Да и находились в зале не все, а те, кому досталось либо легче прочих, либо не досталось чего-то магического и заковыристого. Я даже немного порадовался, что в своей креативности маленькие злобные твари, коими были большинство гриффиндорцев, не зашли слишком далеко: никто так и не воспользовался каким-нибудь зельем-кислотой, что сожрало бы часть кожи и мышц у противника; никто не наколдовал ничего летального или откровенно тёмномагического, где от последствий уже не вылечишь. Из того что я знал, то немало народу получило что-то из стойкой трансфигурации, по типу ушей превращённых в кактусы, или пальцев превращённых в щупальца, после чего их просто оглушили заклинанием и бросили на месте схватки. Некоторые несчастные, видимо встретив в тот день чёрную кошку, полностью разрушившую их удачу, покрылись крайне болезненными фурункулами, которые каждые полчаса ещё и выдавали порцию вонючего гноя. Ряд самых серьёзных, но несмертельных травм был создан боевыми заклинаниями, видимо разученными самостоятельно и вне школы. Тут были эффективно опробованы Костоломы, Усилители Боли, Рвачи Мышц и Огненные Плети. Лечение было простым, это да, но многие пострадали достаточно сильно и не желали покидать Больничного Крыла и защиты авроров. Неожиданным исключением оказался Драко Малфой. Вот уж чего я не ожидал, так это того, что он изобьёт близнецов Уизли, после того, как обезоружит и дезориентирует их магией. То ли он плотно засел за дуэльную магию и спарринги после своего поражения у Визжащей Хижины, то ли просто был бодр, а близнецы слишком расслабились, но результат был на лицо: свежий, самую малость расслабленный и безэмоциональный Драко за столом Слизерина явно выигрывал тем утром у Фреда с трещиной в черепе и сломанным ребром, и Джорджа со сломанной челюстью и сдвигом лицевых костей. Близнецы всё ещё оставались без сознания и закрытыми от посторонних взглядов и любых контактов, о чём меня предупредил Ли Джордан, ставший и.о. главных шутников Хогвартса. Впрочем, главным сюрпризом в то утро оказалось вовсе не это. Из моего опыта и рассказов многих других людей выходило, что Министерство Магии было скорее ленивым китом, чем быстрой акулой от мира бюрократических аппаратов в девяноста девяти случаях из ста. Шестерёнки этого наполовину сломанного, а наполовину охреневшего механизма крутились нехотя, со значительным сопротивлением, визгом, писком, хрустом и треском, даже если хорошенько стукнуть. Помогало только подмазать нужных людей в нужных местах, да и то не всегда это приводило к ощутимому ускорению. Однако же, утром следующего дня после операции «Знай своё место», как её называл я и ещё несколько гриффиндорцев, мне выпал шанс лицезреть ту самую невероятную скорость, тот единственный шанс из сотни, когда весь несправедливый, кривой и тормознутый механизм содрогнулся, напрягся и неимоверным усилием воли, как бы не надорвавшись, исторг из себя вполне неплохой результат. От удара, с каким распахнулись настежь врата в Большой Зал, у меня дёрнулась рука и я едва не расплескал из ложки кашу, не донеся её до рта. Три десятка человек, во главе с достаточно импозантной колдуньей, широкими шагами проследовали к преподавательскому столу. Колдунья во главе, полноватая метиска с шоколадного цвета кожей и моноклем в правом глазу, сделала пару шагов вверх по ступеням, навстречу к Дамблдору. Старик, с которым за столом сидели только мадам Максим, Подмор и Синистра — остальные преподаватели либо приходили в себя после крайне долгой ночи, либо, как скорее всего и Грюм, гонялись за «неизвестным убийцей», — едва успел подняться и сделать шаг навстречу. Похоже у него тоже была длинная ночь, но он не мог позволить себе не приглядеть за школьниками, которые в один вечер будто взбесились и едва не превратили школу в бойню. Те из учеников, кто был в зале, несколько притихли. Рейвенкловцы и слизеринцы, которых было не так и много, и кто видимо не получил никаких серьёзных последствий, почти поголовно гаденько заулыбались, а вот мои товарищи по факультету сбледнули с лица. Ну да, не удивительно, ведь часть из пришедших явно служат в Департаменте Магического Правопорядка, а другая часть — не последние лица в Министерстве. Впрочем, боялись они зря — никаких законов нарушено не