6. Наказание

Возможны спойлеры к Рассвету на Жатве. У Хеймитча на плечах лежит чувство дежавю: вновь Сноу, Плутарх и он находятся в одной комнате. Вместо особняка Хевенсби — подвалы Тренировочного центра. Вместо фонтана — небольшой столик, покрытый белоснежной накрахмаленной салфеткой. За стеклом изолятора, у которого они собрались — обездвиженный Цинна. — Как ваши дела, Эбернети? — спрашивает Сноу, как ни в чем не бывало поворачиваясь к Хеймитчу, который заставляет себя оторвать взгляд от кровоподтеков на разукрашенном лице Цинны. Он прикован к стулу, за спиной стоят двое охранников. За спиной Хеймитча столько же. — Игры начались с азартом, поэтому, наверное, и мои должны идти неплохо? Непонятно как ему удается складывать буквы в слова, да ещё добавлять к этому сдержанные интонации. Он избегает смотреть на Плутарха, уверенный, что как только их взгляды пересекутся, то все пойдёт совсем крахом, избегает смотреть на Цинну, остается Сноу. От витающего запаха роз у Хеймитча сдавливает дыхание. — Да, вполне приемлемо. В отличие от того, что было вчера на сцене. Надежды Хеймитча на то, что обошлось, рассыпались в прах десять минут назад, когда за ним пришли миротворцы. Теперь их всех ждет показательная порка, и все же он умудряется во что-то верить. — Впрочем, украшением шоу стало чудное платье Китнисс, выполненное руками этого мастера. Оно так… искрилось. Хеймитча придавливает к земле еще больше, когда военные за стеклом разворачивают и накидывают на Цинну черную блестящую ткань. Плутарх подаёт соответствующий жест и ткань вспыхивает таким же весёлым огнём, что развевался за плечами Китнисс и Пита во время Парада Трибутов. — Но знаете ли вы, что этот человек уже трижды подверг трибутов Двенадцатого опасности? Он утверждал, что это было синтетическое пламя, но на самом деле… И тут до Хеймитча доходит, что на Цинне все еще самая обычная, хотя и очень плотная ткань, которая рано или поздно расплавится и огонь перекинется на него. Не успевает он и шага сделать, как на плечи ложатся руки миротворцев. — Я вижу, что вы не до конца уяснили, что от вас требуется. — Что мне сделать? Что вы хотите? — быстро выговаривает Хеймитч, осознавая, что счёт идёт на секунды, подаваясь к стеклу, пока его руки заламывают за спину. — Я рассчитывал, что вы вправите им мозги. Всем. А что сделали вы? — Я не справился. — Верно. Вы совершенно не извлекаете уроков прошлого. Вы заставляете всех вокруг пройти то, через что прошли вы. Скажите, вы дурак или эгоист? Или вы специально так поступили? Пусть страдают все, раз ваша жизнь прошла совершенно никчемно. — Всё так, совершенно, вы правы. Вы всегда правы. Но этот человек, он куда достойнее меня, и любого из Двенадцатого, он же истинный капитолиец, — лихорадочно говорит Хеймитч, видя, как материал начинает стекать на пол, а на взмокшем лице Цинны проступает мучительная судорога. Руки Капитолия стискивают плечи сильнее, потому что каждая клеточка в его теле рвется помочь, а у него вновь нет ничего кроме слов. — Его талант неоценим. Это ведь излишне, он… — Вы знаете, что говорить в нужные, хотя и запоздалые моменты. А я знаю, что этот человек никогда не будет служить на благо Капитолия. Он сам мне об этом сказал. Рот Цинны раскрывается в немом крике и Хеймитч знает, что Сноу говорит правду, но не знает, как он будет с ней жить, когда огонь перебирается на Цинну и мучительно медленно, в отсутствие горючего, плавит на нем одежду, а затем кожу. Смотри, смотри получше, вспоминай, как страдали мама и Сид. — Вы знали, чем все кончится и приложили к этому все усилия. Вы казались мне умнее. Хеймитч переводит невидящий взгляд на Плутарха. На его лице, расписанном вежливостью, отсвечивают блики огня. На лице Хеймитча и близко нет той невозмутимости, его начинает трясти. — Я спрашиваю еще раз, Эбернети. Вы дурак или эгоист? — Эгоист, — хрипит Хеймитч, потому что дураки долго не живут. Как будто он не умер четверть века