Глава 2

Тот же зал встретил меня через три дня, но теперь здесь не заседали депутаты и не обсуждали бюджетные поправки, а играли в лотерею, и от этого было ещё тошнотворнее, чем от фальшивых речей про общее благо. Свет прожекторов бил в глаза так ярко, что я почти не видел лиц в первых рядах, а на сцене стоял мужчина в фиолетовом костюме и чёрной шляпе, который улыбался во весь рот, как конферансье на дешёвом курорте. Он объявил, что сегодня всё будет честно и прозрачно, что каждый номер имеет равные шансы, и Родина не забудет своих героев, которые отправятся на фронт защищать Отечество от южных варваров. Девушка в длинном белом платье встряхнула барабан с деревянными шарами, и я увидел, как она старается не смотреть в зал, потому что ей тоже было стыдно за этот спектакль. Меня поставили в первый ряд, и я знал, что это не случайность, а часть представления – бывший депутат, сын полковника, предатель и пособник шпионов, который знал, что отец закопал под беседкой не сейф с бумагами, а кости матери Дамина, и всё равно сдал это место в обмен на жизнь сестры, которую всё равно убили, теперь стоял перед всем залом и ждал, когда его номер вытащат из барабана. Рядом со мной стояли ещё человек двадцать, и я видел их лица – молодые, испуганные, растерянные, потому что никто из них не собирался на войну, и каждый надеялся, что удача обойдёт его стороной. Какой-то парень слева попытался протолкнуться к выходу, но двое в штатском перехватили его, скрутили руки и выволокли из зала под одобрительный гул первых рядов, где сидели чиновники и их жёны. Девушка в белом платье выкрикнула номер тринадцать, и я услышал, как мой сосед справа выдохнул с облегчением, потому что его номер был четырнадцатым и он пока оставался в живых. Ведущий прочитал мою фамилию по бумажке и объявил, что Карбонин Дюлин Викторович удостоен высокой чести послужить Отечеству на передовой, и зал разразился аплодисментами, как будто я только что выиграл не войну, а денежный приз. Я стоял и смотрел в пол, потому что поднимать глаза не было сил, и в голове крутилась одна мысль – Алиса мертва уже три дня, а я всё ещё жив, и это казалось мне чудовищной несправедливостью. Между рядами пробрался какой-то мелкий чиновник в мятом костюме, из тех, кого я никогда не запоминал в лицо и чьи имена вылетали из головы сразу после того, как они представлялись. Он наклонился к моему уху и сказал негромко, что при обыске в моём кабинете на даче были найдены кое-какие документы – переводы на крупные суммы, квитанции и выписки, подтверждающие связь моей сестры с подпольной сетью Виктора Лона. Чиновник добавил, что копии передадут кому следует сразу после моей отправки на фронт, когда я уже никому ничего не смогу предъявить и ничего не смогу исправить. Голос у него был сухой и монотонный, как будто он зачитывал сводку, и я вдруг понял, что мне совершенно всё равно, кому достанутся эти бумаги и что с ними будут делать. Я сказал ему, что это не имеет значения, и он посмотрел на меня с лёгким недоумением, но ничего не ответил, только пожал плечами и растворился в толпе, которая всё ещё аплодировала новым номерам и новым счастливчикам, вытянувшим свой билет на войну. Я остался стоять под прожекторами, и свет резал глаза, и я думал о том, что ещё утром считал себя человеком, который достиг дна, но теперь выяснилось, что дно было ложным и под ним открывается новая глубина. В боковой двери появился офицер с планшетом, сверился со списком и выкрикнул мою фамилию, добавив, что завтра в восемь ноль-ноль я должен быть в военкомате с вещами и без опозданий. Я вышел на улицу через боковой выход, и Мартин встретил меня огнями витрин и праздничной иллюминацией, потому что город готовился к какому-то государственному празднику. Двое в штатском подошли ко мне, как только я спустился с крыльца, и взяли под локти с обеих сторон – не больно, но достаточно крепко, чтобы я понял, что побег не предусмотрен программой. Меня усадили в старенький «Марк-3» с обшивкой из жести, и внутри пахло бензином и чужим потом, и я прижался лбом к холодному стеклу, глядя на проплывающие мимо огни. Серое здание без вывески стояло в переулке за военкоматом, и я узнал такие здания – они все были одинаковыми, построенными по одному проекту для тех, кого нужно подержать ночь перед отправкой. Внутри пахло хлоркой и табаком, и ещё чем-то кислым, что я не мог опознать, хотя подозревал, что это запах страха, въевшийся в стены за долгие годы. Меня провели по длинному коридору с облупившейся краской, завели в комнату с десятком железных коек, на которых уже лежали люди в гражданском и в военной форме, и охранник кивнул на свободную койку у окна, сказав, что это моя. Я лёг не раздеваясь и уставился в потолок, где от лампы к углу расходилась трещина, похожая на карту реки, которую я никогда не видел. За стеной слышались голоса и смех, и кто-то даже играл на губной гармошке, и я думал о том, что мир устроен несправедливо – одни лежат в камере перед отправкой на смерть, а другие играют на гармошке и смеются за стеной. Я не спал всю ночь, просто лежал и смотрел в трещину на потолке, и когда охранник пришёл меня будить, я уже был готов идти. Утром подъём был ранним, ещё затемно, и нам раздали по куску серого хлеба с горьковатой коркой и по кружке тёплой воды из-под крана, которая отдавала железом и ещё чем-то противным. Нас вывели во двор, построили в три шеренги, и я заметил, что многие из тех, кто ночевал в камере, выглядели так, будто не спали ещё дольше меня, и под глазами у них залегли тёмные круги, как синяки. Мы перешли дорогу к зданию военкомата, и там нас уже ждала комиссия – несколько врачей и военных чиновников, которые должны были определить, годен ли ты умирать за Отечество или стоит подождать ещё немного.