было. Подобные происшествия в школе вообще едва ли можно притянуть к каким-то законам магического сообщества. Дамблдор, как мне кажется, был другого мнения. Мнящий из себя следователя, прокурора и судью в одном лице, он явно пришёл к своим выводам, и по мере приближения министерской делегации всё сильнее прожигал во мне дырку взглядом. Впрочем, ему только это и оставалось, ведь новоприбывшие явно были готовы надолго занять его чем-угодно, кроме интимно-проблемной беседы со мной. — Чем… — открыл рот старик, но тут же был остановлен. — Директор Дамблдор, у нас есть предписание экстренного собрания малого круга Визенгамота, а также все возможности и даже обязанности частично прекратить образовательный процесс большинства учеников Гриффиндора до выяснения обстоятельств. — Колдунья во главе процессии говорила весьма внушающим низким голосом, явно привыкшая к преклонению людей перед её бюрократическим аппаратом и авторитетом. Старик, с лица которого пропало всякое подобие добродушия, спросил: — Мадам Боунс, чем на этот раз вызвано вмешательство Министерства в дела Хогвартса? Иными словами, что Вы вменяете МОИМ ученикам? И где Попечительский Совет, присутствие представителей которого обязательно для приведения в действие любых подобных предписаний? — последнее слово было сказано с такой долей презрения, что пару человек в зале поперхнулись. «Чтобы Альбус Дамблдор, светлый чародей, победитель Гриндевальда, ясное солнышко Британских островов и прочее-прочее, показывал своё презрение к кому-то? Немыслимо!» — так наверняка думали едва ли не половина школы. — Директор Дамблдор, — если прежде мадам Боунс говорила просто внушительно, то теперь её голос едва ли не громыхал в Большом Зале, — Учебный процесс должен быть приостановлен немедленно. А уже допросы будут проводиться в присутствии представителя или представителей Попечительского совета. Они прибудут несколько позже. В весьма скором времени, если судить по тому факту, что их срочные ответы были доставлены домашними эльфами или даже скоростными воронами вместо сов. — А обвинение? — Дамблдор не пошёл на повышение тона, явно понимая, что он не победит у бюрократического аппарата бюрократическими же методами на этот раз. — Конкретного обвинения нет, но есть сто четырнадцать зафиксированных в письменном виде случаев немотивированной чрезмерной агрессии или чрезмерной агрессии и насилии на почве дискриминационных взглядов против других волшебников. И когда я говорю о ста четырнадцати случаях, то я имею в виду только те, где точно известно имя нападавшего. Официальных обращений зафиксировано на три сотни больше. — Это весьма слабо регламентированная часть законодательства, особенно если мы говорим о детях и подростках, а не взрослых и самостоятельных волшебниках, — от слов старика веяло холодом и даже некоторой угрозой. — У всего бывает первый прецедент. Улыбки на лицах воронов и змей превратились в ухмылки мрачного торжества. А до меня только сейчас дошло, что таким куском проблем может подавиться не только Дамблдор, но и я. *** — Сириус. Сквозное зеркало было глухим и пустым. — Сириус! — А? Чего орёшь? — Ничего. Ты не отвечал, — сказал я и вздохнул от облегчения. Мне нужен был совет и у кого ещё его спрашивать, как не у крёстного, обратившегося книжным личом и с каждым днём усваивающего всё больше знаний и книжной мудрости. — Скажи, после моего преображения в анимага-Мантикору, есть ли шанс, что на меня не подействует Веритасерум? — Дай подумать. И расскажи пока я думаю, что ты такого натворил, что решил будто тебя начнут поить сывороткой правды высшей пробы? Сириус, которого я видел в зеркале, почти не изменился. Только кончики его пальцев, кажется, были какими-то серыми, когда он поднял руку, чтобы помассировать себе висок. — Ну… Я поднял на бунт весь Гриффиндор и почти все вороны и змеи были избиты до кровавых соплей или конкретно так заколдованы. — Чего? — Угу. — Силён… Мы вчетвером такое провернуть не могли, а тут один. — Ситуация сложилась подходящая, да и пользуюсь теми остатками ненависти, которую взращивал в этой школе Снейп. Кстати, не знаешь что с ним случилось? А то он пропал после Бала, а деталей нету. — Сопливиус? Ну, у меня у самого информация через третьи руки, но вроде бы он рассказал