Глава 19

Я ушёл на рассвете, когда Понтий ещё спал. Перед тем как выйти за порог, я положил ему на грудь обрывок сухаря — тот самый, что Тан дал мне в поезде. Я хранил его все эти месяцы, сам не зная зачем, а теперь понял: затем, чтобы отдать. Я оставил записку, в которой написал, что Понтий теперь будет жить и что у него есть будущее, а у меня его нет, и это правильно. И добавил внизу, чтобы он нашёл мать Тана и передал ей, что её сын делился последним и не боялся. Я шёл на восток, туда, где над дюнами висело плавленое небо, и по дороге я вспоминал всё, что привело меня сюда – Севрен, Мартина, Алису, Дамина, фронт, Понтия, Тана, Ларса, коробку, Ранье, Али, Заура, и каждое воспоминание было как камень. Первый день я шёл по окраине пустыни, и ещё встречал людей – караванщиков, торговцев, пастухов с козами, – и любой из них мог бы остановить меня, но никто не останавливал, потому что каждый был занят своим делом. К вечеру я сел на песок и съел половину краюхи, и запил её глотком воды, и лёг спать под открытым небом, и звёзды дрожали надо мной, как дрожали они над окопами, и я думал о том, что Тана больше нет, а звёзды остались, и это несправедливо, но так устроен мир. На второй день люди исчезли, и я шёл один по красному песку, и впереди, над горизонтом, начали появляться миражи – перевёрнутые города, корабли в облаках, целые улицы, которые висели в воздухе и дрожали, как отражение в воде. Я узнал в одном из миражей Мартин, столицу Севрена, и увидел площадь с памятником Мартину, и здание парламента, и даже свой собственный дом, и всё это висело в небе вверх ногами, как будто кто-то взял город и перевернул его. Я стоял и смотрел на это, и думал о том, что этот город умер для меня, а я умер для него, и что мы больше никогда не встретимся. На третий день солнце стояло в зените и жгло так, что песок начал плавиться под ногами, и небо было белым и выцветшим, и облака висели неподвижно, и ветер стих, и стало так тихо, что я слышал, как песок трётся о песок, и этот звук был последним, что я слышал. Вечером я лёг на песок и закрыл глаза и увидел мираж я увидел мираж – но не перевёрнутый город, а поле за городом, где мы когда-то гуляли с Алисой, и она стояла там, в своём синем платье, и серьга дрожала у неё на ухе, и она не была мёртвой, а просто ждала меня, и я подошёл к ней, и она сказала: "Ты дурак, Дюлин", – но без злости, а с той усталой нежностью, которую я помнил с детства. И я ответил ей то, что не смог сказать тогда, в зале: "Я не смог тебя спасти, и это единственное, о чём я жалею". Она покачала головой, и я увидел, что она больше не сердится, а просто ждёт, когда я договорю. А потом из-за её спины вышел Тан, босиком, как в тот день в траншее, и протянул мне кусок сухаря, и я взял его, и на этот раз почувствовал вкус – вкус хлеба, соли и чего-то ещё, похожего на прощение. Я хотел остаться с ними, но мираж начал таять, и я понял, что они уходят, и это правильно, потому что они уже там, где нет ни войны, ни песка, ни меня, а я ещё здесь, и моё время вышло. Перед тем как глаза закрылись сами, я подумал о Дамине – о том, как он стоял в дверях зала и смотрел на меня с оскалом загнанного зверя, и о том, что он хотел для меня долгой смерти в грязи и страхе, хотел, чтобы война точила меня, как червь, пока не останется одна оболочка. А я умирал сейчас, в тишине и по собственной воле, и в этом была единственная свобода, которую он не смог у меня отнять. Песок остыл и стал холодным, как земля в окопах, и я чувствовал, как он медленно засыпает мне уши и принимает меня, и это было не страшно, а спокойно, как будто мир наконец перестал требовать от меня того, чего я не мог ему дать. Меня не стало, и песок принял моё тело, и ветер снова поднялся и понёс песок над дюнами, плавленое небо висело над пустыней, и миру не было до меня никакого дела, и это было правильно.