Часть 2

      Мы с Дейвом оставили служебный "Эксплорер" под сенью старых красных дубов, чьи ветви были тяжелы от осеннего дождя, который прошёл вчера. Влажный, прохладный воздух был наполнен запахом мокрой листвы и сырого кирпича.       Дом Сенатора Дженкинса не был похож на показной особняк; это была резиденция со своей особой атмосферой. Старый темно-красный кирпич, безупречно ухоженный газон, обрамлённый кустами рододендрона. Всё было идеально, но не кричало о богатстве — свидетельство хорошего вкуса и высокого положения, наследия, а не внезапно приобретённого состояния.       Честно, я ожидала увидеть холодность, стальной фасад, подобный тому, что демонстрировал директор Робертс, или даже хуже. Я готовилась к неискренности, пренебрежению к моему молодому возрасту, как детектива, и даже к требованию немедленных результатов, характерному для людей такого ранга.       Наступил второй день с момента исчезновения Алекса, и мы были здесь, чтобы начать всё сначала, увидеть то, что могли упустить патрульные и другие следователи. Волнение снова накатило, и я неосознанно поправила ремешок своей сумки. Дейв, словно почувствовав моё напряжение, слегка коснулся моего локтя, когда мы поднимались по широкой каменной лестнице, ведущей к входу в дом.       — Помни, что я говорил, Минни. Не волнуйся так сильно, — прошептал он, и в его голосе прозвучало тихое ободрение.       Дверь нам открыл не помощник и не дворецкий, а сама миссис Дженкинс. Увидев её, я тут же поняла, как сильно ошибалась, думая, что встречу высокомерие и предвзятость. Это была элегантная, ухоженная женщина, но сейчас её глаза были опухшими, красными и сухими от слёз, а лицо казалось серым и измождённым от бессонной ночи. В её осанке не было и следа светской надменности, только горькая, ошеломляющая печаль, которая, казалось, давила на неё физически.       — Детективы, спасибо, что приехали, — её голос дрогнул, и она едва слышно всхлипнула.       — Пожалуйста, проходите.       Внутри дом был тёплым и уютным, с лёгким запахом старого дерева и свежей выпечки, но сейчас казался пустым и слишком тихим. Свет был приглушён, словно даже дневной свет был слишком резок для их горя.       Сенатор Дженкинс ждал нас в просторной гостиной. Он был не в строгом костюме, а в просторных тёмно-синих брюках и тяжёлом кашемировом свитере. Он сидел на диване, ссутулившись так, что казался старше своих лет, и держал в руках фотографию.       — Детективы, — его голос был глухим и надломленным.       — Я готов ответить на любые ваши вопросы. Мы ничего не скрываем.       Почувствовав их искреннее, почти осязаемое горе, я мгновенно отбросила мысли о том, что родители Алекса могли что-то недоговаривать о его исчезновении. Они переживали не просто печаль — это была раздирающая, сырая боль. Я заметила, как мать Алекса непроизвольно прижала ладонь к груди, в том месте, где, как говорят, находится душа, и по её лицу прошлась судорога. И в этот момент, глядя на неё, я почувствовала, как эта боль отразилась во мне, как внезапный спазм, сдавивший рёбра. Воздух стал вязким и тяжёлым, словно я дышала её отчаянием.       Эти люди действительно страдали. И это придало мне новую, острую, почти мучительную тревогу и ответственность. Исчез Алекс не потому, что он был сыном сенатора, а потому, что он был их сыном. Я физически ощутила вес этой истины. Это больше не было просто делом в папке, это стало чем-то личным, давящим. Я, Мэри Эллен, детектив, должна была найти его. И это чувство было не просто профессиональным долгом — это было глубокое, инстинктивное обязательство перед этой страдающей женщиной,       Дэйв, как старший по званию и более опытный, взял на себя инициативу в начале разговора, его голос был низким, серьёзным, но не лишенным тени сочувствия.       — Мистер Дженкинс, мы знаем, что с вами уже неоднократно беседовали. Но мы хотим всё проверить ещё раз, сфокусироваться на том, что могло быть упущено, — Дэйв сделал акцент на последнем слове, глядя прямо в глаза сенатору.        — Мой коллега, детектив Харрис, поговорит с вами о последних контактах Алекса.       Дэйв кивнул высокому, строгому детективу Харрису из Отдела по борьбе с преступлениями против несовершеннолетних. Харрис, мужчина с каменным лицом и выправкой бывшего военного, молча занял кресло напротив сенатора, положив на колено небольшой, потертый блокнот. Его поза говорила о полной сосредоточенности, его глаза сканировали сенатора с клинической беспристрастностью.       — А я попрошу детектива Мэри Эллен немного поговорить с миссис Дженкинс. Мэри Эллен, — Дейв повернулся ко мне и впервые за сегодня улыбнулся, в его взгляде сквозило личное одобрение и доверие, которые были понятны только нам двоим, словно негласное подтверждение: ты справишься.       — Она наш лучший специалист в отделе, когда дело доходит до деталей, незаметных сразу.       Я почувствовала, как тепло разлилось по моему лицу от его неожиданной публичной похвалы, но тут же одернула себя, принимая его доверие как профессиональный вызов. Мое внимание тут же переключилось на миссис Дженкинс, которая выглядела изможденной.       Мы отошли в другую часть роскошной гостиной, к большому панорамному окну, из которого открывался вид на осенний парк, окрашенный в меланхоличные оттенки. Этот небольшой разрыв в пространстве, отделенный десятком шагов от мужчин, создавал ощущение особой атмосферы, отделяя наш разговор от более формальной, протокольной беседы Дэйва и Харриса.       — Миссис Дженкинс, мне очень жаль, что вам приходится через это проходить, — начала я, говоря тихо, почти шепотом, полностью отбросив официальный служебный тон. Я позволила своему голосу звучать максимально человечно.        — Мы приложим все усилия, чтобы найти Вашего сына, — Я выдержала небольшую паузу, давая ей возможность принять это сочувствие.       — Я хочу спросить вас об Алексе. Какой у него характер? Какие привычки? Есть ли друзья или, может быть, кто-то, кто ему нравился, о ком вы, возможно, ничего не знаете?       Миссис Дженкинс с трудом сдержала слезы. Она прижала ладонь к груди, как будто пытаясь удержать бьющееся сердце.       — Он… он совсем не избалован, поверьте. Добрый, дисциплинированный, всегда старается оправдать наши ожидания. Всегда.       — И у него это прекрасно получается, — мягко продолжила я, стараясь не спешить.       — Мы беседовали вчера о Вашем сыне с директором школы. Алекс отличник, преуспевает в спорте дружелюбный. Но семнадцатилетние подростки часто не показывают родителям все свои проблемы. Мы ищем что-то, что не связано с учебой. Что-то, что было его личным, тайным. Подумайте, пожалуйста, еще раз. Самая незначительная деталь. Что-то, что в последнее время было нехарактерно для Алекса. Что-то, что Вы, как мать, чувствовали, но списали на усталость. Материнская интуиция никогда не ошибается, миссис Дженкинс.       Мои слова, похоже, натолкнули её на какую-то мысль. Миссис Дженкинс провела дрожащей рукой по щеке, стирая набежавшую, едва заметную слезу. Она глубоко, прерывисто вдохнула.       — Вы правы. Вчера вечером я говорила об этом с мужем. Последние две недели, когда он приезжал на выходные, он был очень… замкнутым, а это непохоже на него. Он всегда открытый, делится планами, даже самыми незначительными. Я все думала, что это просто предэкзаменационное напряжение.       Она сделала паузу, ее взгляд блуждал по парку за окном, словно пытаясь найти там образ сына. И внезапно ее взгляд прояснился, сфокусировавшись. Эта деталь, казалось, была самой нелогичной в контексте его исчезновения, но именно ее разум выделил из всего потока тревоги.       — Он все время читал последние дни.       Я вопросительно подняла бровь, наклонив голову, поощряя ее продолжить.       — Он обычно читает… в телефоне или планшете. Электронные книги, научные статьи для своих проектов, новости. А тут я обратила внимание, — ее голос наполнился тихой, почти испуганной уверенностью.        — Он все время читал старую, бумажную книгу. Я даже спросила, что это. Он сказал, что это "просто старая поэзия", и быстро убрал её. А ведь обычно он все читал с планшета или телефона. Я подумала, что он, может быть, нашел ее в школьной библиотеке… но это было так странно для Алекса. Он ведь "цифровое поколение". А тут... просто книга.       Я почувствовала, как по моей спине пробежал холодок. Незначительная деталь, не связанная напрямую с побегом или преступлением, но в таком деле нет мелочей.       Дейв, оставив сенатора с Харрисом, подошел к нам. Он не стал перебивать, а просто встал рядом, его высокая фигура излучала спокойную сил. Он внимательно слушал последние фразы миссис Дженкинс. Я встретилась с ним взглядом. Ему не нужны были слова. Он видел мою реакцию — напряженное внимание и легкое расширение зрачков.       — Что-то нашли, Мэри Эллен? — спросил он тихо.       — Книга, — ответила я, не отрывая взгляда от миссис Дженкинс. Я хотела       — Кажется, Алекс не хотел говорить, почему она так важна для него, — закончила я, отводя взгляд от миссис Дженкинс.       Дейв мгновенно кивнул. В его глазах вспыхнул тот самый теплый, серьезный огонек, который я видела в машине. Он уже знал, что это наша зацепка.       — Миссис Дженкинс, мы благодарим Вас за эту информацию. Это очень важно. Скажите, книга находится здесь, дома? — спросил Дейв, его тон был предельно деловым.       Миссис Дженкинс покачала головой, нервно сжимая руки.       — Точно нет. Алекс не расставался с ней. Он привозил ее сюда на выходные, и я проверила несколько раз его комнату — книги нет. Он забрал ее обратно в школу. Я уверена.       Дейв посмотрел на меня, и мы поняли друг друга без слов. Книга, которую подросток предпочел цифровым носителям, которую он прятал и с которой не расставался, могла быть зацепкой.       — Пожалуйста, опишите ее нам максимально точно, — попросила я, доставая свой блокнот.       — К сожалению, я не увидела название и автора, — сказала Миссис Дженкинс, прикладывая палец к виску.        — Но помню, что она была такого глубокого темно-синего цвета, чуть потрёпанные страницы, и, что странно, довольно большого размера. Не карманный формат. Я подумала тогда: зачем носить такое громоздкое издание?       Дейв и я обменялись взглядами. Книга большого формата. Это действительно было нелогично для тайного предмета, который легко можно было заменить электронной копией.

***

      Комната Алекса в кампусе частной школы встретила нас ледяным молчанием. Она выглядела точно так же, как во время нашего вчерашнего визита, — идеально. Ничего подозрительного. Наши коллеги, конечно, уже осмотрели комнату, но они искали наркотики, оружие, или улики, указывающие на побег — деньги, записки. Обычная, не представляющая ценности, книга поэзии просто не попала в список приоритетов.       Мы надели перчатки. Я подошла к письменному столу, а Дейв снова осматривал шкаф, где криминалисты складывали изъятые вещи. Я снова подошла к книжному шкафу, на этот раз сосредоточившись не на корешках книг, а на глубине полок, туда, куда не дотягивался поверхностный взгляд. Все учебники стояли ровно. Слишком ровно.       Я начала выдвигать ряд учебников: первый, второй, третий. Мои пальцы коснулись чего-то мягкого, похожего на переплёт. За ними, прижатая к самой стене, находилась она. Довольно большая, истрепанная, книга в темно-синем тканевом переплете. На корешке я увидела тиснение — Уэсли. "Сборник стихов."       Сердце забилось быстрее. Мы не искали ее среди очевидных улик; наши коллеги при предыдущих осмотрах тоже; мы искали ее по интуиции и свидетельству матери.       Дейв подошел и, не говоря ни слова, взял книгу за края. Его взгляд встретился с моим — там была гордость, но сейчас она уступила место предельной сосредоточенности. Он осторожно открыл ее.       Практически сразу из книги выпала крошечная, тонкая полоска бумаги, словно вырезанная из старой, пожелтевшей газеты или просто вырванная. Дейв поймал ее, не дав упасть на пол. Это был не библиотечный корешок, а просто кусок бумаги, на котором был написан пятизначный номер: 30874.       Мы стали осторожно листать страницы, работая в перчатках, чтобы не нарушить потенциальные улики. Примерно на середине книги, на странице со стихотворением, были четко, но аккуратно, подчеркнуты карандашом строки: "...нас ждет внизу уютный и тихий приют, там маяк бросает свой последний свет..."       — "Уютный и тихий приют. Маяк. Последний свет", — медленно произнёс Дейв.       — И номер. Это не просто поэзия, Минни. Это послание.       Он осторожно поместил книгу и полоску бумаги в отдельные герметичные пакетики для улик, запечатав их.       — Кажется, книга была важна Алексу. Это его личное, закодированное послание, — он поднял глаза, и его голос стал жестким и профессиональным.       — Эту книгу и бумажку нужно немедленно отправить в лабораторию. Они должны проверить ее под УФ-светом — посмотреть, нет ли там невидимых чернил, собрать все отпечатки пальцев и, самое главное, начать работу с этим номером. Это может быть телефон, код, или, что вероятнее, какой-то шифр.       Мы покинули кампус частной школы поздним вечером. Осенняя темнота была густой и чернильной, а воздух — холодным, пробирающим до костей. Я почувствовала, как усталость, которую я старалась игнорировать последние несколько часов, обрушилась на меня всей своей тяжестью. Мои веки были тяжелыми, а в голове эхом отдавались обведенные в книге строчки.       