Волдеморту что-то такое о Джеймсе, от чего тот и начал гоняться за Сохатым и Лили. И вот либо за эту подставу, либо за какие-то особо кровавые дела в бытность Пожирателем, Сопливого отправили на корм дементорам. — Даже не в Азкабан? — удивился я. — Так а что ты поражаешься? После Бала, когда вскрылись различные схематозы того же Фаджа, много кто в Министерстве отошёл от политики Дамблдора по умиротворению и сохранению жизней любой ценой. Приговоры стали строже, посадки в Азкабан — дольше, а самого Дамблдора не приглашают на суды вовсе. — Вот умеешь ты, Бродяга, и порадовать и огорчить одновременно. Так что? Придумал что-то? А то мне как-то не улыбается попасть под катки внезапно суровой машины правосудия. — Чисто теоретически, у тебя комбинация положительных факторов, позволяющая противодействовать сыворотке. Мантикоры сами по себе весьма стойки против ядов и зелий, потому их почти нереально поймать, просто пропитав их еду сонными зельями. Ты, будем надеяться, перенял на себя часть этого свойства. Кроме этого, ты сильный волшебник. И не спорь с этим! — И не собирался. — Так вот, Веритасерум на том же Дамблдоре легко может не сработать просто потому, что магическая составляющая зелья растворится в силе старика так же, как стакан соли в озере. Потому же, кстати, все попытки отравить Волдеморта скрытно или в бою всегда проваливались — он тупо не ощутит ничего слабее яда василиска, но где ты такое возьмёшь… Можно понадеяться, что и твоих сил достаточно на нивелирование, или хотя бы уменьшение воздействия зелья на тебя. — Сириус, это всё хорошо, но далеко не факт, что поможет. Есть ли какое-то противоядие или что-то, что не даст мне бездумно выложить всё под зельем? — Во-первых, не согласен, это поможет. Если у тебя есть стойкость настоящих мантикор хоть на каплю, то магическая сила станет умножителем для этой стойкости и ты уже сможешь хоть немного фильтровать свои слова. Во-вторых, Веритасерум токсичен, и если тебе дадут именно его, то каплю или две, но никак не три или пять. Ты для многих ещё ребёнок и никто не будет рисковать твоим здоровьем, особенно если никто не умер и есть шанс, что тебя оговорили. Никто же не умер? — Нет, насколько знаю то нет. — Отлично. Можешь даже напомнить тем, кто первыми упомянет Веритасерум, что ты несовершеннолетний и такое надо проводить с разрешения опекуна или Дамблдора как директора. Старик, конечно, вряд ли уйдёт в тотальный отказ и запрет, но проследит, чтобы тебе уменьшили дозу или дали вообще другое зелье. Если другое — ты в шоколаде, ибо любые аналоги нуждаются либо в конских дозировках для подобного эффекта, либо в высочайшем качестве варки, чего на наших островах нет. Сопливиус мог бы что-то ещё придумать, но вот его там точно не будет. — Да я так и подумал. Помню ещё после того, как делал всё для Рождественского Бала. Так что по противоядию. — Оно существует. Варится, правда, три месяца, а действует лишь сутки с недельным отходняком после использования. Впрочем, судя по твоему вопросу, у тебя его нет и ты подобного не варил. Я прав? — Да. Альтернативы есть? Ведь меня и впрямь могут напоить чистейшим Веритасерумом. — Знаю! — спустя десяток секунд выкрикнул Сириус, — Ненадёжно, но лучше чем ничего. — Ну? — Не нукай. Я выбираю между вариантами. Умеешь варить противоядие от зелья болтливости по методу Рислоу? — Нет. Ни разу не делал и не слышал, — было неприятно осознавать что есть всё же ещё пробелы в моих знаниях. — Ладно. А Дублинское противоядие? — Оно и от зелья болтливости помогает? — Да, должно помогать. Так умеешь? — Знаю рецепт, ни разу не делал. — Так, быстро организовывай себе варку. Где ты, кстати? — Выгнал всех парней из общей спальни в башне Гриффиндора и закрылся на магический замок и от прослушки. — Отлично. Я буду тебе подсказывать по ходу дела. Открывай окно, потому что будет вонять при варке, и пусть эльфы тебе доставят всё необходимое. Давай-давай, быстрее, а то оно не успеет настояться. Я зарычал: — Сир-р-риус! Не подгоняй. Я тебе не сопля малолетняя. — Уж прости, Сохатик, но ты всё ещё именно сопля малолетняя. Сильный да, умный — немного. И точно очень даже зелёный и малолетний. — Сир-р-риус! — Не рычи, а то я испугаюсь, — заржал Бродяга, — И серьёзно, шевелись. Эта гадость