Глава 1

Заседание «Коалиции общего блага» закончилось полчаса назад, но чиновники всё ещё не разошлись, и в душном воздухе плавали запахи жареной курицы и дешёвого кофе. Я сидел в дальнем углу, подальше от трибуны, и ждал момента, когда можно будет уйти незамеченным. За высокими окнами сгущались сумерки, и стекло уже отражало жёлтый свет люстр вместо серого неба. Алиса появилась откуда-то сбоку, в своём блестящем синем платье, с маленьким тортом в руках – на нём одиноко темнела вишня, и крем уже начал подтаивать. Она прошла мимо моего стола и без церемоний поставила тарелку прямо на разложенные бумаги, сдвинув в сторону проект поправок к бюджетному кодексу. – Даже в свой юбилей ты сидишь с такой мордой, будто секретарь сейчас войдёт и спросит, почему ты не отчитался за третий квартал, – сказала она громко, не заботясь о том, кто может услышать. – Секретарь вон, у двери стоит, – ответил я, кивнув в сторону молодого человека в сером костюме, который как раз поправлял стопку протоколов. – Ты невыносим, – она отломила край торта ложкой и сунула в рот, не дожидаясь меня. – Знаешь, что о тебе говорят в кулуарах? Карбонин-младший продал бы родную мать, если бы это помогло продвинуть его законопроект. – Мать уже умерла, – я пожал плечами, и это была чистая правда, которую я давно перестал ощущать как потерю. Она засмеялась так громко и резко, что несколько чиновников у соседнего стола обернулись, и я заметил, как один из них – кажется, из транспортного департамента – неодобрительно покачал головой. Я попросил её говорить тише, но она только отмахнулась и обвела зал широким жестом, охватывая и лепнину на потолке, и тяжёлые портьеры, и людей в одинаковых тёмных костюмах, которые всё ещё толклись у трибуны. – Здесь всё фальшивое, Дюлин, абсолютно всё, – она понизила голос, но в нём появилась та опасная интонация, которую я хорошо знал. – Все эти люди перегрызут друг другу глотки за место у трибуны, а ты им даже не конкурент, потому что ты просто бумажная крыса, которая перекладывает документы с одной стопки на другую. – Кто-то должен работать с документами, пока другие произносят речи, – я начал собирать бумаги в папку, но она положила ладонь поверх моей руки и остановила меня. – Кто-то должен воровать, ты хотел сказать? – она наклонилась ближе, и я почувствовал запах её духов. – Твои заводы, контрабанда стали в Эридан, подставные фирмы в Коинли – я всё это вела, пока ты просиживал штаны в парламенте и делал вид, что тебя интересуют поправки к бюджету. Я отложил папку в сторону, потому что понял – этот разговор не закончится быстро, и мне придётся его выдержать до конца. Она ждала моей реакции, но я просто спросил «и что?», и это, кажется, разозлило её ещё больше. Алиса выпрямилась, взяла мой бокал, отпила глоток и улыбнулась той самой улыбкой, которая всегда предвещала что-то опасное – сделку, авантюру или скандал на семейном ужине. – А то, что ты не один во всём этом дерьме, дорогой братец, – она говорила почти ласково, но глаза оставались холодными. – Моя связь с эриданским дипломатом вывела нас прямиком на Виктора Лона, и теперь деньги с твоей контрабанды уходят прямиком в подпольную сеть оппозиции, так что поздравляю: мы с тобой спонсируем революцию, даже не выходя из этого зала. – Ты сумасшедшая, если думаешь, что это сойдёт нам с рук, – я отодвинул бокал подальше от неё, но она перехватила его и допила остатки. Она села напротив, облокотилась на стол и посмотрела мне прямо в глаза – так смотрит человек, который уже принял решение и теперь просто ждёт, когда ты догонишь его по дороге к пропасти. Если нас накроют, сказала она, отвечать придётся обоим, и времени на то, чтобы придумать запасной план, уже не осталось. Я ответил, что у меня нет выбора, потому что все мосты давно сожжены, и она это знает не хуже