4. Сострадание

— Лучше бы он читал карточки! В кои-то веки возглас Эффи попадает в яблочко — лучше бы Пит и вправду читал с листа, но об этом Хеймитч узнает немногим позже. Буквально через пять минут, когда затаскивает истерящую Китнисс в деревянный люк, затыкает ей рот, лишь бы она не ляпнула лишнего. Пит тоже тут, взвинченный, старающийся не подавать вида — пока Китнисс не выкладывает истинное положение дел. И заключается оно не только в трупе старика перед домом Правосудия. — Сноу. Он ко мне приходил. Он боится бунтов в дистриктах. Он думает, они не верят в нашу любовь. Китнисс ревет, нет, по-настоящему рыдает, бормоча объяснения про Президента, семью, Пита. Копить в себе все это — и дня не прошло! — Он грозил убить мою семью! — У меня тоже есть семья! Люди, которых надо защищать! — А они что?! Их кто защитит? — Хеймитч кричит не на Китнисс и не на толпу, Хеймитч кричит на себя. — Ваше дело — проще некуда! — И что же нам делать? — Улыбаться. Читать карточки, которая даёт вам Эффи, и будете жить вы долго и счастливо. Ну как, справитесь? Китнисс сдерживает новый запал истерики, но не может сдержать себя. Верно, ей кажется, что Тур Победителей закончился, не успев начаться. Верно, при всей своей браваде и максимализме, она по-прежнему остается перепуганной девчонкой, о чем Хеймитч то и дело забывал. Тяжело признавать, но с Китнисс они похожи больше, чем с собственными родными. Она его за это презирает, а он — сочувствует. Сейчас — как никогда раньше. — Вы справитесь, — притягивает он её к себе, не встречая сопротивления. — Я обещаю. Давненько Хеймитч не давал обещания, которые не мог выполнить. Но Китнисс на его плече испуганно дрожит, Пит – растерянно смотрит, а он должен быть взрослым. Насколько получается. — Теперь оба пришли в чувство и спустились вниз. Нечего мне пугать размалеванную женщину еще больше. Вместо дурацких шуток ему хочется вытрясти из Китнисс обещание рассказывать ему обо всем происходящем. Хеймитч по себе знает, что это бесполезно — сразу пойдет на попятную и закроется. Прямо как деревянная крышка на злополучный чердак за ними. Когда они спускаются, Эффи ведет себя почти как ни в чем не бывало — не считая повышенной взволнованности. Она подгоняет их в зал, говоря, что «небольшая задержка не критична», осматривает Китнисс на предмет нервозности и передает в руки стилистам замаскировать покрасневшие глаза. Хеймитч не винит Пита за то, что тот держится поодаль, пока они в уединении, но восхищается, как ловко тот преображается в возлюбленного, стоит только появиться лишним свидетелям: он уходит в гримерку вместе с ней, зная, что больше всего Китнисс мечтает остаться одна. Какого ему узнать о происходящем? — И что это было? — рука Эффи нервно показывает на захлопнувшиеся двери. Хеймитч не знает, что ей сказать. Точнее, знает, но в ближайшее время это может сделаться государственной изменой. Впрочем, Эффи это и не нужно. — Они же могли нам испортить все расписание! А банкет? Какая ужасная тема для обсуждения, это совсем не то, чем должны приветствовать Победителей! В этот момент Хеймитч вспоминает: ничто не вытравит из Эффи ее капитолийскую суть. Это взращивается годами, за один день никакого осознания не случится. От этого горько, как от полыни, и в то же время легко. Каждый год одно и то же, а он на что-то рассчитывает. Но заходя под причитания Эффи в Зал Торжеств, он находит, что и у него самого звон выстрела в ушах затихает быстрее, чем мог бы. *** Ночью Хеймитчу не спится. Он пил весь банкет, весь вечер и еще накатил в поезде. Без продыху, как полагается — все равно как вода. Утром он пожалеет об этом, но ворочаться в собственном купе невозможно. Это настолько ничего