долго варится, но медленно стынет, а заклинанием охлаждать нельзя. *** Я искренне считал, что Сириус зря переживает. Размышляя о том, как именно поступят чиновники Министерства магии, которое могло поступать как крайне разумно, так и безоглядно глупо, я частично угадал как они поступят. С одной стороны, они правильно сделали, отделив «подозреваемых» от остальной школы. Все сто четырнадцать человек из тех, о ком написали пострадавшие, были отделены от общей массы учеников и заперты не в башне Гриффиндора, а в шести различных кабинетах по девятнадцать человек разного возраста в каждом. Грамотнее, конечно, было бы держать их поодиночке, но столько отдельных помещений были бы раскиданы по всему Хогвартсу, да и дети — не маниакальные Пожиратели Смерти, чтобы весь день держать их по одному и взаперти. Почему целый день? Да потому, что прибывшая комиссия слушала показания одного человека за раз. И даже с тем, что они слушали каждого ученика не более пяти минут, весь процесс растянулся на десять часов. Я также правильно догадался о том, что меня оставят «на десерт» и не вызовут на допрос, едва моё имя упомянет пятый или десятый гриффиндорец. Фатальная ошибка министерской комиссии заключалась в том, что они не оставили надзирателей внутри каждой из комнат, а потому из шести групп три договорились не сообщать о моём участии вовсе. Ещё одна группа (под предводительством Ли Джордана, кто бы сомневался), вообще решила рассказывать, будто они слабо помнят весь предыдущий день, а на других учеников они нападали потому что так им нашептывал какой-то голос. Откуда я это узнал? Ещё одна ошибка Министерства, одной рукой лечащего, а другой вытирающего собственные штаны от следов собственной же жизнедеятельности. После допроса ученики без надзора и любых обязательств отправлялись на все четыре стороны. Часть гриффиндорцев, из тех, чьи родители тоже работали в Министерстве, отправились в совятню — писать жалобу на несанкционированный допрос без присутствия родителей, представителей семьи или семейных адвокатов. Другие же шли в башню Гриффиндора, где и рассказывали обо всём, что слышали и говорили сами. Сыворотку правды и прочие зелья ни на ком вроде бы не применяли, но я не сомневался, что для меня, как человека, которого почти сорок учеников назвали истинным зачинщиком мордобоя, Министерство расстарается на особый допрос, и хорошо если только с психологическим давлением. Спустя час после того, как начали возвращаться ребята из последней группы содержания, я сидел по-турецки на своей кровати в спальне во всё той же башне Гриффиндора и понемногу начинал нервничать. Карта Мародёров показывала, что пятеро авроров идут ко входу в башню по длинному коридору, едва ли не с другого конца этажа. Сваренное мною Дублинское противоядие всё ещё находилось в котле и медленно испускало белёсые завитки пара. Оно всё ещё не остыло. Спустя семь часов с момента варки оно оставалось почти обжигающе-горячим, и в таком состоянии его нельзя было наливать во флаконы — стекло бы не выдержало. Нельзя было и заморозить его заклинанием не испортив само зелье. — Сириус? — постучал я волшебной палочкой по зеркалу, вызывая крёстного. — Дай угадаю. Не остыло. — Угу. Ты переживал не зря. Что делать? — А я же говорил… — Давай без вот этого, а? — Слушай мои советы пока можешь, Сохатик. Сколько у тебя времени? — Две минуты. Край три. — Тогда без особых вариантов. Либо пей и надейся, что твоя регенерация восстановит тебя до того, как тебя начнут спрашивать, либо рискуй и не пей. В любом случае, уничтожь остатки зелья. Не дай Мерлин кто-то на них наткнётся — точно пойдёт как улика, что ты что-то скрываешь. И даже если не пойдёт из-за косвенности… — То будут давить жёстче и проверять дольше. Понял. Но… пить зелье которое всё ещё будто только-только снятое с огня? — Выбор твой. — Да я не о том. Я не загнусь от боли? Регенерация, конечно, сильная штука, но и от самой боли, как я слышал, люди мрут. — То люди. Тебе напомнить твою непонятную видовую принадлежность, крёстничек? — Если меня похоронят раньше тебя, Бродяга… будет тебе грустно. Я пью. Конец связи. — Удачи. Если всё пойдёт по самому чёрному сценарию — встретимся у пещеры, где я скрывался вместе с Клювокрылом. Идёт? — Да. — Конец связи. Зеркало