меня. Алиса покачала головой и начала загибать пальцы – сдать всех и выйти сухим, бежать за границу, остаться и делать вид, что ничего не происходит, и каждый из этих вариантов был по-своему отвратителен. Я спросил, что выбрала она, и она кивнула на торт – «я уже выбрала, ешь, пока не пришли». Я взял ложку и попробовал, но не почувствовал вкуса, потому что в голове крутилось совсем другое. Мне вдруг стало невыносимо душно в этом зале, среди этих людей, которые всё ещё обсуждали какие-то бюджетные статьи, пока мы с сестрой решали, как нам выжить. Я хотел что-то сказать – может быть, извиниться за то, что втянул её в это, или признаться, что я действительно не знаю, что делать, но слова застряли где-то в горле и не шли наружу. Вместо этого я спросил, готова ли она, и она ответила, что готова с того самого момента, как подписала первое письмо для эриданцев, и назад дороги уже нет. Дверь распахнулась без стука, и на пороге возник Дамин Адмантов – молодой, бледный, в костюме, который стоил больше, чем весь гардероб любого из присутствующих, и с таким выражением лица, будто он только что вышел из операционной и ещё не смыл кровь с рук. Он обвёл зал взглядом, и люди начали расступаться перед ним, как вода перед носом корабля, потому что все знали, кто он такой и что его визит никогда не сулит ничего хорошего. Его взгляд остановился на нас, и он растянул губы в усмешке, которая больше напоминала оскал загнанного зверя, чем улыбку живого человека. – Какая трогательная сцена, – произнёс он негромко, но в наступившей тишине каждое слово прозвучало отчётливо, как удар колокола. – Почти семья, почти идиллия, и только одного не хватает для полного счастья – правды о том, куда уходят деньги с ваших заводов. Алиса побледнела так резко, что я заметил, как побелели костяшки пальцев, сжимавших пустой бокал, и на её лице появилось то выражение, которое я видел только однажды – когда умер отец и она не могла заставить себя подойти к гробу. Дамин сделал несколько шагов в нашу сторону, и я услышал, как его каблуки стучат по мраморному полу, размеренно и неумолимо, как метроном, отсчитывающий последние секунды чьей-то жизни. Он остановился прямо перед Алисой и спросил, как поживает тот шпион, с которым она так близко сошлась за последние месяцы, и в его голосе звучало не любопытство, а уверенность человека, который уже знает ответ на свой вопрос. Алиса попятилась, и бокал выскользнул из её пальцев, разбившись о мраморный пол с резким хрустом, который эхом разнёсся по всему залу. – Я не понимаю, о чём вы говорите, – прошептала она, но её голос дрожал, и даже я, стоявший в двух шагах, слышал эту дрожь. – Ты прекрасно понимаешь, – Дамин повысил голос, и теперь его слышали все, кто ещё оставался в зале. – Ты понимаешь, что такое пособничество южанам, и твой брат тоже понимает, потому что это его заводы, его сталь и его деньги уходят прямиком в руки врага, пока вы тут празднуете. Он ударил кулаком по столу с такой силой, что ваза опрокинулась и вода потекла по моим бумагам, заливая чернила и превращая текст поправок в нечитаемые серые разводы. Я не двинулся с места, потому что понимал – любое резкое движение сейчас будет воспринято как попытка нападения, и у Дамина достаточно охраны за дверью, чтобы превратить этот зал в бойню за считанные секунды. Алиса смотрела на меня с отчаянием, и я видел, как её губы шевелятся, но не мог разобрать слов. Дамин тем временем наклонился к моему уху, и я почувствовал запах мяты, смешанный с чем-то холодным и металлическим, как от медицинского инструмента. – Ты же мечтал служить, Карбонин, ты же у нас патриот и верный сын Отечества, – прошептал он почти интимно, и от этого шёпота мне стало холоднее, чем от любого крика. – Твоя сестра спит с вражеским агентом, а ты подписываешь документы, которые позволяют ему