5. 75

— Второй Трибут от Дистрикта Двенадцать — Хеймитч Эбернети! Эффи произносит имя четко и звонко, не замечая, как перехватывает дыхание. Кажется, это ее имя сейчас назвали, ей предстоит выйти на Арену — таким адреналином окатывает ее с головы до ног. Хеймитч Эбернети — Трибут от Двенадцатого. Хеймитч Эбернети выходит на Арену. По Хеймитчу Эбернети пробил пушечный залп. — Я доброволец, — врывается в стекающий по затылку холод голос Пита. — Не глупи. Эффи не успевает опомниться, а по правую руку случается рокировка. Хеймитч пытается удержать Пита, Пит же… Поступает как взрослый мужчина. Нет, только не Пит. Его выход на сцену — три жалких шага — всаживает новую иглу под ребра. Те оказались совсем хрупкими. — Замечательно! — натянуто констатирует Эффи. — Трибуты от Дистрикта Двенадцать: Китнисс Эвердин и Пит Меларк. Её слова встречает мёртвая тишина, а сама Эффи поочередно прикладывает ладони к двум своим детям, практически ощущая, как бьются их сердца. — Ну что ж, нам осталось только… Её собственное бьется совсем неуверенно, словно она присутствует при интимном моменте, когда все зрители перед сценой поднимают левую руку в знакомом жесте. Эта неуверенность, извечно скрытая за возмущениями и брезгливостью, приезжала с ней в Двенацатый на протяжении десяти лет. Но сейчас, именно сейчас, она чувствует, как не вписывается в происходящее, насколько она здесь лишняя. А затем её настигает страх. Ведь в последний раз за подобным выпадом последовал выстрел. Но ничего такого — их просто… — Нет-нет-нет, подождите… По правилам… — Эффи растерянно лепечет, когда Китнисс уводят со сцены, затаскивая в двери под душераздирающие крики Прим и безжалостное «Правила изменились». Тишина. Эффи теряется, озираясь под сотнями взглядов, но завершает Жатву традиционным: — Счастливых вам Голодных Игр! Пусть удача всегда будет с вами! Она пытается вложить в эту фразу всю силу, но на неё по-прежнему смотрят, как на врага. — Давай-давай, идем, — Хеймитч безапелляционно подхватывает Эффи под локоть, уводя следом со сцены. — Без нас уедут и не заметят. Вперед. Эффи смотрит на него как на круглого дурака. Уедут? Без них? Такого не случится, вот уж глупости. Уж точно не без нее, она одна здесь знает все расписание. И тем не менее, почему-то ей хочется ускорить шаг, когда они пересекают внутренности здания. Они то ли следуют за миротворцами, то ли те их преследуют, уж слишком их много. Вдобавок, они так их теснят, что Эффи возмущена нарушением границ, или хотя бы пытается откопать в себе это чувство. Отчего все так неправильно? Выход, крыльцо, и их не то чтобы зашвыривают в машину, но на не привыкшей к грубости Эффи одно только неподобающее отношение рискует оставить синяки. Дверь в машину закрывают хлестко и грубо, и она впервые в жизни по дороге до вокзала молчит, не щебечет. Потупившись под шум двигателя, она тщетно пытается разложить хаос в голове по полочкам, пока Хеймитч сидит рядом, мрачный и огорошенный происходящим. А ведь она могла с ним и не ехать, приходит мысль спустя несколько мучительно долгих минут. Эффи держит руки на примявшемся платье целую вечность, пока Хеймитч не поворачивается к ней в пол-оборота. — Я так испугалась! А если бы ты! — не сдерживаясь, она закрывает лицо руками, трагично, но не прижимая — грим размажется. — Испугалась? — не понятно, как здесь можно смеяться, но Хеймитч именно это и делает после заминки. — За меня? Брось, было бы за кого. Ну сгонял бы на Игры, чего я там не ви… — Хватит! Эффи взвизгивает, и вновь сцепляет пальцы между собой. Чувствует взгляд Хеймитча, но в глаза посмотреть боится. — Мы только пережили этот тур. Поезд. Я на главном приеме познакомилась с такими людьми, у меня наконец-то расцвела карьера. А еще их свадьба. Все должно было стать… Хорошо. Почему нет? В ответ — тишина. Редкость. Хеймитчу всегда есть что сказать, отпустить похабный комментарий или грубое замечание. Но он упорно молчит и Эффи, честное слово, злится на него за это. А еще Хеймитч трезв. Долгожданное становится тревожащим. Преодолев все ухабы, они тормозят прямиком на перроне. Дверь Эффи открывает один из миротворцев, но руку подставить не спешит — попросить об услуге язык не поворачивается, то ли