Глава 18

На следующий день я привёл Понтия, и Йоглер осмотрел его ногу, ощупывая её пальцами, которые были лёгкими и точными, как у слепого, который видит руками то, чего не видят глаза. Он ничего не сказал, только достал из своего сарая глиняный горшок с какой-то мазью, пахнущей травами и ещё чем-то острым, похожим на уксус, и начал втирать её в рану, и Понтий стиснул зубы, но не закричал, хотя было видно, что ему очень больно. – Терпи, – сказал Йоглер. – Боль – это хорошо. Боль значит, что тело ещё живо и борется. Белые глаза старика были полузакрыты, и я не мог понять, смотрит ли он на рану или куда-то внутрь себя, и это было странно и немного пугающе. Когда он закончил, он велел Понтию лежать и не двигаться три дня, и дал ему горшок с мазью. – Нога заживёт, – сказал он. – Шрам останется на всю жизнь, и хромота тоже, но ходить ты будешь, а это уже немало для человека, который едва не умер. – Спасибо, – сказал Понтий. – Не за что, – отмахнулся Йоглер. – Я просто старый человек, который видел много ран и научился их лечить. Я сидел рядом и смотрел на них, и думал о том, что Понтий снова будет ходить, и что я сделал для этого всё, что мог, и что теперь мне осталось только одно – уйти туда, куда я собирался уйти с самого начала. Вечером того же дня я увидел ночное шествие, о котором мне рассказывал Мирзой. Это было одно из самых странных зрелищ в моей жизни – сотни людей в длинных плащах и покрывалах шли молча по берегу и вдоль красной стены, и свет факелов отражался в бирюзовой воде, и от этого казалось, что под ногами у них горит второй огонь, подводный, и они ступают по нему, не обжигаясь. Ветер с пустыни поднимал песок и закручивал его воронками, и песчинки попадали в складки плащей, оседали на лицах, но никто не ускорял шага и не закрывал глаз, и эта медлительность была страшнее любой гонки. Впереди несли носилки с чьей-то фигурой, обёрнутой в белую ткань, и фигура была неподвижна, и я понял, что они несут мёртвого – или того, кого считают мёртвым – к воде, чтобы охладить его жар и вернуть долг пустыне. Где-то в середине колонны зазвучал низкий горловой напев, и он не был похож на музыку – скорее на стон земли, которая трескается от засухи, и этот стон подхватывали десятки голосов, и он рос и ширился, пока не заполнил весь берег. Я смотрел на них и думал о том, что все они во что-то верят – в то, что мир болеет, а люди – это лихорадка между Югом и Севером, и что этот ночной ход может охладить жар и восстановить равновесие, хотя никто не знает, помогает ли это. И я подумал о том, что все люди во что-то верят – в Колоссов, в Эйриса, в Папоротника, в лихорадку, – а я не верю ни во что, и это делает меня свободным, но и пустым одновременно. В толпе я увидел женщину, чьё лицо показалось мне смутно знакомым – может быть, потому, что оно было таким же измождённым и серым, как лица всех, кто живёт на границе пустыни, – и я вдруг подумал о матери Тана, которая так и не дождалась письма от сына и, может быть, всё ещё ждёт его где-то там, на окраине с Коинли, не зная, что он уже никогда не вернётся. Я вернулся к сараю, где спал Понтий, и сел рядом с ним на песок. Он открыл глаза и посмотрел на меня, и я достал из кармана обрывок сухаря – тот самый, который Тан дал мне в поезде, и который я хранил все эти месяцы, сам не зная зачем. – Если ты когда-нибудь вернёшься в Севрен, – сказал я, – найди его мать. Она живёт на окраине Коинли. Отдай это ей. Скажи, что он делился последним и спрашивал, страшно ли умирать. И что он не боялся. Понтий взял сухарь и посмотрел на меня долгим взглядом. Он не сказал «я сделаю это» и не сказал «я попытаюсь». Он просто спрятал его в свой карман и кивнул. И я знал, что он сделает всё, что сможет. Я лёг на песок рядом с ним, и звёзды дрожали надо мной, как дрожали они над окопами, и я думал о том, что Тана больше нет, а звёзды остались, и это несправедливо, но так устроен мир.