хорошего, что он начинает что-то чувствовать. Страх, пожалуй. Это слово уместно. Виски заканчивается быстрее, чем наступает рассвет. Хеймитч выбирается из купе, бредет в нутро поезда, пока светящееся табло подсказывает, что время перевалило за час ночи. Он не сразу замечает, что в ночном освещении вагон-ресторана застрял не один. Эффи притаилась в кресле, в халате с широкими рукавами, вместо парика на голове — непонятная розовая шапочка. Но даже это идет ей больше, нежели айсберг из искусственных локонов. — Ты чего не спишь? – хрипит он, покачиваясь с бутылкой в руках. — А, Хеймитч, — Эффи поворачивает к нему голову. — День тяжелый был. Хеймитч наливает виски, запахивает халат и, наконец, падает в кресло напротив, откидывая пряди волос с лица. — Воняет… Чем-то знакомым. — Это, наверное, чай. Угостили дома у Китнисс. Мне так понравилось, что миссис Эвердин дала мне эти ароматные специи в дорогу… Это как-то называется по-особенному, травяной… не припомню. — Травяной сбор. Точно. Мята. Могло бы помочь в теории от похмелья (если выпить литра два за раз), но пока он разглядывает Эффи. Без своей пышной брони из оборок и страз она выглядит маленькой и худенькой, а еще похожа на молодую женщину, пусть на губах по-прежнему лежит помада, а ресницы чересчур длинные. В привычном клоунском гриме не разобрать, но сейчас Хеймитч находит, что ей лет тридцать пять, может немногим старше. Кажется, на каких-то Играх она отмечала тридцатилетие, настойчиво его туда зазывая, и если так вдуматься — просто удивительно, что это было так давно. — Я все думаю о том человеке. На площади. Тихий голос звучит так неожиданно, что Хеймитч думает, не горячка ли его настигла. Но Эффи в самом деле это говорит, баюкая в руках изящную чашку. — По новостям сказали, что он был повинен в измене. — Новости врать не станут. Хеймитч отчаянно надеется, что сарказма в его голосе недостаточно, чтобы его в чем-то обвинить. Хеймитч не может сказать иного, все утыкано прослушкой. — Да, конечно. У Эффи дрожат губы. Хеймитчу так не хочется, чтобы этот разговор продолжался. А не будь прослушки? Хотел бы? Эффи безучастно обводит пальцем край чашки. — Главное, чтобы дети были в порядке. — Конечно будут, не глупи. Боже правый, как же легко врать не себе, это просто нечто. — Иди спать. Завтра будет важный-преважный день, — передразнивает он её привычное поведение, делая глоток из бутылки. Содержимое не жжет. Не так как очевидная правда — Китнисс из рук вон плохо изображает влюбленную девчонку, Сноу разберется с ними как только так сразу, а Хеймитч, в лучшем случае, заслужит предательский взгляд. А может и его вздернут за компанию, пока непонятно, но пофантазировать приятно. «Надо было оставить их на Арене», – звучит малодушная, но правдивая мысль. Смерть была бы быстрой. А теперь им предстоит пройти через то, через что прошел он. В лучшем случае. Его отвлекает соприкосновение фарфора о фарфор – Эффи возвращает пустую чашку на блюдце. — Будь любезен, проконтролируй поведение Китнисс, раз уж я на нее влиять не могу, — Эффи поднимается на ноги, цокая каблуками. — Больше никаких рыданий. Это будет заметно на камере. «Скажи это прям щас, когда она ревет на плече у Пита». — Упаси господь глазки подмочит и репутацию. — Это не шутки! — восклицает Эффи, заламывая руки. — Все это. Тур Победителей не может быть испорчен. Хеймитч отмахивается от нее, смачно прихлебывая вискарь. Хеймитч не видит, как Эффи на мгновение замирает в позолоченном проеме, порываясь что-то сказать. Зато он долгожданно вырубается прямиком в кресле, отчаянно не желая признавать главного: будь Эффи чуть менее капитолийкой, вряд ли бы она задержалась в сверкающем кругу ада на целых десять лет.