получать нашу сталь по цене металлолома, так что сам решай, как нам это понимать. Я продолжал сидеть неподвижно, и это, кажется, раздражало его больше, чем любые оправдания. Он резко выпрямился, повернулся к Алисе и схватил её за волосы – не грубо, но крепко, как хватают собаку за ошейник, чтобы показать, кто здесь хозяин. Она вскрикнула, и этот крик наконец заставил меня подняться с места, потому что всё остальное уже не имело значения – ни законы, ни приличия, ни страх перед охраной. Я сказал ему отпустить её, и мой голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало от напряжения. – Где документы? – он дёрнул её за волосы, и она вскрикнула снова, и я увидел, как слёзы текут по её щекам, смывая тушь и оставляя чёрные дорожки на коже. Я назвал место – поместье, беседка, “сейф”, закопанный ещё при Мартине, – и каждое слово давалось мне с трудом, потому что я понимал, что предаю отца. Дамин замер на секунду, переваривая услышанное, и я видел, как в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение – удовлетворение охотника, который наконец загнал добычу в угол. Он разжал пальцы, и Алиса отшатнулась к стене, хватаясь за неё обеими руками, как утопающий хватается за обломок доски. – Если солжёте, я убью вас обоих, – сказал он спокойно, почти буднично, а потом повернулся к охране и добавил: – Этого не трогать, он мне нужен живым, поедет на фронт умирать долго. Он вышел из зала, не оборачиваясь. – Зачем ты сказал про сейф? – прошептала она, и её голос звучал глухо, как будто она говорила сквозь плотную ткань. – Чтобы он отпустил тебя, – ответил я, хотя понимал, что этот ответ не удовлетворит её. – Ты дурак, Дюлин, ты всегда был дураком, – она оттолкнула мои руки и выпрямилась самостоятельно. – Ты думаешь, что спасаешь меня, но ты просто откупаешься от чувства вины, потому что тебе невыносимо смотреть на то, как мне больно, и ты готов заплатить любую цену, чтобы только не видеть этого. Потом она сорвалась с места и побежала в коридор, и её платье зацепилось за спинку стула, затрещало, но она не остановилась. Выстрел прозвучал сухо и коротко, как сломанная ветка, и Алиса упала грудью на подоконник, а её пальцы скользнули по мрамору, оставляя влажный след, который быстро набирал цвет – из прозрачного в тёмно-красный. Я бросился к ней, схватил за плечи, попытался поднять, но тело уже не слушалось, и она оседала на пол, как сломанная кукла, у которой оборвали все нитки. Синее платье набирало красное, и я видел, как пятно расползается по ткани, быстро и неумолимо, как чернила по промокательной бумаге. Я кричал её имя – раз, другой, третий, – но она не отвечала, и её глаза уже смотрели куда-то мимо меня, в ту сторону, где за окном сгущалась темнота и загорались первые огни вечернего Мартина. Люди в чёрном ворвались в зал и оторвали меня от неё, заломив руки за спину с такой силой, что хрустнули суставы, но я почти не чувствовал боли, потому что всё моё внимание было приковано к подоконнику, где оставался тёмный мокрый след. Я знал, что этот след будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь – я увижу его в пыли на фронте и в крови раненых, которых буду перевязывать, и в закатном небе над пустыней, куда меня занесёт судьба через много месяцев. И каждый раз, когда я увижу этот след, я буду знать, что не смог – не смог заплакать, не смог сказать ей то, что должен был сказать, не смог спасти её, хотя она стояла в двух шагах от меня. Меня выволокли в коридор и поволокли к выходу, а я всё ещё смотрел через плечо на подоконник, на котором лежала жемчужная серьга, упавшая с её уха в самый последний момент. Серьга блестела в свете люстр, маленькая и одинокая, и этот блеск я запомнил навсегда – как последнее, что осталось от Алисы Карбониной, моей сестры, которая умерла в день моего двадцативосьмилетия.