назад. — Вот видите, как легко извлекать уроки, — после выразительной паузы говорит Сноу, а Хеймитч чувствует проникающий в помещение запах горелого мяса. — Что же, Капитолий проследит за тем, чтобы никто более не смог навредить трибутам. А вы проследите, чтобы ваши подопечные устроили всем нам хорошее шоу. Без неприятных сюрпризов. На десерт Сноу протягивает руку к столику перед ними, убирая салфетку. От увиденного в хрустальной вазочке у Хеймитча по затылку поднимается жар, а по желудку стекает желчь. — Не желаете? Президент Сноу отправляет в рот кроваво-красную мармеладку, и у Хеймитча темнеет в глазах. *** Хеймитч сидит за столом, спрятав лицо в руки, пытаясь спрятать себя от происходящего. Початая бутылка здесь же, но на шестом глотке стало понятно, что не опьянеет и на градус. Цинна. Родительский дом. Все в огне. «Надо было их оставить на Арене», — вновь шепчет назойливый голос. «Никаких возлюбленных, двадцать три мертвых трибута, как положено, а теперь погибнут все, и это — из-за тебя». На стене жужжит огромная плазма, транслируя события Семьдесят Пятых Игр, не упуская ни минуты происходящего. Четверка лидеров в поисках воды и укрытия, вокруг темно и сумрачно. Кого он рассчитывал спасти этим жалким жестом на Арене? Себя? Ну это с успехом, Сноу не позволит ем сдохнуть за просто так. Я спрашиваю еще раз, Эбернети. Вы дурак или эгоист? Ленор Дав. Китнисс. Сид. Мама. Цинна. Финник. Бити. Мертвые и живые смешиваются в одну нескончаемую линию, пока в ушах нарастает нескончаемый звон, заменяющий ему предсмертную агонию. У Хеймитча зудит затылок, по которому ему приложили, когда он ринулся на Сноу, рассчитывая запихать хрусталь с мармеладом в горло, а потом еще и врезать изнутри. Его едва уловимо лихорадит, а на сомкнутых веках изнутри горит Цинна, и будет обугливаться следующую вечность. Цинна не питал ни малейших иллюзий и с завидным мужеством осознавал грядущие последствия. Цинна. Ленор Дав. Китнисс. Эффи. Эффи. Хеймитч отнимает руки от лица, ударяясь костяшками о столешницу, обводя взглядом помещение, в надежде на то, что пропустил яркое пятно. Ничего. Новая пугающая мысль выводит его из шока, поднимает с места и бросает в западную часть крыла — в её комнаты. Никого. — Где… где женщина в парике? — спрашивает он у выглянувшей в общую гостиную безгласой, хрипит сдавленными легкими. Та потрясенно на него смотрит, мотая головой, и Хеймитч не сомневается: сейчас он пугает её больше, чем Капитолий. Потому что он выглядит сумасшедшим, а Капитолий этим живёт. Он застывает посреди комнат, запуская руки в растрепанные волосы. Забрали. Её тоже. И Порцию. Предсказуемо, ожидаемо, ощутимо, но… Хеймитч рычит, переворачивая обеденный стол, с которого весело сыпятся столовые приборы и тарелки на четверых. Никаких четверых, теперь он один, он навсегда… — Что здесь произошло? — настигает его тоненький голосок из прошлого. Нет, из настоящего — на пороге Эффи. — Ты, — он смотрит на неё, как зверь, подбегает, хватает раньше, чем она успевает опомниться. Их маленькая мисс Совершенство, как она могла исчезнуть в такой момент? — Ты где была?! — он встряхивает её за худенькие плечики, как куклу. — Я... В Смотровой… Почему ты кричишь на меня? — попытка возмутиться заканчивается слабым вопросом. Тут он видит Порцию. Живую. Непонимающую, а может понимающую слишком много. — Ты… просто… Никогда так не делай, поняла? — Да что с тобой такое? Хеймитч думает только об одном: Порция не знает. Он не может. Он не выдержит быть гонцом для таких вестей. — Что стряслось? — спрашивает Эффи встревоженно, но совсем тихо. Как будто это поможет, как будто они не на прослушке. — Это из-за Цинны? В интонациях Порции скрывается Цинна. В её узорах на глазах виднеется его рука. Цинну забрали утром, и тогда она и виду не подала. Не то что он. — Я был… Его казнили. У меня на глазах. Вот теперь это становится правдой. Когда лицо Порции покрывает тень, когда ладонь Эффи