показало мне моё лицо, а я, набрав воздуха в грудь, начал готовиться. Спрятал переговорный артефакт и Карту Мародёров, наложил чары охраны и неприметности на сундук — от греха подальше, — и наконец взял половник в руку. Ай да ну его всё нахер! — подумал я, зачерпнул, опрокинул варево себе в рот и без промедления глотнул. Сначала мне показалось, будто ничего не случилось. Не так и плохо! А затем… Сдирая кожу, будто горящий факел кто-то затолкал сначала мне в рот, затем в горло и по пищеводу до самого желудка. Я рухнул на пол, не ощущая ни рук, ни ног — ничего, кроме боли. Пальцы сами собой скрючились — хотелось достать проглоченный мною факел или же огненный шар и выбросить, но какие-то остатки здравого смысла не позволяли ни открыть рот, ни вставить туда руку. Вместе с проступившим на спине, шее и затылке холодным потом пришла первая здравая мысль. Встать! Подумать легче, чем сделать. Хотелось заорать, но открыть рот я был всё ещё не в состоянии, да и не был уверен, что даже открыв я смогу выдать хоть звук. Встать! Я дёрнулся, упёрся одной рукой в пол. Встать! Получилось встать на четвереньки. Сколько прошло времени? Сколько осталось? Через сколько тут будут авроры и увидят зелье? Встать! На коленях я кое-как удержался от того, чтобы не наклониться вперёд и не полететь головой вперёд, в стенку котла. Тупой осёл! Будет тебе уроком в том, чтобы иметь ещё больший запас всего: зелий, знаний, умений, планов, запасных планов и альтернативных запасных планов. Встать! Взять палочку! Палочка в дрожащих, едва слушающихся скрюченных пальцах была бы потешным зрелищем, если не была бы таким грустным. Неужели нельзя было сделать акцию менее массовой? Найти ещё способы отвлечь Дамблдора? Нет, надо добить! Раз уж Вэнс завалил, так надо ещё и похоронить старика под бумажной лавиной, да? Дебил! Он ведь не тупой и прекрасно может осознать откуда у всех проблем ноги растут. И тогда он сначала похоронит меня, а уже затем возьмётся за свои проблемы с бумажками и прочими букашками. Сколько ему нужно времени, чтобы осознать, что нет никакого возродившегося Волдеморта, а только один глупый, но сильный подросток с тягой к настолько перемудрённым и самоубийственным планам, что на него поначалу и подумать невозможно? А сколько нужно мне времени, чтобы отойти от боли и исцелиться? Я прислушался к себе и понял не только то, что боль отлично прочищает мозги от самомнения и прочего тумана, но и то, что эта самая боль действительно утихает, пальцы уже меньше дрожат, а ярость и злость на самого себя помогают не откатиться обратно во всём этом прогрессе. Эванеско! Направленная на зелье палочка ничего не дала. Нет, одной силы мало, особенно для невербального создания заклятия, которое и вербально-то не так давно разучил. Эванеско! Зелье, будто насмехаясь, булькнуло. Медленно, с толком, с расстановкой делаю нужный жест палочкой, выводя идеальную петлю в конце. Эванеско! Зелье снова булькает, а затем уменьшается примерно на треть. Нужно больше силы? Это сколько же я в противоядие магии влил пока варил? Ладно, добавлю сил. Эванеско! И снова оно будто надо мной издевается. На дне котла остаётся тонкий слой зелья, не больше пяти миллиметров толщиной. Эванеско! Стук в дверь. Ну да. Здрасте… — У тебя всё в порядке? — раздаётся участливый голос странной, розововолосой аврорши, когдя я выхожу из своей комнаты минуту спустя. Чуть помедлив, киваю. — А почему глаза красные? Хочется ответить в стиле тех же близнецов, что мол «Курил, а тут вы припёрлись, вот и расплакался», но боль в обожжённом рту и горле никуда не делась. Да и в желудке всё ещё будто тлеют жаркие угли. Поэтому я просто пожимаю плечами. — Пойдём тогда. *** — Мистер Поттер, осознаёте ли Вы по какому поводу мы здесь собрались? — спрашивает меня мадам Боунс. — Я… Первое слово из едва зажившего горла выходит с неохотой и лёгким хрипом. Пару мгновений я прислушиваюсь к себе, размышляя «Могу ли я вообще говорить? Особенно говорить много?» Какой-то колдун с тонкими усишками и лысеющей головой тут же пользуется моей заминкой и предлагает: — Воды? Он тут же поднимает стакан, что стоял перед ним и протягивает мне. Будто я вот так легко могу встать со своего кресла, пройти пять метров, что отделяют меня от П-образного