от сдержанности, то ли от испуга. Но платье такое капризное, а каблуки такие острые, что вылезти с сиденья как полагается не удастся. Что же… Стоит поставить ноги на неровный бетон, как рядом оказывается обошедший машину Хеймитч, подавая ей руку. Эффи берется за локоть машинально, не обращая внимания на то, насколько это на него не похоже — ей без того не по себе. Дело, верно, в пробежавшем сквозняке. Китнисс и Пит заходят в поезд без видимых проблем и все-таки Китнисс успевает бросить на Хеймитча уничижительный горящий взгляд, вероятно, рассчитывая, что ментора это как-то проберет. Хеймитча сейчас бы не пробрал даже удар ножом под лопатку, и все-таки одна деталь привлекает его внимание. За заходящей в поезд Эффи осыпаются бабочки. Это не метафора — несколько желтых крылатых опадают с примятой юбки на грубый камень, и он машинально ловит одну, слетевшую с худенького плеча. Не успевают закрыться двери, как поезд двигается с места и пространство немного дергается. Эффи покачивается на каблуках, и выглядит такой непривычно несчастной, что у Хеймитча сжимается что-то внутри. Эффи — константа в их мире. Эффи потускнела на глазах. Эффи это не к лицу. Их теснят Миротворцы, которых в поезде, кажется, больше, чем обслуживающего персонала и они следуют по коридору к своим купе. Китнисс первой ринулась в свое, скрывая слезы, и перед тем, как последовать за ней, Пит смотрит на него. И отчего-то Хеймитч знает: тот всё понимает. Куда больше чем Китнисс, чем все остальные. От этого его начинает тошнить больше, чем от спиртосодержащей ломки. — Увидимся позже? — вопрошает Эффи, проводив детей взглядом. Поезд вновь пошатывает, и Хеймитч хватает её за предплечье, мягко, как может. Упадет же. — Ты когда-нибудь навернешься с этих пыточных колодок, и подбирать я тебя не буду. Эффи разворачивается, впиваясь пальцами в его предплечье с неожиданной для нее силой (бабочка схватилась за травинку). — Вдруг… Вдруг это я виновата? Не уследила. Надо было заставлять их читать карточки. Надо было одевать по-другому, ярче. И всем-всем говорить, как они любят друг друга. Надо было столько всего сделать… Эффи продолжает лепетать, пока у Хеймитча происходит новая стадия ступора. Эффи шепчет вещи, которые за последние недели записали в измену, и он не сразу соображает, что ей нужно срочно закрыть рот, ведь как можно нести на территории Капитолия столько сумятицы. — Может, я могу что-то сделать… — Нет, — неожиданно резко говорит Хеймитч, тоном, какого она от него давненько не слышала. — Не смей. Эффи не понимает, смотрит на него во все глаза. Хеймитч тоже не улавливает, с чего вдруг в ней это прорезалось. Из-за второго круга? Миротворцев? — Ты сделала столько, сколько бы никто не смог, — почуяв ее замешательство, Хеймитч смягчает хриплый голос — Я бы точно не смог. Тебе нужно… ты веди себя как обычно, хорошо? Не надо ничего... лишнего. Это удивительно, как резко все меняется. Последние тринадцать лет он презирал, злился, насмехался, равнодушничал, испытывал ненависть по отношению к взглядам Эффи на происходящее, но как только ее мысли сдвинулись в нужном направлении — мгновенно дал заднюю. Не по своей воле, ради защиты, но какой же это чертов несусветный парадокс. — Ты тут самая собранная из нас. Все должно идти по плану, правда? Приедем мы завтра, а нас в Капитолии никто не ждёт, если ты их не прудепредишь, вот потеха-то будет. Шутка выходит не смешной и не скабрезной, её попросту нет. Лучшим подарком бы было, если бы их никто не ждал в Капитолии. Никогда. У него в руках трепещет Эффи, и Хеймитч не в состоянии допустить даже тень мысли, что он и ей не сможет помочь. Он не знает, что творится в сумбурной позолоченной голове, но когда Эффи делает два аккуратных шага назад, тон её отдаёт прохладой. — Как скажешь. Мне надо переодеться. Хеймитч изо всех сил старается кивнуть спокойно и легко, но то ли трезвость, то ли ситуация мешает. Эффи скрывается в дверях, оставляя Хеймитча наедине с тошнотой и мигренью. Те лишь прикрывали мучительную боль, жгучее разочарование, раздражение и недовольство. Он смотрит на оставшуюся в руке бабочку, настолько реалистичную, что та готова вспорхнуть с мозолистой ладони. И прячет её в карман пальто.