прижимается к губам, а Хеймитч осознает, что самый благородный и достойный человек во всем Капитолии больше никогда не войдёт в эти двери. Эффи отворачивается, не показывая слез даже сейчас. Он смотрит на Порцию, не зная, как и что сказать — не умеет. Разучился. Поэтому говорит она, неслышно, одними губами. — Он знал. Когда Эффи берет себя в руки и обнимает Порцию. Хеймитч отходит к бару, вскрывая новую бутылку. Ему опять шестнадцать и он все проиграл. Потерял. В тот раз он был один, и кажется, что это было неплохо — теперь у него на руках две пестрые бабочки, которым он не может ничего сказать, кроме жалких оправданий. И даже их не говорит. Надо было съесть мармелад самому. Ещё тогда, на могиле Ленор Дав. *** — Хеймитч! Хеймитч вздрагивает, чуть не выронив бутыль, открывает глаза. По ощущениям прошло не так много времени, и он отчаянно надеется, что это был сон. Кошмар. Ведь Эффи врывается в его сон с бодрыми указаниями, а значит их ждёт важный-преважный день. — Что ты делаешь? Каблучки неумолимо приближаются и Хеймитч возводит глаза на их обладательницу. Судя по недопитой бутылке, он провалялся на диване не слишком долго. — Вставай. Эффи не спешит расплываться перед взором, поэтому он видит обновлённый слой грима, который не помог скрыть покрасневшие глаза, но явно придал духу: голос у неё привычно требовательный. — Хеймитч Эбернети, вставай немедленно! Ты что, хочешь, чтобы они все от жажды погибли? Посмотри, — она тычет в экран, на котором Китнисс утирала испарину со лба. И это неважно. — Толку-то, — глухо говорит он. — Толк в том, что там — наши дети. Хеймитч мотает головой. Смотрит на готовящихся к привалу Китнисс и Пита, Финника и Мэгз. Смотрит на перевернутый стол и разбитую посуду. — Цинна бы этого не одобрил, — дрогнувшим голосом говорит Эффи. — Ты хоть раз видел, чтобы он отлынивал от своих обязанностей? Хеймитч заходится смехом, пытаясь вытряхнуть из головы последнюю картину с Цинной, которую он видел. Он исторгает из себя хохот до тех пор, пока смех не переходит в отчаяние. Тогда Эффи садится рядом, складывая руки на юбке. Ее лихорадит и ей действительно не хватает крылышек, которые могли бы трепетать от бьющей ее дрожи. — Хеймитч, пожалуйста, — как бы Эффи не сдерживалась, по щекам вновь стекают слезы, размывая белый грим. — Я не вытащу их одна. Ни одного из. Эффи говорит про Пита и Китнисс, а у Хеймитча всплывают все остальные: Бити, Вайрес, Финник, Рубака, Джоанна, Мэгз. Все живые, жаждущие если не выжить, то спасти революцию. Все знают, на что способен Капитолий, все пошли на это, готовые отдать жизнь. Никто не знает о Цинне, и то, что знает он — не снимает ответственность за остальных. За Ампера. За Сида. Он смотрит на Эффи, которая под таким же ударом, как и все они. По меркам Сноу она пока ничего не сделала, но где гарантии, что по окончании Игр никто не пришьет ей эти самые крылья к лопаткам или не заставит танцевать в раскаленных туфельках? Мисс Стрекоза должна плясать ярче всех. Наконец, он делает над собой огромное усилие, чтобы выпрямиться. — Ты права, — он хрипит, проводя рукой по лицу с такой силой, будто порывался его с себя содрать. Цинна не отлынивал от своих обязанностей. — Как Порция? — Я дала ей немного снотворного. Она будто… Все понимает. Хеймитч кивает. Знакомое чувство. Худшее из возможных — знать, что близкий человек обречен и ждать приговора. Кто будет следующим? — Совсем я расклеился, — он пытается вытащить остатки презрения к себе и сосредоточиться на них. — Поможешь мне привести рожу в порядок? Эффи мелко кивает, сжимая пальцами пышную юбку. Хеймитч вспоминает, что он в капитолийском шмотье и вытаскивает из нагрудного кармана платок, сложенный утром ее же руками. Эффи принимает блестящую ткань, и Хеймитч грубовато стискивает ее изящное запястье. Ему смертный приговор давно подписан, но, если у них все выгорит, то ещё одно имя, выведенное розовыми чернилами, Капитолию не достанется.