нагромождения столов, за которым заседает достопочтенная комиссия, и выпить то непонятное содержимое, которое он мог намешать в простую воду. Смотрю на него как на идиота и качаю головой. Он пожимает плечами и ставит стакан обратно. Что, не прокатило сразу меня опоить, да? — Нет, спасибо. — Говорить чуть легче, но слишком словоблудничать не стоит. — И, да, мадам Боунс. Я осознаю, что уважаемая комиссия из Министерства Магии собралась сегодня в этом кабинете, чтобы допросить всех, кого сочтёт необходимым, касательно вчерашних беспорядков в нашей школе. — Не стоит паясничать, Поттер, — цедит худой мужчина с ужасным шрамом на пол-лица и выцветшими до серости волосами. — Беспорядков, мистер Поттер? — с лёгким удивлением вопрошает Боунс, игнорируя своего недовольного коллегу по заседанию, — Вы называете произошедшее беспорядками? — Насколько я знаком с правилами школы, то до порядка было далеко, — пожимаю плечами. — У нас есть три десятка показаний от тех, кто участвовал во вчерашних избиениях, где Вы упоминаетесь как главный зачинщик и мотиватор противоправных, сегрегационных и ксенофобных движений, относительно учеников факультетов Слизерин и Рейвенкло. Что Вы на это скажете? — Скажу, что в школе ещё достаточно людей, считающих моё случайное попадание на Тремудрый Турнир — злым умыслом. Они не желают признавать, что я не мог, да и не хотел бросать своё имя в Кубок Огня. Это привело к практически единогласному порицанию меня со стороны моего родного Гриффиндора. Естественно, что часть из учеников, скорее всего те, кто содержались вместе большую часть сегодняшнего дня, договорились и в этих нападениях обвинить меня. Да и тридцать из ста четырнадцати… Не слишком внушает доверие. После такой длительной речи я тяжело сглотнул и тут же пожалел об этом — слюна ощущалась ледяной, сбегая по обожжённому пищеводу. — Мы сами разберёмся, что нам внушает доверие, а что — нет, мистер Поттер, — снова вклинился в разговор колдун со шрамом на лице. — Несмотря на грубость формулировки, — Боунс неодобрительно посмотрела на коллегу, — мистер Макнейр прав. Позвольте нам самим решать. Тем более, что ещё почти столько же людей так или иначе упомянули Вашу причастность к избиениям. — Надуманную причастность. Зная о недобрых намерениях моих товарищей по факультету, я весь вечер и ночь провёл в факультетской спальне. — И Вы не решили предупредить учителей о, как Вы выразились, беспорядках? — Нет. Меня и так едва ли терпят. Мне учиться ещё три с половиной года с этими людьми. Или полтора, если я решу уйти после СОВ. В любом случае, не хотелось добавлять славу стукача ко всем прочим «прегрешениям». — Вы могли бы уменьшить количество пострадавших, рискнув своей и так подмоченной репутацией, — парировала Боунс. — Думаю уже после пятого пострадавшего преподаватели были в курсе массовости происходящего. До того времени я едва ли успел бы найти хоть кого-то из них. А поштучно отлавливать учеников я не стал бы — не квалифицирован для этого, в отличии от профессоров и авроров. Тихие перешёптывания комиссии переросли в тихий гул неодобрительных голосов. — Тише, коллеги. Мистер Поттер, позвольте спросить прямо: Вы отрицаете свою причастность ко вчерашним массовым избиениям? — Отрицаю. Никого не избивал и на избиения или прочие подобные действия не подбивал. — Допустим. Но мы должны убедиться в Вашей непричастности. Три десятка прямых свидетельств и три десятка косвенных — не то, что можно отбросить не глядя. — Даже если остальные пятьдесят четыре человека о моей причастности ни сном ни духом? Кажется, мой слух уловил тихий короткий рык от Макнейра, но говорить он не стал. Вместо него продолжила всё та же Боунс: — Да. Даже если так. Вы готовы сотрудничать со следствием, чтобы подтвердить свою невиновность, мистер Поттер? Я бросил короткий взгляд на Дамблдора, будто ища защиты, но старик не отреагировал. Его взгляд был пуст и лишён всякого интереса, как если бы он слушал десятый час спора о том, белые ли зебры в чёрную полоску, или чёрные в белую. — Сотрудничать как, мадам Боунс? И разве в нашей стране не действует презумпция невиновности, где любой человек невиновен, пока не будет твёрдо доказано обратного? — Вы хотите довести всё происходящее до суда, мистер Поттер? Даже если его