Дейв повел меня к своему служебному внедорожнику, который выглядел внушительным и неприступным в свете фонарей.       — Нужно узнать результаты проверки его телефона и планшета. Вдруг там есть важная информация, — сказала я, потирая виски, пытаясь отогнать дремоту.       — Да, ты это сделаешь, — Дейв открыл пассажирскую дверь, жестом приглашая меня сесть.       — Но не сейчас.       — Дейв, я сама доберусь. Я вызову такси, — я вяло возразила, чувствуя, что моя сумка с папкой слишком тяжелая.       Он даже не повернулся, открывая дверь со стороны водителя.       — Садись, Минни, — это было не приглашение, а тихий, не терпящий возражений приказ.       Я слабо вздохнула и послушно забралась внутрь, мгновенно ощутив тепло, контрастирующее с уличным холодом. Спустя пару минут мы ехали по темному, почти пустому шоссе. Я прижала к себе сумку, в которой лежала моя папка с личными записями по делу.       Мы проехали несколько кварталов в полном молчании, нарушаемом лишь тихим шумом шин. Внезапно Дейв съехал на парковку небольшого круглосуточного маркета, его неоновая вывеска бросала бледный голубоватый свет на мокрый асфальт.       —Посиди. Мне нужно кое-что забрать, — сказал он, выходя из машины, даже не заглушая двигатель.       Я не успела даже спросить, что именно ему нужно забрать. Я прикрыла глаза, и эти десять минут, когда он был снаружи, показались блаженным сном, балансирующим на краю сознания.       Дейв вернулся, и вместе с ним в машину ворвался поток холодного воздуха и запах теплой, готовой еды — смесь соуса, пряностей и горячего кофе. Он поставил передо мной бумажный пакет, из которого виднелся стаканчик с горячим кофе и завернутый контейнер.       — Что это? — спросила я, недоумевая.       — Ужин, — ответил он, снова включая передачу.       — Ты не ела с обеда.       — Я не… — я попыталась протестовать, считая, что могу работать без перерыва.       — Я знаю, что ты нервничаешь, — Дейв прервал меня, его тон был привычно ворчливым, но в этих интонациях звучала привычная забота.       — Ты хочешь спасти этого парня, я знаю. Но послушай меня, Минни. В нашей профессии нужно уметь сохранять ресурс. Нельзя работать на износ. Ты не можешь найти пропавшего человека, если сама будешь на грани обморока. Поешь, когда приедешь домой.       Он не смотрел на меня, его глаза были прикованы к дороге, но я чувствовала его внимание. Эта его привычка заботиться обо мне через напускную строгость и заботу всегда трогала меня больше, чем любые комплименты. Я впервые за день почувствовала, как сильно хочу есть.       — Спасибо, Дейв, — я взяла горячий стаканчик.       — Угу, — кивнул он в ответ.       Тепло кофе, тихий гул двигателя и покачивание машины действовали как колыбельная. Я начала пить кофе, и не заметила, когда полностью отключилась. Открыла глаза я уже тогда, когда Дейв слегка тронул мое плечо. Мы стояли на парковке возле моего дома. Я проспала всю дорогу, крепко сжимая в руках пакет с едой и пустым стаканчиком.       — Идем, соня.       Он вышел, чтобы открыть мне дверь, и протянул руку за пакетом.       — Отдохни. Утром будет много информации, которую нужно обработать. Я сообщу тебе, как только придут первые результаты из лаборатории.       — Хорошо, Дейв, — я вышла из машины.       — Спокойной ночи. И спасибо.       Он кивнул, его фигура была темным силуэтом на фоне тусклого света фонаря.       — Береги себя, Минни.       Тепло и тишина квартиры мгновенно обволокли меня. Усталость тяжелым грузом осела на плечах, но, пройдя на кухню, я почувствовала, как острые углы этого дня начинают притупляться. Это было так похоже на Дейва: не громкие слова, а тихая, осязаемая забота. Он заметил мою нервозность еще утром. Он всегда понимал моё состояние видел меня. Я доела последний кусочек, насладившись моментом покоя, и, едва приведя себя в порядок, постаралась поскорее заснуть. Но стоило мне приблизиться к границе сна, как сквозь туман дремоты проступило нечто навязчивое. Мысли о Дейве и его заботе сменились мрачной загадкой. Моей последней мыслью, прежде чем сознание полностью покинуло меня, был этот странный, навязчивый шифр. Я видела во тьме комнаты темно-синий переплет и обведенные карандашом строчки, которые всплывали из памяти, как масляное пятно: "..нас ждет внизу уютный и тихий приют, там маяк бросает свой последний свет... Приют... Маяк... 30874."