приговором станет заключение в Азкабане на полгода или год? — Я Вас понял, мадам Боунс. Угрожаете несовершеннолетнему волшебнику-сироте заключением в Азкабане за то, к чему он непричастен. Это не только противозаконно и аморально, но и приведёт к огромному скандалу в прессе как сразу после первого же заседания суда, так и в случае, если у кого-то хватит бессердечности или глупости привести подобный приговор в действие. — Боюсь Вы не… — начала сдавать позиции женщина, но была тут же остановлена криком и грохотом удара кулака по столу. — ХВАТИТ! Хватит умничать, Поттер! — проревел Макнейр, — Хочешь я тебе расскажу что ещё противозаконно и аморально? Дыра размером с кулак в животе моей дочери! То, что её правую руку пришлось отрезать выше локтя и следующие полгода её будут отращивать после того, как кто-то проклял всю кровь в этой руке. То, что моя дочь проведёт следующий месяц не за учёбой и подготовкой к П.А.У.К., а в колдовской коме, оправляясь от ран. И если ты, грёбанный золотой мальчик, действительно подбил остальных на то, чтобы калечить и убивать, то я сам тебя искалечу так, что мой шрам на половину хари тебе сказкой покажется! Мне хотелось заорать. Хотелось вскочить с кресла, взмыть в воздух, преображаясь в прыжке и снести когтями Мантикоры уродливую лысеющую черепушку этого ублюдка. Вместо этого, я лишь покрепче сжал пальцы на подлокотниках кресла, пока оно не начало тихо потрескивать, и впился ненавидящим взглядом в министерского палача. Да, я вспомнил его фамилию и то, где его раньше видел. Он должен был казнить Клювокрыла годом ранее. Что же… Сведёт ещё нас судьба в тёмном закутке. — Я. Не. Причастен. Меня. Подставили. — Докажи! — выкрикнул тот, протягивая ко мне фиал с прозрачной как слеза жидкостью внутри. Веритасерум. Сыворотка правды высшего сорта. Всё же не поскупились. — Допросы несовершеннолетних, в частности всех младше шестнадцати, при помощи сыворотки правды запрещены в виду её токсичности и потенциального вреда неокрепшей магической системе, — процедил я, — Уж простите, запамятовал конкретный артикул и пункт Колдовского Кодекса о следственных и судебных процедурах. — Триста тридцать пять, семь. Подпункты с третьего по пятый. — точно заученный на память стишок протараторила Боунс, — Вы неплохо разбираетесь в законодательстве. Но карьера в правопорядке Вам не светит, если подозрение подобного масштаба не будет развеяно. И Вы должны бы знать, что в присутствии и с согласия опекуна, а также при уменьшении дозы до одной капли, допрос с применением сыворотки правды возможен уже с одиннадцати лет, хотя всё же рекомендовано хотя бы с тринадцати. — И Вы доставите сюда моих магглов-опекунов для этого? — я покрутил головой, будто пытаясь найти фигуры Дурслей в этом помещении. Лицо Макнейра перекосило от злости и омерзения, но он снова смолчал. — Думаю, директор Дамблдор является Вашим опекуном-магом, или сможет заменить такого, с Вашего, мистер Поттер, соглашения. Выбирая между тем, чтобы согласиться и тем, чтобы взорвать окно заклятием и выпрыгнуть с шестого этажа, попутно превращаясь в мантикору И одного из самых разыскиваемых людей в Магической Британии, я всё же выбрал первое. Дамблдор подошёл к делу спустя рукава: напомнил о том, чтобы мне не превысили дозировку зелья, а затем, пробежавшись взглядом по списку вопросов составленном за три минуты, просто подмахнул подписью пера и этот список, и ещё три различных документа, которые ему подсунули. Меня никто ничего подписывать даже не собирался просить. Стакан воды, капля зелья туды, охапка дураков — допрос готов. — Мистер Поттер, Вы участвовали во вчерашних избиениях, которые Вы также называете беспорядками? Всё было расплывчатым. Всё, кроме задающей вопросы Боунс. Её голос, казалось, звучал прямиком в моей голове. Мне хотелось ответить. Рассказать как всё было, но… Это желание было сравнимо с умеренной жаждой — сосредоточься на чём-то другом и ты её не замечаешь. По крайней мере, мне было сложнее отвлечься от боли в горле и желудке, чем от этого принуждения. Всё сработало как надо. — Нет. — Вы провоцировали кого-то на эти избиения или агитировали за подобное поведение? — Нет и нет. — Странно он себя ведёт. Какой-то слишком потерянный, даже как для сыворотки. — Может у мальчика слишком низкая стойкость к токсинам? Тогда его скоро вырвет и действие закончится. — Поторопилась бы Боунс с вопросами. Разговоры доносились откуда-то издалека. Будто из-за стены тумана. Они были не громче шепота, но я их слышал. — Вы знаете зачинщика или зачинщиков избиений? Назовите имена. — Не знаю имён. Слышал фразы от старшекурсников «… должны получить по заслугам…», «сраные змеи», «покажем им их место». — Почему не знаете имён? — Меня никто не вовлекал напрямую. Слышал, когда сидел в гостиной факультета. — Протестую, — послышался голос Дамблдора из тумана, — Вопрос не из списка. — Протест принят к сведению и задокументирован, — ответили ему. — Во время нападений была использованы опасные для жизни и здоровья чары. Вы слышали об этом? — Да. — Вы сами обучали кого-нибудь подобным чарам? — Нет. — Вы владеете подобными чарами? Впервые мне очень сильно захотелось ответить «ДА!», но я сдержался и ответил, после сухого кашля, вырвавшегося у меня из саднящего горла: — Нет. — Вы причастны каким-либо образом к убийству Эммелины Вэнс? — Нет. А этот ответ дался на удивление легко. Возможно потому, что формулировка «каким-либо образом» слишком дурацкая даже для нашего министерства. Например, «Я не задержал её с вопросами после обеда, и потому, возможно, она была застигнута врасплох убийцей». Притянуть под «как-либо» можно «что-либо», так что вопрос практически бессмысленный и любой мало-мальски сильный маг мог бы начать тут юлить. — Вы причастны к трагическим событиям Рождественского Бала? Каким? Что именно считать трагическими событиями? Нападение Джинни? То убийство? Магов-нацистов закопанных под снегом Запретного Леса? Травму Драко Малфоя? То, что случилось с Чжоу? Вопрос ещё более бессмысленный чем предыдущий. — Нет. — Вы причастны к массовым раскрытиям секретов на Рождественском Балу? Чуть более в точку, но всё ещё глупость. — Нет. Я пострадавший в том случае, а не организатор или помощник организатора. — Ваша магическая составляющая изменена или отличается каким-либо образом, отличным от обычных магов вашего возраста? А вот это очень опасный вопрос. Тут было и желание рассказать о владении истинным огнём, и о Мантикоре, и о высоком ранге силы волшебника, и даже о шраме на лбу, который скорее всего когда-то нёс в себе непонятно что: от куска тёмной магии, до буквальной души Волдеморта. — Я владею парселтангом. Помимо этого — никаких известных мне изменений или отличий. — Примите противоядие. — Да. *** Меня, естественно, отпустили, но даже так было понятно, что я остаюсь под некоторым подозрением. Как ни забавно, но убивая Вэнс я был в меньшей опасности, чем разгребая последствия гриффиндорского бунта. Было достаточно всего одной вещи пойти не так, и следствие начало бы допрашивать всех подряд с сывороткой, или ещё как-то иначе усилило бы допрос. Если бы кого-то убили, или если бы я не успел сварить или испарить противоядие от болтливости, если бы я был несколько слабее, если бы Дамблдор действительно хотел меня расколоть и внёс от себя вопросы в список, настояв при этом на большей дозе веритасерума… Почти на каждом шагу я был на волосок от раскрытия моих тайн. И не факт, что такое раскрытие не привело бы к моему насильственному снятию с Турнира или заключению. В той комиссии было больше десяти сильных магов в придачу к Дамблдору и десятку авроров в коридоре, так что даже побег, если бы он удался, был бы тяжёлым и кровавым. Почти весь факультет ждал меня в гостиной. На портреты моментально кто-то навесил сон, но помимо слов заклинания стояла гробовая тишина. Я от входа, почти с другого конца помещения слышал как трещат дрова в камине, что неслыханная редкость для вечно гудящего Гриффиндора. Чёрт, они что, ждут моего возвращения как своего героя? — Комиссия вынесет своё решение завтра. Я им неинтересен, так как «непричастен», — я показал пальцами в воздухе кавычки, — Мы ещё повоюем! И ученики возликовали. Шум, гам и крики радости были сравнимы только с прошлым годом, когда Гриффиндор впервые за семь лет выиграл Чемпионат Школы по Квиддичу. Казалось, я победил, а последствия моей победы теперь целиком и полностью лягут грузом на плечи Дамблдора. Увы, оглядываясь назад, я в тот день так и не выучил урок о поспешных действиях и их цене.